Джон Варли
Демон

Гея – 3

OCR Библиотека Старого Чародея http://www.oldmaglib.com/
«Варли Д. Демон»: Азбука, Терра — Книжный клуб; 1999
ISBN 5‑300‑02074‑5
Оригинал: John Varley, “Demon”, 1984
Перевод: Михаил Кондратьев

Аннотация 

Живая планета Гея теряет рассудок, и Сирокко вынуждена объявить ей войну. В результате для всех обитателей планеты Сирокко становится Демоном.

Джон ВАРЛИ
ДЕМОН

ГРЯДУТ АТТРАКЦИОНЫ

Дислокатор первым оказался в долине. Подобно большинству генетически скроенных Геей существ, пола дислокатор не имел. Не имел он также рта и органов пищеварения. Зато обладал парой глаз‑синемаскопов и великолепным чувством пространства.
Грохоча над долиной продолговатым несущим винтом, дислокатор завис и медленно повернулся. Под двадцатиметровыми утесами он заприметил стремительную речушку. Над утесами лежало достаточного размера плато, а окольцовывали плато деревья, более чем подходящие для нужд приближающейся бригады. Дислокатору стало приятно — вроде как котенку, нашедшему блюдечко с молоком. Вот оно, место.
Дислокатор принялся летать над деревьями, опрыскивая их половым аттрактантом. Закончив с этим, он несколько раз прошел над плато, рассеивая споры. Наконец, уже начиная чувствовать усталость, приземлился на краю плато. Несущий винт усох и отвалился. Тяжело перебирая длинными оперенными ногами, дислокатор обошел всю площадку по кругу, останавливаясь каждые сто шагов, чтобы торчащим из брюха длинным острием всадить в землю семя.
Уже из последних сил он добрел до леса и там издох.

Двадцать оборотов спустя все плато покрылось кустами в метр вышиной. А вокруг площадки поднялись деревья‑осветители, уже достигшие двадцати метров в вышину и разраставшиеся в темпе два метра за оборот.
Через сорок пять оборотов после смерти дислокатора прибыла головная партия плотников, грузовиков и виноделов. Плотники были бесшерстными животными размером с медведей гризли, совершенно одинаковыми, если не считать зубов — поразительно специфичных. У одних были бобровые резцы, способные в десяток‑другой укусов перегрызть ствол дерева. У других — единственный торчащий зубец двух метров в длину, зазубренный с одного боку и способный выпиливать брусья и доски из сырой древесины. Попадались плотники с трапециевидными зубами. Эти могли обкусывать на концах досок «ласточкины хвосты» для дальнейшей состыковки. Еще были плотники с зубами‑сверлами. Энергично крутя головами, они лихо рассверливали пазы.
В Гее команда из сорока плотников звалась профсоюзом.
Все плотники имели вполне человеческие руки — не считая того, что каждый палец заканчивался ногтем, отвечавшим различным потребностям. Ладони были столь же неповторимы, что и отпечатки человеческих пальцев. Некоторые — твердые и мозолистые, некоторые — рифленые и шагреневые, другие же — гладкие, как протирочная тряпочка ювелира. Такими ладонями плотники могли наждачить и полировать дерево до зеркального блеска. Расстояние от конца большого пальца до конца мизинца было у всех плотников совершенно одинаковое — пятьдесят сантиметров.
Уже через несколько оборотов начали вырисовываться сцены, киносъемочные павильоны, архивные здания и десятки часовен.
Виноделы были одноцелевыми тварями. Занимались они лишь тем, что прибывали на место и принимались пожирать гроздья мелкого белого винограда. Говоря откровенно, растение, отращивавшее ягоды, никаким виноградом не было, однако плоды его во всех отношениях были виноградинами. Пожрав весь виноград, виноделы впадали в спячку, от которой уже не пробуждались. Но через тридцать оборотов из них можно было разливать превосходное белое шабли.
Грузовики отличались и от плотников, и от виноделов. В то время как плотники глаз особо не резали, грузовики откровенно выделялись своей причудливостью.
Походили они на бегемотов, но были при этом впятеро крупнее слонов. Не иначе как сухопутные киты на шести ножищах, толщины которых только‑только хватало, чтобы держать массивные тела в низкой гравитации Геи. Троица грузовиков прибыла в долину и сразу взялась уминать растения, выросшие из спор дислокатора.
Растения эти были весьма разнообразны. И каждый вид отправлялся в отдельный желудок. Грузовики располагали одиннадцатью автономными наборами пищеварительных органов.
Очистив поле, грузовики отошли к его краю и повалились там, сонные как виноделы. Ножищи их начали отсыхать, а потом животные превратились просто‑напросто в пухлые пузыри с несколькими рядами сосков ошеломляющего разнообразия форм и расцветок. Но свои пасти грузовики еще недолго сохраняли. Когда строительство завершится, каждому из них предстоит сожрать целый профсоюз плотников.
Предприятия Геи неизменно отличались своей опрятностью.

Все воистину закрутилось‑завертелось, когда с неба посыпалась производственная бригада.
Там были орды шустрых маленьких болексов, безмозгло устремляющихся во все стороны и бесплодно стрекочущих, — слишком тупых, чтобы осознать необходимость перезарядки. Потом болексы все‑таки заприметили грузовиков и принялись биться за место у соска — совсем как поросята под боком у усталой свиньи. Возбужденные крики их разносились повсюду как звонкое «пик! пик! пик!»
Сразу за болексами появились аррифлексы, сопровождаемые продюсерами, а за ними — вальяжные панафлексы, каждый со своим исполнительным продюсером. Производительные особи держались поодаль. Им нечего было делать, пока их симбиоты от фотофауны объедались нитратом серебра, пироксилином и другими реактивами, причем каждое вещество отправлялось в соответствующее вместилище. Все продюсеры выглядели весьма похоже — не считая размера. Исполнительные, например, были самыми крупными и единственными, у кого имелся голос. Время от времени, вовсе не входя с другими ни в какое общение, кто‑то из них покряхтывал: «хрум, хрум».
Пока болли, арри и панны продолжали насыщаться, на площадке стали показываться и другие члены бригады, которые ловко уворачивались от плотников, фигурными ногтями накладывавших завершающие штрихи на свою работу. Слышалось гоготание двадцатиметровых микрофонных журавлей, что проталкивались через весь хаос, подобно напыщенным аистам. Группы хватов и ходунов быстро рассыпались по сторонам, направляя остальных на свои рабочие места. Художники отсасывали у грузовиков протраву и краски, а затем развозили их по голой древесине своими длинными пористыми хвостами. Прибывали слоны, тащившие за собой грохочущие тележки, полные костюмов, бутафории, ковров, косметики и передвижных гримерных. Слоны были самые настоящие, земные, происходящие от импортированного поголовья. В гейской гравитации слоны вовсе не топали и не громыхали — они гарцевали, гибкие и игривые, как кошки.
Преисподняя обретала очертания.

Гуманоиды, андроиды, гомункулы и немногочисленные люди проводили генеральные репетиции, подавая всем знаки о том, что недолго осталось ждать появления самой Госпожи Режиссера.
Некоторые из человекоподобных и людоформных гибридов были рабочими, другие — просто статистами. Тут и там шаркали пятками немертвяки, от которых, казалось, отшатываются даже самые безмозглые отродья. Очень малую часть бригады составляли звезды. Вот на площадку с огнем в безумных глазах ворвался Лютер и сразу отвел своих апостолов в свободную часовню. Бригем и его братия разъезжали на конях, отыскивая храм, еще для них не подготовленный. Начались взаимные упреки и вспышки гнева. Была там и Мерибейкер, а также Элрон. Ходили слухи, что где‑то неподалеку шляется Билли Сандей, а быть может — даже и Кали. Фестиваль намечался грандиозный.
Когда все болексы, аррифлексы и панафлексы закончили со жратвой, к каждому пристал соответствующий продюсер, и дальше пара двинулась как единое целое. Подобно продюсерам, представители фотофауны были так похожи, что один запросто сходил за модель для остальных — опять‑таки не считая размера. Самым важным у панафлекса был размер его единственного стеклянного глаза, а также ширина вытянутого по горизонтали заднего прохода, составлявшая ровно семьдесят миллиметров.
Панафлекс имел одно‑единственное побуждение — снять кадр. Чтобы снять кадр, он готов был пойти на что угодно — взлететь на вертолете, повиснуть на журавле, спуститься в бочке по водопаду. Его немигающий глаз решительно на все смотрел с вожделением, и, когда он был готов, он снимал кино. Где‑то в его внутренностях нитроклетчатка, камфара и другие малоприятные вещества под приличным давлением вступали в реакцию, образуя непрерывную полоску целлулоида. Эта полоска затем покрывалась фотореактивами, превращаясь в цветной негатив. Двигаясь позади глаза панафлекса, полоска экспонировалась по отдельным кадрам при помощи аналогичного объективу костномышечного механизма, который вряд ли показался бы Эдисону чем‑то новым и экзотическим.
Верхом на панафлексе, задом наперед, ехал продюсер, готовый тут же сожрать появляющуюся из заднего прохода пленку. Такие действия, разумеется, предполагали тесный контакт во избежание засветки. Всегда жадного до пленки продюсера это, впрочем, не обескураживало. Заглатывая пленку, продюсер проявлял ее и закреплял.
После дальнейшего испражнения отснятый материал появлялся на свет полностью готовым для проектора. Потому‑то собственно продюсера в Гее так и называли.

Прошло шестьдесят оборотов с тех пор, как первичный дислокатор обнаружил площадку и нашел ее подходящей. Фляки и бряки возвращались из вылазок в леса, груженные славной добычей. Эти существа представляли собой подобия обезьян — два вида из немногих хищных особей, когда‑либо созданных Геей. Хищники у нее как‑то не получались. Бряку, к примеру, тяжко пришлось бы в африканских джунглях. Но в Гее большая часть фауны не очень умела спасаться бегством — просто потому, что на них не было хищников. К смехачам, главному источнику мяса, не было необходимости подкрадываться — они никуда не убегали. Более того — их даже не приходилось убивать. Мясо можно было просто срезать длинными полосками, не нанося смехачу никакого ущерба.
Множество смеховых антрекотов шипели на сковородах в здании буфета, готовилась первая грандиозная трапеза. Затем кушанье разнесли по длинным столам, на которых уже были расставлены на белоснежных скатертях хрустальные кувшины шабли. Мертвая тишина опустилась на площадку — все ожидали прибытия Геи. Тишина эта нарушалась только возбужденным пиканьем болексов, расталкивавших друг друга в поисках более выгодного ракурса.
И вот земля задрожала. Гея шла по лесу. Собравшиеся жрецы почтительно загудели, когда ее голова показалась над верхушками деревьев.
Гея была пятнадцати метров ростом. Или, как она предпочитала выражаться, «полета футов, да два, да голубые глаза».
Глаза у этой платиновой блондинки и впрямь сияли голубизной, хотя за парой солнцезащитных очков — крупней которых на свет не производилось — их было не видно. Голубой была и холщовая ткань ее платья, которой вполне бы хватило, чтобы оснастить парусами испанский галеон. Платье это, по колено длиной, Гее скроили мастера по изготовлению палаток. Каждый ее мокасин вполне можно было спускать на воду в качестве каноэ. Лицо и фигура богини имели поразительное сходство с Мэрилин Монро.
Выйдя на опушку, Гея помедлила, желая оглядеть своих подданных и плоды их трудов. Наконец она кивнула: подходяще. Прожекторы деревьев‑осветителей обратились на богиню — и ее массивные губы разошлись в улыбке. Обнажившиеся белоснежные зубы скорее напоминали куски кафельной плитки. Со всех сторон послышалось восторженное стрекотание болексов и аррифлексов.
Специально для Госпожи Режиссера было выстроено кресло. Оно угрожающе заскрипело, когда Гея в нем расположилась. Все ее движения казались замедленными. На то, чтобы моргнуть глазом, уходила чуть ли не секунда. Впрочем, панафлексы владели фокусом с подкруткой, отчего казалось, что богиня движется с нормальной скоростью, в то время как ее приспешники суетятся будто муравьи.
Позади Геи по приставным лестницам взобрались костюмеры, вооруженные огромными расческами, бидонами лака для ногтей, банками туши для бровей и ресниц. Богиня не обращала на них внимания; в их задачу входило предвосхищать ее движения — с чем они далеко не всегда справлялись. Гея смотрела на воздвигнутый перед ее креслом громадный экран.
Все было готово к открытию передвижного кинофестиваля Преисподней. Деревья‑осветители померкли, отключились; в долине стемнело. Гея откашлялась — будто завелся дизельный мотор — но, когда она заговорила, ее высокий голос звучал вполне женственно. Очень громко, но женственно.
— Поехали, — сказала она и махнула рукой.

КИНОХРОНИКА

Общеизвестно, что Пятая мировая война началась в дефектной матрице молекулярной цепи, изготовленной в двадцатом столетии и помещенной во вновь смонтированный компьютер управления огнем в четырех милях под горой Шайенн, что в штате Вайоминг.
Расследование в конечном счете привело в квартиру Джейкоба Смита, тридцати восьми лет от роду, прихожанина храма 3400, из Солт‑Лейк‑Сити. Именно Смит тестировал ту самую ММЦ и разрешил поместить ее в произведенный «Вестерн‑Биоэлектрикс» электронный мозг номер XX «Архангел». Архангел тогда заменил устаревший номер XIX в оборонном комплексе Ново‑реформированных территорий «Святых наших дней», более известных как Нормандские Земли.
История эта была столь же сомнительна, что и рассказ о попе и его собаке. Однако она просочилась к бойкому молодому репортеру одной из всемирных новостных сетей, где в конечном итоге стала гвоздем специального вечернего выпуска «Пятая мировая война: День третий». На День пятый имя Джейка Смита снова появилось в сводке новостей, когда толпа линчевателей выволокла его из полицейского управления и повесила на фонарном столбе у Храмовой площади, менее чем в тридцати метрах от статуи другого знаменитого Смита, в родственной связи с повешенным, впрочем, не состоявшего.
В День шестнадцатый гвоздем выпуска новостей стали дебаты историков, которые славно порезвились, выясняя, следует ли именовать текущие неприятности Третьей мировой войной, Четвертой, Пятой, Четвертой ядерной или Первой межпланетной.
Были веские причины подчеркивать ее межпланетный характер, ибо в первые дни некоторые лунные и марсианские поселения поддержали ту или иную земную клику, и даже кое‑какие колонии Ла‑Гранжа стали осторожно, на цыпочках, приближаться к сфере внешней политики. Но ко времени повешения Джейка Смита все внеземники уже объявили нейтралитет.
В конце концов решение было принято в одной из контор на Шестой авеню города Нью‑Йорка, что в Восточной капиталистической конфедерации. Принял его сетевой аналитик по логотипам. Круглосуточные арбитроны на цифре V оказались резко положительными. V выглядела весьма сексуально и могла символизировать Победу, так что получалась все‑таки Пятая мировая война.
Назавтра Шестая авеню была стерта с лица Земли.

Всемирные коммуникации восстановились. К Дню двадцать девятому все по уши погрузились в обсуждение одного вопроса: «Уже ТО САМОЕ или еще нет?» Под «тем самым» имелся в виду Холокост, Четвертый Всадник Апокалипсиса, последняя война, истребление рода человеческого. Вопрос был непростой. Никто не хотел твердо склоняться на ту или другую сторону, помня дурацкий вид тех, кто верещали о Каре Господней во время всплеска Пшик‑войны. Однако все сети клятвенно обещали первыми сообщить новости.
Тот факт, что вся каша заварилась из‑за какой‑то поломки, никого не удивил. Удар Нормандских Земель по Бирманской Империи был очевидной ошибкой. Противники не имели ни малейшего повода для недовольства друг другом. Но вскоре после аварии ММЦ в Вайоминге у бирманцев появилась масса причин для праведного гнева.
Спутник «Дебилло‑VI», находясь на околоземной орбите, начал операцию где‑то над Тибетом, фукнул в пятидесяти милях над Сингапуром и приступил к противозенитным маневрам. Все шесть боеголовок повлекли за собой приличные разрушения, а им предшествовали двадцать аналогичных на вид, но совершенно безвредных фуков, призванных отвлечь на себя противоракеты и лазеры. Бирманский компьютер едва успел разглядеть налетающую орду. Он решил, что «Дебилло‑VI» намеревается произвести наземные взрывы как минимум в двенадцати точках. Примерно в тот же момент, когда машина родила это решение, десятимегатонные боеголовки рванули в тридцати милях над провинцией Новый Южный Уэльс. Последовавший выплеск гамма‑лучей породил электромагнитную пульсацию, или ЭМП, которая разом вырубила все телефоны, телевизоры, трансформаторы и электрические машинки для стрижки баранов, а также вынудила канализационную систему города Мельбурна дать обратный ход.
Бирманский монарх был мужчина вспыльчивый. Советники указали ему на то, что, если Солт‑Лейк‑Сити и впрямь вознамерился развязать войну, за применением тактики ЭМП должно непременно последовать вторжение. Но во время дебильной атаки монарху как раз случилось застрять в Мельбурне. Там ему было не до смеха.
Через два часа город Прово в штате Юта обратился в груду радиоактивных обломков, а бонневильский Фансити просто исчез с лица Земли.
Этого было недостаточно. Бирманский монарх всегда с трудом отличал одну западную религию от другой, так что счел за благо пульнуть на всякий случай ракетку и в город Милан, что в Ватиканских Штатах.
Совет пап состоялся в соборе Святого Петра. Не в том старинном, который снесли, чтобы освободить место жилому кварталу, а в новом, на Сицилии, сплошь из стекла и пластика. Пять суток шли дебаты, пока папа‑спикер не вышла, наконец, объявить папскую буллу. Одновременно в сторону Бангкока полетела боеголовка «Михаил Архангел».
Одного, впрочем, папа Элайн не объявила: в булле не содержалось другой выражавшей дух всего совещания резолюции, предложенной вице‑папой Ватанабе.
— Если уж мы собираемся долбануть БИ, — опустив глаза долу, сказала тогда Ватанабе, — почему бы тогда «нечаянно» не отправить сладкий гостинец и этим засранцам из БКР?
Так что вскоре надземный взрыв мощностью в одну мегатонну сровнял с землей Бангкок, а второй «Михаил Архангел» угодил в предместья Почефструма, что в Бурской Коммунистической Республике. Не имело большого значения, что изначально ракета летела на Йоханнесбург.

Итак, ПМВ, как ее вскоре стали обозначать, раскачивалась взаимными репликами, а все тем временем ожидали, когда же одно из государств разродится той глобальной плюхой, которая на салютах и фейерверках известка как коронный номер. Номер этот должен был заключаться в запуске плотной волны ракет, нацеленных на укрепленные позиции, населенные пункты и источники природных ресурсов, куда затем последовали бы бактерии чумы и смертоносные химикалии. В самом начале войны наций, религий, политических партий и прочих клубов по интересам, способных на подобные номера, насчитывалось ровно пятьдесят восемь.
Однако, вопреки ожиданиям, бомбы все продолжали падать в темпе одна штука в неделю. Поначалу заваруха развивалась по принципу «каждый за себя». Но уже через три месяца стали складываться союзы — причем удивительно традиционных очертаний. В выпусках новостей одну сторону стали именовать капиталистическими свиньями, а другую — коммунистическими крысами. Нормандцы и бирманцы, как ни странно, в конце концов оказались на одной стороне, в то время как Ватикан — на другой. Появились еще и дебоширы — у репортеров для всего находились названия — которые время от времени высовывались и давали тому или другому гиганту по яйцам. Но в целом война вскоре стала напоминать ту забаву, что так полюбилась русским во время Первой атомной. Налимонившись водкой, два коммуниста принимались хлестать друг друга по мордасам, пока один из них не падал.
Рекорд такого поединка был установлен в 1931 году, когда товарищи мордовали друг друга в течение тридцати часов. Рекорд этот так никто и не побил.
При средних темпах в одну пятимегатонную бомбу в неделю — примерно по килотонне в минуту — ядерных запасов Земли, по самым скромным прикидкам, хватило бы еще лет на восемьсот.

Конел Рей по прозвищу Овод принадлежал к капиталистическим свиньям. Как и его приятели, он мало об этом задумывался, но когда задумался, то предпочел вообразить себя канадской грудинкой.
Как гражданину Канадского Доминиона, старейшего земного государства, Конелу не грозила опасность призыва в армию. Меньше, чем большинству землян, ему грозила и перспектива обращения в пар. Во‑первых, ни одно государство уже не было всерьез занято формированием армий. Война уже не требовала крупной рабочей силы. А на Доминион была сброшена всего одна бомба. Она разнесла Эдмонтон, и для Конела это выразилось только в том, что команда эдмонтонских «Нефтяников» прекратила свое участие в чемпионате Канадской хоккейной лиги.
Тот факт, что в свое время Канада была государством куда более крупным, Конелу сообщить никто не удосужился. Впрочем, если б и удосужился, Конел вряд ли заинтересовался бы этим настолько, чтобы запомнить. Канада выжила путем капитуляции. Первым откололся Квебек, за ним последовала Британская Колумбия. БК стала частью Нормандских Земель, Онтарио обрела независимость, Приморские земли с юга поглотила ВКК, а большей частью Южной Манитобы и Саскачевана завладел «Дженерал Протеин», корпорация‑государство. В итоге Канада скрючилась меж западными берегами Гудзонова залива и подножиями Скалистых гор. Столицей ее стал Йеллоунайф. Конел жил в предместьях Форт‑Релайанса, в городишке под названием Артиллери‑Лейк. Население Форт‑Релайанса составляло пять миллионов.
С самого детства Конелом владели две страсти — к хоккею и к комиксам. Толстый и неуклюжий, в хоккей он играл на редкость паршиво. Когда два капитана набирали себе команды, он неизменно оставался последним. Дальше его обязательно ставили на ворота — из тех соображений, что хоть он и мешок с дерьмом, зато по нему очень сложно промахнуться.
В день его четырнадцатилетия один хулиган влепил ему снежком по физиономии, и у Конела появилась третья страсть: бодибилдинг. К несказанному удивлению его самого и всех окружающих, это занятие как нельзя лучше ему подошло. К шестнадцати годам Конела впору было объявлять мистером Канада. В подлинном стиле Чарлза Атласа он разыскал того самого хулигана и запихал его в прорубь на местном озерце, после чего новоявленного моржа никто в округе не видел.
В переводе с кельтского имя Конел означало «высокий и могучий». Конел начал понимать, что мама подобрала ему очень подходящее имя, хотя росту в нем было всего метр семьдесят. Кроме того, в наследстве миссис Рей оказалось нечто, обеспечившее Конелу, когда он об этом узнал, его четвертую в жизни страсть.
Итак, в день своего восемнадцатилетия, или в День 294‑й ПМВ, Конел на утренних санях добрался до космопорта, а там сел на борт корабля, взявшего курс на Гею.

Если не считать поездки в Виннипег, Конел никогда в жизни не покидал Канады. Нынешнее путешествие было куда длинней: Гея находилась почти в миллиарде миль от Артиллери‑Лейк. Плата за проезд была высока, но Джордж Рей, отец Конела, больше не осмеливался противоречить желаниям сына. Уже три года парень ни черта не делал — только жрал, играл в хоккей да выжимал гири. Славно было бы отправить его куда подальше. Дистанция в миллиард миль представлялась подходящей.
Сатурн произвел на Конела ошеломляющее впечатление. Кольца выглядели такими твердыми, что по ним хоть на коньках катайся. Понаблюдав за тем, как корабль стыкуется с огромной черной массой Геи, Конел принялся листать свой самый старый комикс — «Золотые клинки». Там рассказывалось, как один мальчуган получил в подарок от злого колдуна пару волшебных коньков и как он учился ими пользоваться. В самом конце парнишка — которого тоже звали Конелом — подчинил себе коньки и могучим ударом ноги отхватил колдуну голову. Конел щупал звуколинии, бордюром обходящие последнюю панель, и в тысячу первый раз услышал смачное «тумк», когда конек раскраивал волшебнику череп, а потом разглядывал кровавую рану и мерзкие мозги, поблескивающие на странице.
Конел сомневался, что ему удастся убить Фею своими коньками, хотя на всякий случай он их захватил. Мысленно он уже вытряхивал из нее жизнь голыми руками. Впрочем, пребывая в более практичном расположении духа, Конел решил прихватить и пистолет.
Да, его врагом была Сирокко Джонс, бывший капитан межпланетного космического корабля «Укротитель», прежний командир стальной Эскадрильи ангелов, секретная задоматерь всех титанид, некогда великая и могучая, но давно низложенная Фея Титана, ныне именуемая Демоном. Конел рассчитывал запихнуть ее в подходящую прорубь.

На поиски Сирокко Джонс у Конела ушел целый месяц. Отчасти так получилось из‑за того, что госпожа Демон не жаждала, чтобы ее запросто отыскивал кто попало, хотя именно в это время ни от кого конкретно не бегала. Другая причина столь долгих поисков заключалась в том, что Конел, как и многие до него, недооценил Гею. Он знал, что Колесо/Богиня велика, но мысленно не переводил цифры в картинку, а следовательно, плохо представлял, с какой территорией ему придется иметь дело.
Конел выяснил, что Сирокко Джонс обычно находится в компании титанид и что титаниды эти по большей части держатся в регионе, известном как Гиперион. Там он и сосредоточил свои поиски. Прошедший месяц дал землянину время привыкнуть к гравитации в четверть «жэ» внутри Геи, а также к головокружительным перспективам, какие представляли каждому вновь прибывшему ее чудовищные внутренности. Выяснил Конел и то, что ни одна титанида не скажет человеку ни слова про Капитана, как они теперь называли Джонс.
Титаниды оказались куда крупнее, чем он ожидал. Эти кентавроподобные существа играли заметную роль во многих его комиксах, но художники позволяли себе в их изображении излишние вольности. Конел ожидал, что сможет смотреть им глаза в глаза, тогда как на деле их средний рост составлял три метра. В комиксах титаниды были мужчинами и женщинами, хотя их половые органы нигде не изображались. В действительности же все титаниды выглядели как женщины, а их пол был просто непостижим. Между передних ног у титаниды находился мужской или женский половой орган — на вид в точности как у человека — да еще и мужской, и женский органы сзади. Задний мужской орган обычно прятался в складках кожи; впервые увидев его во всей красе, Конел испытал такое чувство неполноценности, какого не помнил со времен своей первой недели упражнений со штангой.

Сирокко Джонс он нашел в заведении под названием «Ла Гата Энкантада». Так называлась титанидская таверна неподалеку от ствола самого громадного дерева, какое Конел когда‑либо видел. Собственно говоря, крупнее этого дерева не было во всей Солнечной системе, а под его кроной и на его ветвях располагался крупнейший титанидский город в Гее, именуемый Титанополем.
Джонс сидела в углу за столиком, спиной к стене. Рядом с ней расположились пять титанид. Они играли в какую‑то хитрую игру с кубиком и поразительно искусно вырезанными из дерева шахматными фигурками. Перед каждым игроком стояла трехлитровая кружка темного пива. Кружка Сирокко Джонс была нетронутой.
Сгорбившаяся на стуле среди здоровенных титанид, женщина казалась невысокой, хотя на самом деле была за метр восемьдесят. Черное ее одеяние включало в себя черную же шляпу, очень напомнившую Конелу ту, что в одном из его любимых комиксов носил Зорро. Почти все лицо под шляпой оставалось в тени — только вот нос был так велик, что упорно вылезал на свет. В зубах у Джонс была зажата сигара, а из‑за широкого пояса брюк торчал револьвер вороненой стали. Кожа ее казалась светло‑коричневой, а в длинных волосах мелькала проседь.
Конел подошел к столу и встал лицом к Демону. Страха не было; он ждал этой минуты и все продумал заранее.
— Ты не фея, Джонс, — процедил он. — Ты ведьма.
На миг Конелу показалось, что из‑за стука кружек и громкой болтовни в таверне его не услышат. Джонс не шевельнулась. Тем не менее взвинченность землянина странным образом вышла наружу и буквально наэлектризовала воздух. Шум постепенно стих. Все титаниды повернулись и стали его разглядывать.
Сирокко Джонс медленно подняла голову. До Конела дошло, что она уже давно его изучает, — по сути, еще до того, как он подошел к столу. Такого твердого взгляда он еще никогда не встречал — и такого грустного тоже. Глубоко посаженные глаза Феи были ясны и черны как уголья. Она перевела немигающий взгляд с его лица на обнаженные бицепсы, а затем на длинноствольный кольт в кобуре у бедра, в считанных дюймах от которого нервно сжимался и разжимался кулак парня.
Наконец Сирокко Джонс вынула изо рта сигару и оскалила зубы в плотоядной ухмылке.
— Да кто ты, к чертям, такой? — поинтересовалась она.
— Я Овод, — ответил Конел. — И я пришел тебя убить.
— Забрать его, Капитан? — спросила одна из сидящих за столом титанид. Сирокко отмахнулась:
— Нет‑нет. Тут вроде бы дело чести.
— Вот именно, — подтвердил Конел. Зная, что его голос становится писклявым, когда он его повышает, он немного помолчал, чтобы успокоить дыхание. Джонс, похоже, не собиралась позволить этим животным сделать за нее грязную работу. Быть может, она даже окажется достойной противницей.
— Когда ты сотни лет назад сюда явилась, ты...
— Восемьдесят восемь, — перебила она.
— Что?
— Восемьдесят восемь лет назад. А никакие не сотни.
Конел не стал отвлекаться на мелочи.
— Помнишь кое‑кого, кто тогда с тобой был? Человека по имени Юджин Спрингфилд?
— Очень даже помню.
— Тебе известно, что он был женат? Что на Земле у него остались жена и двое детей?
— Да. Известно.
Конел перевел дух и выпрямил спину.
— Так он мой прапрадедушка.
— Дерьмо собачье.
— Не дерьмо собачье, а прапрадедушка. Я его праправнук и пришел сюда отомстить тебе за его убийство.
— Вот что, приятель... не сомневаюсь, ты уже натворил за свою жизнь глупостей. Но, если не возьмешься за ум, эта станет самой большой и последней.
— Я одолел миллиард миль, чтобы тебя найти, и теперь дело касается только нас двоих.
И Конел потянулся к пряжке ремня. Сирокко едва заметно дернулась. Конел так этого и не увидел — он был слишком занят, расстегивая ремень и сбрасывая его вместе с пистолетом на пол. Ему нравилось носить пистолет. Он носил его с самого приезда, увидев, сколько людей здесь ходят при оружии. Такая перемена его порадовала — особенно по контрасту со строгими законами о ношении огнестрельного оружия в Доминионе.
— Вот так, — сказал он. — Я знаю, что ты на сотни лет старше и владеешь всякими грязными приемчиками. Но я готов свернуть тебе шею. Давай выйдем отсюда и устроим все честь по чести. Предлагаю драться до смерти.
Сирокко медленно покачала головой:
— Сынок, если будешь делать все честь по чести, до ста двадцати трех лет не доживешь. — Она взглянула ему через плечо и кивнула.
Стоявшая позади Конела титанида треснула его пивной кружкой по голове. Толстое стекло вдребезги разлетелось, а Конел осел прямо в кучу оранжевого титанидского навоза.
Сирокко встала, засовывая свой второй пистолет за голенище:
— Посмотрим‑ка, что это еще за хрен с горы. Неподалеку оказалась титанидская целительница; осмотрев кровавую рану на голове, она объявила, что парень скорее всего будет жить. Другая титанида стащила со спины Конела рюкзак и принялась там рыться. Сирокко стояла над телом, дымя сигарой.
— Ну, что там у него? — спросила она.
— Так... вяленая говядина, пачка патронов вон для той пушки, пара коньков... и штук тридцать брошюрок с комиксами.
Хохот Сирокко прозвучал музыкой для титанид — так редко они его слышали. Все они хохотали вместе с ней, пока она листала комиксы. Вскоре по всей таверне слышались металлические голоски шарогонов и прочие звуковые эффекты.
— Мой ход, ребята, — сказала Сирокко сидящим за ее столом.

Конел очнулся с такой жуткой головной болью, какой и представить себе не мог. Покачиваясь из стороны в сторону, он открыл глаза, чтобы понять, отчего бы это.
Оказалось, он висит над двухкилометровой пропастью.
От вопля голова заболела еще страшнее, но удержаться Конел не мог. Вопль вышел какой‑то детский, писклявый, едва слышный. Потом его вытошнило, и он едва не задохнулся.
Конел был опутан таким количеством веревки, словно с ним поработал паук. Единственной относительно свободной частью тела оставалась шея. Крутить головой было больно, но Конел все‑таки принялся это делать, дико озираясь по сторонам.
Он был привязан к спине титаниды, причем голова его лежала на мощном заду монстра. Титанида непонятно как взбиралась по едва ли не отвесной скале. Когда Конел до упора запрокинул голову, то увидел, как задние копыта твари находят опору на выступах дюйма два шириной. Прямо у него на глазах один из выступов отвалился. Оцепенев от ужаса, Конел завороженно наблюдал, как целый душ мелких камушков летел от него все выше и выше, пока не скрылся из виду.
— Этот гад мне весь хвост заблевал, — заметила титанида.
— В самом деле? — послышался другой голос, по которому Конел узнал Сирокко Джонс.
Значит, Демон где‑то рядом с его ногами.
Конел подумал, что вот‑вот спятит. Он вопил, он умолял, но они молчали. Просто немыслимо, чтобы эта тварь взбиралась по такой стенке — да еще и с Конелом, и с Сирокко на горбу — да еще с такой скоростью, с какой Конел по ровной земле на коньках катался.
Что же за зверь эта титанида?

Конела приволокли в пещеру на полпути вверх по утесу. Это была просто дыра в скале трех метров в вышину и примерно столько же в ширину, а в глубину — метров двенадцать. Никакой тропы туда не вело.
Так в веревочном коконе Конела и сгрузили. Затем Сирокко привела его в сидячее положение.
— Очень скоро тебе придется ответить на кое‑какие вопросы, — сказала она.
— Я все‑все скажу.
— Скажешь, черт возьми, куда денешься. — Сирокко снова ухмыльнулась, затем ударила Конела стволом его же собственного пистолета по лицу. Конел хотел было возмутиться, но тут она снова его ударила.

Сирокко пришлось еще дважды ударить парня, прежде чем он оказался в отрубе. Удобнее было бы бить рукояткой, но тогда ствол оказался бы направлен на нее. Если делать такие глупости, до ста двадцати трех лет не доживешь.
— Зря он меня ведьмой обозвал, — заметила она.
— Можешь на меня не коситься, — отозвался Менестрель. — Я бы его еще в «Ла Гате» прикончил.
— Ага. — Сирокко присела к стенке и сгорбилась. — А знаешь, я порой задумываюсь, чего такого в том, чтобы дожить до ста двадцати четырех.
Менестрель не ответил. Он был занят тем, что развязывал путы Конела и раздевал его. С Феей он странствовал уже многие годы и знал все ее капризы.
В этой пещере Сирокко проводила много ночей, когда на ободе становилось небезопасно. Здесь лежала стопка одеял, а также несколько тюков соломы. Были и две деревянные бадьи — в одну набирали питьевую воду, другая служила парашей. Меж двух вбитых в скалу скоб висел гамак. Из других удобств имелась только жестяная стиральная доска. Когда приходилось задерживаться надолго, Сирокко натягивала у входа в пещеру бельевую веревку, чтобы ловить сухие восходящие потоки.
— А знаешь, мы одну пропустили, — сказал Менестрель.
— Ты о чем?
Титанида швырнула ей книжку комиксов, вынутую у Конела из заднего кармана брюк. Сирокко поймала книжку, а потом какое‑то время наблюдала за действиями титаниды.
В пол пещеры был вделан крепкий столб. Привязав к нему голого бодибилдера в сидячем положении, Менестрель затем закрепил его лодыжки у двух столбиков в метре друг от друга. Такая поза пленника делала его совершенно беспомощным. Далее Менестрель при помощи широкой кожаной повязки примотал к столбу голову Конела.
Лицо парня представляло собой тягостное зрелище. Его сплошь покрывала корка засохшей крови. Нос был сломан, и скулы тоже, но с челюстями, на взгляд Сирокко, все было в порядке. Рот сильно распух, а глаза превратились в узкие щелки.
Вздохнув, Сирокко принялась листать растрепанную книжку с комиксами. На обложке, под заглавием «Фея Титана», красовался ее старый корабль, «Укротитель», в предсмертной агонии. Даже спустя столько лет ей было больно на это смотреть.
Книжка была необычная. Все ее персонажи носили постоянные имена, изменить которые покупатель не мог. В большинстве конеловских комиксов вместо имени героя можно было вставить свое собственное.
Все персонажи были знакомы. Присутствовали там и сама Сирокко Джонс, и Джин, и Билл, и Кельвин, и сестры Поло, и Волынка, и Менестрель‑старший.
И разумеется, кое‑кто еще.
Закрыв книжку, Сирокко сглотнула комок в горле. Затем расположилась в гамаке и принялась листать комиксы.
— Ты что, читать это собралась? — поинтересовался Менестрель.
— Это нельзя прочитать. Тут нет слов. — Сирокко еще ни разу не держала в руках книжки вроде «Феи Титана», но принцип был ей понятен. Краски светились, испускали лучи или поблескивали, а также казались влажными на ощупь. В чернилах же содержались микроскопические шарогончики. Стоило только коснуться панели, как персонажи начинали выдавать свои реплики. Наместо прежних «бум», «хрясь», «шмяк», «бряк» и «трах‑тибидох» пришли звуковые эффекты.
Язык диалогов оказался еще почище речей Конела в «Ла Гате», так что Сирокко стала просто рассматривать картинки. Следить за повествованием было несложно.
Оно даже соответствовало действительности — но лишь в общих чертах.
Сирокко увидела, как ее корабль приближается к Сатурну. Последовало открытие Геи, тысячетрехсоткилометрового колеса на орбите. Ее корабль был уничтожен, а вся команда появилась из‑под земли внутри обода после периода причудливых снов. Они прокатились на дирижабле, построили лодку и поплыли по реке Офион, встретились с титанидами. Сирокко таинственным образом получила способность петь по‑титанидски. Их группа оказалась втянутой в войну с ангелами.
Трахались персонажи куда чаще, чем могла припомнить Сирокко. Было несколько весьма откровенных любовных сцен между Сирокко и Габи Мерсье, еще больше — между Сирокко и Джином Спрингфилдом. Последние были чистой воды фальшивкой, да и первые шли не в том порядке.
Все были вооружены до зубов. Экипаж «Укротителя» таскал с собой больше оружия, чем целая армия наемников. Все мужчины щеголяли выпуклыми мышцами круче, чем у Конела Рея, а у всех женщин были арбузные груди, которые то и дело выскакивали из скудных, обтягивающих курточек черной кожи. По дороге им попадались такие монстры, о каких Сирокко и слыхом не слыхивала, и доблестные земляне оставляли позади себя реки крови и кучи костей.
Дальше пошло еще занятнее.
Сирокко увидела, как она сама, Габи и Джин взбираются по одному из массивных тросов, что вели в ступицу Геи, в шестистах километрах над дном обода. Затем они трое встали лагерем, и пошел жуткий бред. Получился вроде как любовный треугольник, где центральным звеном была Сирокко. Они с Габи составляли заговор у костра, обмениваясь клятвами в вечной любви и фразочками наподобие: «Ах, Боже мой, Габи, как же я обожаю, когда твои руки ласкают мою горячую, влажную норку!»
На следующее утро — хотя, как помнила Сирокко, подъем занял куда больше времени, — во время их аудиенции у великой богини Геи, Джину был предложен пост Мага. Стоило несчастному скромно наклонить голову в знак согласия, как коварная Сирокко схватила его сзади за волосы и распорола ему горло от уха до уха. Кровь залила всю страницу, а Сирокко презрительным пинком запулила отрезанную голову черт‑те куда. Гея — которая еще больше походила на куриный помет, чем помнила Сирокко, — сделала Сирокко Феей, а Габи — ее подлой приспешницей.
Было там и еще много чего. Сирокко со вздохом закрыла книжку.
— А знаешь, — сказала она Менестрелю, — похоже, он правду говорит.
— Я тоже так подумал.
— Пожалуй, он просто дурак.
— Ну, ты знаешь, какова расплата за глупость.
— Ага. — Отшвырнув книжку, Сирокко подняла деревянную бадью и плеснула два галлона ледяной воды в лицо Конелу.

Конел постепенно приходил в сознание. Его толкали и щипали, но все это, казалось, не имело к нему никакого отношения. Он даже не знал, кто он такой.
Наконец Конел сообразил, что он раздет догола и связан без малейшей надежды высвободиться. Ноги были разведены по сторонам, и он не мог ими двинуть. Он даже ничего не видел, пока Джонс не подняла ему одно из залитых кровью век. Было больно. Так больно. Голову стягивала повязка — и это тоже было больно. Собственно говоря, болело все, что только могло.
Джонс сидела прямо перед ним на перевернутой бадье. Глаза ее были все такие же черные и бездонные. Она бесстрастно его изучала. Наконец Конел решил, что больше не может выносить ее взгляд.
— Пытать будешь? — Вышло неразборчиво.
— Ага.
— Когда?
— Когда соврешь.
Мысли текли вяло, будто клей, но что‑то в ее взгляде заставило Конела напрячься.
— А как узнаешь, что я лгу? — спросил он.
— Да, задача не из легких, — признала женщина.
Достав нож, она повертела им у Конела перед глазами. Затем несильно провела им по его ноге. Боли не было, но кровяная черточка появилась. Она снова показала ему нож и стала ждать.
— Острый, — отважился Конел. — Очень острый. Женщина кивнула и отложила нож.
Вынув изо рта сигару, она стряхнула пепел и подула так, что кончик яростно засветился. Этот сияющий кончик Сирокко задержала в нескольких миллиметрах от ноги пленника.
На коже вскоре вздулся волдырь, и теперь Конел почувствовал боль; на нож это было непохоже.
— Да, — выпалил он, — да‑да, я уже все понял.
— Не‑а. Ничего ты не понял. — Она прижала окурок прямо к ноге.
Конел попытался, как мог, шевельнуться, но тут откуда‑то сзади выползла рука титаниды и намертво прижала ногу. Закусив губу, Конел отвернулся; но глаза его словно влекло к тому месту. Он закричал. Кричал он долго, но боль нисколько не слабела.
Даже когда Сирокко убрала окурок — через пять минут? через десять? — боль никуда не делась. Конел долго и беспомощно рыдал.
Наконец он смог снова туда взглянуть. На коже остался черный кружок около дюйма в диаметре. Конел посмотрел на Сирокко, а она опять с каменным лицом за ним наблюдала. Он страшно ее ненавидел. Ни разу в жизни он не испытывал такой ненависти, как тогда.
— Всего двадцать секунд, — сказала Сирокко. Конел снова зарыдал, когда понял, что она говорит правду. Потом попытался кивнуть, попытался сказать, что он все понимает, что двадцать секунд это очень недолго — но не смог совладать с голосом. Сирокко ждала.
— Пойми вот что, — сказала она. — Нога довольно чувствительна, но это не самая деликатная часть твоего тела. — Конел затаил дыхание, когда она быстро провела окурком у него перед носом, — впрочем, достаточно медленно, чтобы он смог почувствовать жар. Затем женщина неспешно повела ногтем от его подбородка к паху. До этого Конел чувствовал слабое жжение, а когда рука замерла, почуял запах паленых волос.
Когда Сирокко, так и не приложив там окурок, убрала руку, до Конела вдруг дошла поразительная вещь. Он перестал ее ненавидеть. Тоскливо было наблюдать, как ненависть уходит. Больше у него ничего не оставалось. Раздетый догола, он страдал от боли во всем теле, а эта женщина собиралась еще его мучить. За ненависть можно было бы уцепиться.
Джонс опять сунула сигару в рот и зажала ее в зубах.
— Начнем, — процедила она. — Так какая сделка у тебя с Геей?
Тут Конел снова зарыдал.

Пытка продолжалась бесконечно. Самое ужасное было то, что правда его не спасала. Конелу казалось, что Джонс принимает его за кого‑то другого.
Она еще дважды жгла его окурком. Прикладывала сигару не к черному пятну, где нервы были убиты, а к влажным распухшим краям, где все кричало от боли. После второго раза Конел, отчаянно сосредоточиваясь, решил говорить то, что она хочет услышать.
— Если ты не виделся с Геей, — сказала Джонс, — с кем же ты тогда виделся? С Лютером?
— Да. Да, с Лютером.
— Нет, врешь. Не виделся ты с Лютером. Так с кем? Кто тебя послал? Кто приказал меня убить?
— Лютер. Клянусь, это был Лютер.
— А Лютер‑Жрец?
— ...кто‑кто?
— Опиши его. Как он выглядит?
У Конела не было ни малейшего представления, как выглядит Лютер, зато он уже многое уяснил о ее глазах. Они были далеки от невыразительности. Конел читал в них тьму всякой всячины и вполне мог считать себя лучшим в мире специалистом по глазам Сирокко. Вот в них мелькнуло выражение, за которым должна была последовать боль и запах горелого мяса. Конел быстро заговорил. Уже на половине описания он понял, что изображает злого колдуна из «Золотых лезвий», но продолжал тараторить, пока Джонс не ударила его по лицу.
— Ты никогда не видел Лютера, — сказала женщина. — Кто же тогда? Может, Кали? Блаженный Фостер? Билли Сандей? Святой Торквемада?
— Да! — возопил Конел. — Все они, — с запинкой добавил он.
Джонс покачала головой, и Конел, словно издалека, услышал собственное хныканье. Теперь она решила это проделать — это ясно читалось в ее глазах.
— Сынок, — грустно проговорила она, — ты мне лгал. А ведь я предупреждала тебя не лгать. — Вынув изо рта сигару, она снова на нее подула, затем повела ее по направлению к его паху.
Конел аж глаза выпучил, силясь проследить за окурком. Когда накатила боль, она оказалась еще страшнее, чем он мог вообразить.

У женщины и титаниды ушло немало сил, чтобы вернуть его к жизни, ибо он предпочитал оставаться мертвым. У мертвого ничего не болит... ничего не болит...
Но Конел очнулся — и все к той же знакомой боли. Удивило его лишь то, что не болело... там, внизу. Несчастный даже не мог мысленно назвать то место, которое ему выжгли.
Джонс снова на него смотрела.
— Конел, — сказала она. — Я намерена еще раз тебя расспросить. Кто ты, чем занимаешься и почему пытался меня убить?
И Конел рассказал, кругами лжи вернувшись к привычной правде. Он сильно страдал, а она собиралась еще его мучить. Но жить ему больше не хотелось. Впереди было еще много боли, однако в самом конце его ждал покой.
Джонс взялась за нож. Увидев его, Конел захныкал и попытался сжаться в комочек, но это у него получилось не лучше, чем до того.
Она перерезала веревку, что притягивала его левую ногу к столбику. В то же время титанида ослабила путы, стягивавшие его голову. Голова тут же упала, подбородок уперся в грудь, и Конел предпочел зажмуриться. Но в конце концов пришлось взглянуть.
То, что он увидел, иначе как чудом было не назвать. Лобковые волосы местами были опалены, но пенис, совсем сморщенный от страха, остался цел и невредим. Рядом с ним в лужице на каменном полу таял кусочек льда.
— Ты меня не тронула, — сказал Конел. Джонс явно удивилась:
— Ты что? Я трижды тебя жгла.
— Нет, ты меня там не тронула. — Он указал подбородком.
— А‑а. Ну да. — Странно, но она казалась смущенной. Конел принялся пробовать на вкус мысль, что теперь можно жить дальше. Мысль оказалась на удивление вкусной.
— Честно говоря, просто духу не хватило, — призналась Джонс. Конел подумал, что, если духу и не хватило, разыграла она все превосходно. — Я могу просто убить, — продолжила она. — А вот боль причинять ненавижу. Я знала, что в том состоянии ты жар от холода все равно не отличил бы.
В первый раз она хоть как‑то объяснила свои действия. Спрашивать Конел боялся, но что‑то надо было делать.
— Зачем же ты меня пытала? — спросил он и тут же сообразил, что ошибся с вопросом. Во взгляде женщины впервые сверкнул гнев, и Конел чуть не умер от страха. Из всего, что он увидел в ее глазах, ужаснее гнева ничего не было.
— Потому что ты кретин. — Она умолкла, и выглядело все так, будто захлопнулись две дверцы ревущей печи; глаза ее снова стали черными и прохладными, но казалось, алый жар таится совсем рядом.
— Ты забрел в осиное гнездо, а теперь удивляешься, что тебя укусили. Ты подвалил к самой злобной и полоумной маньячке в Солнечной системе и сказал, что хочешь ее убить. Ты думал, она станет играть по правилам твоих комиксов. Ты еще жив только благодаря моим инструкциям не трогать всякого, кто хоть отдаленно похож на человека, пока я сама его не расспрошу.
— Так ты сомневалась, что я человек?
— А чего ради я должна в это верить? Ты запросто мог, к примеру, оказаться новым жрецом. Мог быть и какой‑то совсем иной розыгрыш. Пойми, сынок, мы тут ничего за чистую монету не принимаем. Мы...
Джонс умолкла. Потом встала и отвернулась. Когда она снова заговорила с Конелом, в голове ее звучало едва ли не извинение.
— Ладно, — сказала она. — Нет нужды в лекциях. Не мое дело, как ты прожил свою жизнь. Просто, когда я вижу глупость, я всегда стараюсь ее исправить. Справишься с ним, Менестрель?
— Нет проблем, — послышался голос. Конел почувствовал, как путы слабеют. Всюду, где они отходили от тела, сразу начинало болеть — но это все равно было замечательно. Джонс снова присела перед ним на корточки, глядя в землю.
— Выбор у тебя небольшой, — проговорила она. — У нас есть немного яду. Он быстрый и совершенно безболезненный. Я могу пустить тебе пулю в лоб. Или, если тебе так больше по вкусу, можешь спрыгнуть и встретить ее там. — Она говорила так, словно спрашивала Конела, предпочитает ли он пирог с вишнями, эклер или мороженое.
— Кого ее? — спросил Конел. Джонс снова подняла глаза, и в них мелькнуло легкое разочарование. Опять он свалял дурака.
— Смерть.
— Но... я не хочу умирать.
— Все не хотят.
— Яд весь вышел, Капитан, — заметил Менестрель. Затем, взяв Конела в охапку будто тряпичную куклу, он направился к выходу из пещеры. Конел был не в лучшей своей форме. И очень далек от той силы, какой обычно обладал. Все же он отбивался, а чем ближе к краю они подходили, тем энергичнее. Без толку. Титанида легко с ним справлялась.
— Погодите! — завопил Конел. — Погодите! Вам незачем меня убивать!
Поставив пленника на ноги у края пропасти, титанида стала его там держать. Джонс тем временем приставила дуло пистолета к его виску и взвела курок.
— Так хочешь ты пулю или нет?
— Отпустите меня! — заверещал Конел. — Я больше никогда вас не потревожу!
Тут титанида его отпустила, и для Конела это было так неожиданно, что он сплясал какой‑то дикий танец на краю обрыва, чуть туда не ухнул, упал на колени, затем на живот — и прижался к прохладному камню. Ноги его болтались над пропастью.
Женщина и титанида стояли в трех метрах от него. Конел медленно и осторожно поднялся на четвереньки, потом сел.
— Пожалуйста, не убивайте.
— Ничего не поделаешь, Конел, — сказала Сирокко. — Предлагаю тебе встать и принять смерть стоя. Если хочешь помолиться или что‑то в этом духе, даю тебе немного времени.
— Нет, — отозвался он. — Я не хочу молиться. И вставать не хочу. Ведь это не так важно, правда?
— Мне тоже всегда так казалось. — Она подняла пистолет.
— Погоди! Пожалуйста, погоди. Скажи хоть за что.
— Это твоя последняя просьба?
— Кажется да. Я... я такой идиот. Ты гораздо умней, ты можешь раздавить меня как... но зачем тебе меня убивать? Клянусь, ты больше меня не увидишь.
Джонс немного опустила пистолет.
— Причин тут несколько, — сказала она. — Пока ты у меня на мушке, ты безвредный дурак. Но тебе может улыбнуться удача, а я никого так не боюсь, как удачливых дураков. И еще. Если б ты проделал со мной то, что я только что с тобой проделала, я бы тебя на том свете нашла. Всю жизнь бы искала.
— Я не стану мстить, — заверил Конел. — Клянусь. Клянусь.
— Знаешь, Конел, есть, наверное, пять человек, чьему слову я доверяю. Почему ты считаешь, что должен стать шестым?
— Потому что я понимаю, что заслужил то, что получил. Потому что мне восемнадцать лет и я допустил идиотскую ошибку. Я не хочу, чтобы ты еще хоть когда‑нибудь на меня гневалась. Я все сделаю. Все. Буду твоим рабом всю оставшуюся жизнь. — Конел замолчал и вдруг до глубины души понял, что только что сказал чистую правду и ничего, кроме правды. Затем он вспомнил, как мало хорошего правда принесла ему несколько часов назад. Наверняка был какой‑то способ доказать ей, что он говорит правду. Наконец, он нашел этот способ. Торжественная клятва.
— Провалиться мне на этом месте, — произнес он и стал ждать.
Пули так и не последовало. Открыв глаза, Конел заметил, что Джонс и титанида переглядываются. Наконец Менестрель пожал плечами и кивнул.

МУЗЫКАЛЬНЫЙ АНТРАКТ

Вскоре после прибытия Конела в Гею корабль под названием «Ксенофоб» снялся со своего поста на орбите Сатурна и, набрав максимальное ускорение, направился к Земле.
Впрочем, отбытие «Ксенофоба» к Конелу никакого отношения не имело. Этот корабль и другие ему подобные уже без малого столетие содержались на орбите Сатурна. Самый первый принадлежал ООН. Когда же этот орган благополучно скончался, управление перешло к Совету Европы, а позднее к другим миротворческим организациям.
Ни один из этих кораблей не упоминался во многих договорах и протоколах, подписанных Геей с различными земными государствами и корпорациями. Когда Гея в качестве полноправного члена вошла в ООН, она посчитала дипломатичным игнорировать их присутствие. Назначение этих кораблей было секретом Полишинеля. Каждый из них нес на себе достаточно ядерного оружия, чтобы обратить Гею в мелкую пыль. С договором ли, без договора, но Гея — единый разумный организм — перевешивала все земные формы жизни, вместе взятые; ради грядущих поколений представлялось нелишним иметь возможность уничтожить громадное колесо, если оно вдруг проявит непредвиденный потенциал.
— По правде, — сказала как‑то Гея Сирокко, — я и не могу особенно подгадить, но зачем всех в этом убеждать?
— Да и кто тебе поверит? — отозвалась тогда Сирокко. На самом деле Фея считала, что Гее льстит такое повышенное внимание, столь беспрецедентная демонстрация единодушия со стороны исторически раздробленных народов планеты Земля.
Но, когда война уже переваливала на второй год, решено было, что груз «Ксенофоба» окажется куда полезнее на Земле, чем невесть где в космосе.
От Геи его отбытие не укрылось.
Про существо с обликом 1300‑километрового колеса от фургона нельзя сказать, что око улыбнулось — в любом человеческом смысле слова. И тем не менее где‑то на пульсирующей линии алого света, что служила Гее средоточием разума, улыбка присутствовала.
А полоборота спустя на передвижном кинофестивале Преисподней переполненному залу демонстрировался двойной сеанс: «Триумф воли» Лени Рифенсталь и «Доктор Стренджлав, или Как я перестал беспокоиться и возлюбил бомбу» Стенли Кубрика.

В Гее время делилось на обороты.
Один оборот составлял время, за которое Гея делала один оборот вокруг своей оси, а именно шестьдесят одну минуту, три целых и одну десятую секунды. Оборот часто называли гейским часом. Для описания других отрезков времени использовались метрические приставки. Килооборот, также называемый гейским месяцем, длился сорок два дня.
Через два килооборота после того, как «Ксенофоб» покинул орбиту Сатурна (чтобы неподалеку от лунной орбиты его разнесли вдребезги коммунистические крысы), начались полеты милосердия. Так Гея впервые проявила свой непредвиденный потенциал.
Известно было, что Гея представляет собой престарелую особь генетически спроектированного вида, имеющего название «титан». Пятеро ее младших сестер вращались на орбите Урана, а ее юная дочь ждала своего рождения под поверхностью Япета, спутника Сатурна. Редкие интервью, на которые сподобились урановые сестры Геи, позволили установить способ воспроизводства титанов, природу титановых яиц, их методы контакта и коммуникации.
Ясно было также, что Гея, престарелый титан, способна создавать организмы, ни в коей мере не являющиеся индивидуумами, наделенными свободной волей, но представляющие собой лишь протяжения ее самой в той же мере, в какой палец или рука являются протяжениями человека. Такие организмы звались орудиями Геи. Многие годы одно из таких орудий представлялось визитерам в качестве самой Геи. Когда Сирокко прикончила то конкретное орудие, Гея с готовностью соорудила новое.
То, что орудия и семена могли совмещаться, удивления у Сирокко не вызвало. После девяноста лет жизни с полоумной богиней ее уже мало что удивляло.
Получавшийся в итоге делительности Геи организм сильно напоминал звездолет. Узнав, что «Ксенофоб» уничтожен и его уже ничто не заменит, Гея принялась десятками выпускать эти разумные, управляемые и невероятно мощные семена. Все они брали курс к Земле. Поначалу процентов девяносто пять уничтожалось еще на подлете к атмосфере. Год второй ПМВ был временем тревожным; все предпочитали стрелять первыми и вопросов потом не задавать.
Но постепенно природа семян прояснялась. Все они направлялись в районы ядерных разрушений, приземлялись и начинали громогласно вещать о том, что спасение совсем рядом. Семена болтали, исполняли музыку, рассчитанную на поднятие духа несчастных созданий, бегущих от резни, обещали медицинский уход, свежий воздух, еду, питье и необозримые горизонты в радушных объятиях Геи.
Разузнав про это, всемирные информационные сети окрестили вояжи семян «полетами милосердия». В первое время опасно было садиться на борт, так как многие семена сбивались при попытке улететь с Земли. Однако мало кто колебался. Ведь речь шла о людях, повидавших такое, перед чем сам ад показался бы летним курортом. А вскоре противоборствующие стороны перестали обращать внимание на полеты гейских семян. На уме у них были материи куда более важные, — скажем, миллион чьих граждан прикончить на этой неделе.
Каждое семя могло взять на борт примерно сто человек. Стоило ему приземлиться, как начинался жуткий бедлам. Взрослые земляне плевали на все устои и часто бросали своих детей ради шанса забраться в семя.
Хотя ни одна информационная сеть об этом не сообщала, во время обратного вояжа к Сатурну творились настоящие чудеса. Никакое ранение не оказывалось настолько тяжелым, чтобы его нельзя было излечить. Бесследно исчезали все жуткие последствия применения биологического оружия. Еды и питья хватало на всех. Полеты милосердия возрождали в людях надежду.

Внутренности Геи делились на двенадцать регионов. Шесть находились в свете нескончаемого дня, другие шесть — во тьме вечной ночи. Между регионами лежали узкие полоски меркнущего или усиливающегося света — в зависимости от направления движения или от настроения путника — известные как сумеречные зоны.
В зоне между Япетом и Дионисом лежало большое, причудливой формы озеро, со всех сторон окруженное горами. Называлось это озеро Рок.
Береговая линия Рока была очень неровна и обрывиста. В южной ее части находились десятки полуостровов, причем между каждой парой располагался узкий и глубокий залив. Полуострова были в основном анонимны, а вот каждый залив имел название. Были там залив Обмана, залив Несдержанности, залив Скорби, залив Словопрений, а также заливы Забвения, Голода, Болезни, Битвы и Несправедливости. Список получался длинный и угнетающий. Номенклатура, впрочем, подчинялась определенной логике, которую обеспечили ранние картографы, вооружившиеся справочниками по древнегреческой мифологии. Все заливы получили названия в честь детей Нокс (Ночи), матери Рока. Рок был старшим, а Обман, Несдержанность, Скорбь и т. д. — ввергнутыми во мрак невежества его младшими братьями и сестрами.
Большая часть восточного побережья получила известность как Мятный залив. Причина для столь нелогичного названия была проста — никто не хотел селиться рядом с заливом Убийства. Тогда Фея решила чуть поправить картографов.
На берегу Мятного залива находилось одно‑единственное поселение: Беллинзона. Место это было беспорядочно расползшееся, грязное и шумное. Часть его висела едва ли не на отвесных скалах восточного полуострова, а все остальное держалось над водой на понтонных пирсах. Островки Беллинзоны были искусственными, опирающимися на сваи или на грубые костяшки скал, что торчали прямо из черной воды.
Город Беллинзона больше всего напоминал Гонконг — многоязычный лодочный город. Лодки привязывались к пристаням или к другим лодкам, порой составляя ряды по двадцать‑тридцать штук. Сработанные из дерева, лодки представляли все виды, когда‑либо изобретенные человеком: гондолы и джонки, баржи и дау, смэки, ялики и сампаны.
Беллинзоне было уже три года, когда Рокки туда явился, а город уже казался древним от разврата и тления — гигантский преступный нарыв на лбу Мятного залива.
Населяли Беллинзону люди, и люди эти были так же различны, как и их лодки, — всех рас и национальностей. Не было там ни полиции, ни пожарных, ни школ, ни судов, ни налогов. Хотя оружия хватало в достатке, патроны к нему быстро закончились. Тем не менее уровень убийств достигал астрономических цифр.
Немногие представители коренных рас Геи постоянно наведывались в город. В нем было слишком влажно для пескодухов и слишком дымно для дирижаблей. Железные мастера из Фебы содержали на одном из островов анклав, где покупали человеческих детей, чтобы использовать их в качестве инкубаторов и первой пищи для своих мальков. Время от времени покормиться городом всплывала подлодка, которая откусывала громадные куски пристаней и заглатывала их целиком, однако большая часть Беллинзоны, благодаря своим стокам нечистот, держала разумных левиафанов на расстоянии. Титаниды приходили торговать, но нечасто, находя город угнетающим.
Большинство беллинзонцев соглашалось с титанидами. Но были и те, кто находил в этом месте романтику — грубую, непричесанную и полную жизни. «Неистовую как пес, что драки, язык высунув, рыщет, коварную как дикарь первобытный...» Но, в отличие от старого Чикаго, Беллинзона не поставляла свинину, не производила инструментов и не заготовляла зерно. Еду обеспечивало озеро, падающая время от времени манна, а также глубокие колодцы, где плескалось молоко Геи. Основными плодами беллинзонской деятельности становились темно‑бурые пятна на воде и клубы дыма в воздухе. В каком‑нибудь из районов города всегда бушевал пожар. В сырых закоулках всегда можно было приобрести удавку, яд или раба. На прилавках у мясников в открытую продавалась человечина.
Получалось так, будто все горести истерзанной Земли свезли в одно место, очистили, сгустили и оставили гнить.
То есть в точности так, как и задумала Гея.

На 97.761.615‑й оборот двадцать седьмого гигаоборота Сдвиг‑по‑Фазе (Двухдиезное Лидийское Трио) Рок‑н‑ролл вышел из своего баркаса на семнадцатый пирс в предместьях Беллинзоны.
По поводу этой титаниды Сирокко Джонс как‑то заметила: «Вот наглядный пример того, как система, призванная все упрощать, может дать сбой». Она имела в виду то, что всякое подлинное имя титаниды представляет собой песнь, которая говорит о титаниде очень многое, но не может быть переведена ни на один из земных языков. А раз ни один человек без помощи Геи петь по‑титанидски так и не научился, имело смысл принять имена на английском — самом популярном земном языке в Гее.
Система была практична — для титанид. Последнее имя означало его или ее аккорд. Аккорды эти были подобны человеческим кланам, или ассоциациям, или расширенным семьям, или расам. Мало кто из людей действительно понимал, что представляет собой аккорд, зато многие могли отличить характерную для каждой титаниды шкуру — столь же броскую, как шотландские пледы или школьные галстуки. Второе, заключенное в скобки, имя указывало, каким из двадцати девяти способов воспользовались, чтобы произвести на свет данную титаниду, которая могла иметь от одного до четырех родителей. Первое имя прославляло третий важный фактор в наследстве любой титаниды: музыку. Почти все они в качестве своего первого имени выбирали название музыкального инструмента.
Но со Сдвигом‑по‑Фазе система дала трещину. Фея решила, его имя слишком возмутительно, чтобы им пользоваться. Тогда она нарекла его Рокки, и прозвище прижилось. Уловка стала триумфальной для Сирокко, которую этим же самым прозвищем преследовали уже больше столетия. Теперь, дав имя титаниде, она вдруг обнаружила, что Рокки ее уже никто не зовет — хотя бы во избежание путаницы.
Рокки‑титанида пришвартовал свою лодку к свайному сооружению, осмотрелся, затем взглянул в небо. Дело вполне могло идти к вечеру. Но у берегов Рока так было уже три миллиона земных лет, и Рокки не ждал каких‑либо перемен. Из спицы Диониса в трехстах километрах над головой падали облака, в то время как западнее желтый, будто масло, солнечный свет струился через окно в сводчатой крыше над Гиперионом.
Рокки понюхал воздух, и тут же об этом пожалел, но с опаской понюхал снова, стараясь различить там примесь похожего на порченое мясо смрада жреца или еще худшей вони зомби.
Город казался сонным. Существуя в постоянно сходящих на нет сумерках, Беллинзона не переживала часов пик или периодов затишья. Люди занимались делами когда Бог на душу положит — или когда уже невозможно станет откладывать. И все‑таки жизнь подчинялась определенному ритму. Бывали времена, когда бешенство буквально висело в воздухе, готовое выплеснуться на город, — и времена, когда ленивый зверь, насытившись, сворачивался в клубок и погружался в тревожный сон.
Рокки подошел к пожилому человеческому самцу, что жарил рыбьи головы в ржавом ведре над костром.
— Привет, старик, — сказал он по‑английски. Затем швырнул человеку пакетик кокаина, который тот ловко ухватил на лету, обнюхал и сунул в карман.
— Посторожи мою лодку, пока не вернусь, — сказал Рокки, — и получишь еще такой же.
Затем, отвернувшись от старика, Рокки бодро застучал четырьмя адамантовыми копытами по доскам причала.

Титанида соблюдала осторожность, — впрочем, не чрезмерную. Да, людям потребовалось много времени, чтобы выучить урок, но теперь они выучили его на славу. Когда патроны кончились, титаниды перестали с ними миндальничать.
Правда, они и раньше не особенно церемонились — просто были прагматичными. Спорить с вооруженным человеком смысла не имело. А чуть ли не столетие большинство землян в Гее были вооружены. Теперь же пули иссякли, и Рокки мог ходить по пирсам Беллинзоны почти без опаски.
Он перевешивал пятерых землян, а силой превосходил десяток самых здоровых. Он также по меньшей мере вдвое быстрее бегал. Атакованный землянами, Рокки мог сшибать им головы копытами и голыми руками вырывать конечности откуда они растут — причем не поколебался бы ни секунды. Напади на него банда в рыл пятьдесят, он бы легко убежал. А на самый крайний случай у Рокки в брюшной сумке имелся заряженный револьвер 38‑го калибра — драгоценнее золота. Оружие он, впрочем, намеревался вернуть неиспользованным Капитану — Сирокко Джонс.
Рокки, трусивший по сумеречному городу, вид имел внушительный. Еще бы — трех метров ростом и почти в метр шириной. По виду кентавр, он в то же время представлял собой более однородную модель, чем классический греческий образец. Детали также отличались. Между человеческой и конской частями Рокки никакой разделительной линии не просматривалось. Все тело было гладким и безволосым, если не считать густых черных каскадов на голове и хвосте, а также лобковых волос между передними ногами. Кожа имела естественный бледно‑зеленый цвет. Одежды Рокки не носил, но весь был разукрашен цветными узорами и увешан бижутерией. Самым поразительным для человека, никогда до того титаниды не видевшего, оказывался женский облик и самок, и самцов. Иллюзия была превосходна: крупные конические груди, длинные ресницы и широкие чувственные рты. Ни у одной титаниды также не росла борода. Любая земная культура сразу признала бы верхние полтора метра Рокки безусловно женскими. Но пол титаниды определяли половые органы между передними ногами. Выходило, что Рокки был самцом, способным вынашивать детей.
Рокки двигался по узкому пальцевидному пирсу меж бесконечными рядами лодок, минуя небольшие группки людей, которые с готовностью освобождали ему дорогу. Широкие ноздри его раздувались. Рокки ощущал множество запахов — жарящегося мяса, человеческих экскрементов, железного мастера на отдалении, свежей рыбы, человеческого пота. Но не было среди этих запахов смрадной вони жреца. Понемногу он вышел к более оживленным проулкам, к широким плавучим артериям Беллинзоны. Рокки стучал копытами по мостам, выгнувшимся так круто, что они едва ли не составляли полукруг. Учитывая четвертную гравитацию Геи, справляться с такими мостами было несложно.
Рокки остановился у перекрестка неподалеку от Феминистского квартала. Затем огляделся, не обращая внимания на отряд из семи феминисток, стоящий на страже у линии заграждений. К феминисткам Рокки относился с тем же равнодушием, что и они к нему. При желании он всегда мог войти в их квартал; женщины отваживали только человеческих самцов.
Поблизости околачивались еще несколько человек. Единственной, на кого обратил внимание Рокки, была девушка лет, по его мнению, девятнадцати‑двадцати, хотя титанида с трудом определяла возраст женщины в пределах от полового созревания до менопаузы. Девушка сидела на свае, опустив подбородок на ладони. Обута она была в черные тапочки с тупыми носками. Крепившиеся к тапочкам ленты обвивали ее лодыжки.
Взглянув на девушку, Рокки сразу понял, что люди считают ее помешанной. Еще он понял, что она не буйная. Безумие Рокки не волновало; в конце концов, это было всего лишь человеческое понятие. Собственно говоря, сочетание безумия с мирным нравом порождало людские типы, которые Рокки больше всего обожал. Сирокко Джонс — вот уж точно сумасшедшая...
Рокки улыбнулся девушке, и та склонила голову набок.
Потом встала и приподнялась на цыпочках. Руки ее потянулись вверх, и девушка преобразилась. Она начала танец.
Рокки знал ее историю. Таких тут были тысячи. Человеческие отбросы — без дома, без друзей, без ничего. Даже у нищего в Калькутте был кусок тротуара, чтобы на нем спать — так, по крайней мере, Рокки об этом рассказывали. От Калькутты осталось теперь лишь воспоминание. У беллинзонцев же зачастую не было даже куска тротуара. Многие уже совсем не спали.
Интересно, сколько лет ей стукнуло, когда началась война. Пятнадцать? Шестнадцать? Пережила бомбежку, была подобрана генными падальщиками и доставлена сюда. Лишилась не только пожитков, культуры и всех, кто был ей дорог, но и рассудка.
И все же ее можно было считать богачкой. Кто‑то, наверняка еще давным‑давно на Земле, обучил ее танцу. Танец так у нее и остался — вместе с балетными тапочками. И еще безумие. В Гее это кое‑что значило. Сумасшествие служило охранной грамотой; скверные дела часто приключались с теми, кто мучил безумцев.
Рокки знал, что музыку мира люди слышать неспособны. Немногие присутствующие, даже обрати они внимание на танец девушки, не смогли бы услышать те звуки, что она рождала для Рокки. А для титаниды позади кружащейся девушки словно играл титанопольский филармонический оркестр. Гравитация Геи прекрасно подходила для балета. Казалось, девушка целую вечность парит в воздухе, а ходьба на цыпочках выглядела естественной человеческой поступью — в той мере, настолько про людей можно сказать, что у них естественная поступь. Человеческие танцы вызывали у Рокки безумное восхищение. Чудом было уже то, что они могли ходить, но танцевать...
В мертвой тишине девушка представляла «Сильфиду» — на загаженном пирсе, на краю мусорного бачка человечества.
Она закончила реверансом, затем улыбнулась титаниде. Рокки полез к себе в сумку и вынул оттуда пакетик кокаина, думая, что даже за одну улыбку этого прискорбно мало. Приняв дар, девушка снова присела в реверансе. Тогда Рокки импульсивно потянулся к своим волосам и вынул белый цветок — один из многих туда вплетенных. Он протянул цветок девушке. На сей раз улыбка вышла еще прелестнее, и девушка заплакала.
— Grazie, padrone, mille grazie, — пробормотала она и поспешила прочь.
— Эй, кизяк конский, а для меня цветка не найдется?
Обернувшись, Рокки увидел невысокого, поразительно крепко скроенного мужчину, или «канадского самца», как тому нравилось себя характеризовать. Титанида уже три года знала Конела и считала его роскошно безумным.
— Не знал, что тебя и человеческие...
— Только не говори «хвосты занимают», Конел, или зубов недосчитаешься.
— Да что я такого сказал? И в чем, кстати, дело?
— Ты глух к красоте и скорее всего не поймешь. Достаточно сказать, что ты свалился сюда, как кусок дерьма в фарфоровую вазу.
— Стараюсь, как могу. — Поправив на себе куртку с овечьим подбоем, Конел огляделся. Затем в последний раз затянулся окурком сигары и отшвырнул его в черную воду. Конел всегда носил эту куртку. Рокки думал, что именно из‑за куртки у него такой интересный запах.
— Ничего не заметил? — наконец спросил Конел, глядя на семерых сестер, охранявших квартал. Они тоже смотрели прямо на него. Оружие феминистки не поднимали, но явно были настороже.
— Не‑а. Вообще‑то я города не знаю, но, по‑моему, все тихо.
— По‑моему, тоже. Я надеялся, ты вынюхаешь то, чего я не запримечу. Но похоже, сюда уже давно никто не совался.
— Если б сунулись, я бы узнал, — заверил его Рокки.
— Тогда, пожалуй, можно приступать. — Конел нахмурился, затем поднял взгляд на Рокки. — Если только ты не хочешь ее отговорить.
— Не хочу и не буду, — отозвался Рокки. — Что‑то тут не так. Совсем скверно. Надо что‑то делать.
— Да, но...
— Это не так уж опасно, Конел. Я не причиню ей вреда.
— Уж постарайся, черт тебя побери.

В тот первый день Сирокко и Конел еще немного поторговались. С тех пор прошли уже годы, но Конел прекрасно все помнил. Конел предложил пожизненное служение. Сирокко возразила, что это слишком долго: наказание жестокое и необычное. Она предложила два мириоборота. Через некоторое время Конел согласился на двадцать. Сирокко подняла до трех.
В конце концов условились о пяти. Впрочем, Сирокко не знала о том, что Конел — и тогда, и сейчас — намеревался выполнить свое первоначальное обещание. Он будет служить ей до самой смерти.
Он всей душой ее любил.
Хотя нельзя сказать, что не было колебаний, не случалось скверных моментов. Приходилось порой сидеть одному во тьме, беззащитному, и ощущать некоторое негодование, лелеять мысль о том, что она дурно с ним обошлась, что такого он не заслуживал. Много «ночей» подряд Конел обливался потом, неспособный заснуть в вечном предвечернем свете Геи, чувствуя, как внутри нарастает бунт, и безумно этого страшась. Ибо порой ему казалось, что где‑то глубоко‑глубоко — там, где не разглядеть, — он ненавидит Сирокко, а это было бы ужасно, потому что никого замечательней он никогда не встречал. Она вдохнула в него саму жизнь. Теперь Конел понимал, как не понимал тогда, что сам он поступил бы иначе. Он пристрелил бы назойливого придурка, кретина с книжками комиксов. И даже сегодня, повстречай он такого козла, тоже бы его пристрелил. Один выстрел, прямо в голову — бабах! — как раз то, что доктор прописал.
Первые несколько килооборотов приходилось круто. Конел до сих пор удивлялся, что тогда выжил. У Сирокко, как правило, не было времени о нем заботиться, так что его просто оставили в пещере, из которой не сбежишь. У Конела была куча времени для раздумий. Подлечиваясь, он впервые в жизни взглянул на самого себя. Не в зеркало, разумеется; в пещере не было зеркал, что поначалу его бесило. Слишком уж он привык, глядя в зеркало, наслаждаться игрой своих мышц. Кроме того, Конелу хотелось выяснить, насколько он обезображен. Но в конце концов он начал поглядывать в другом направлении. Начал пользоваться зеркалом прошлого опыта — и увиденное сильно ему не понравилось.
Что у него осталось? Все просуммировав, Конел пришел к выводу, что осталось у него сильное тело (пока что ослабленное) и... его обещание. Такие дела.
Мозги? Окстись. Обаяние? Опять извини, Конел. Красноречие, добродетель, чистота, сдержанность, честность, благодарность, сострадание? Н‑да...
— Ты сильный, — сказал он себе, — но не теперь. И, давай уж без обиняков, она положит тебя на обе лопатки, когда ей потребуется. У тебя была какая‑то красота, или по крайней мере так девушки говорили, но что с того? Ты таким родился. У тебя было здоровье, но сейчас его нет; ты едва на ногах держишься.
Что же оставалось? Дело дошло до чести.
Тут Конелу пришлось рассмеяться. «Дело чести», — сказала тогда Сирокко. Как раз перед тем, как титанида долбанула его из‑за спины. Черт возьми, так что же такое честь?
Конел никогда не слышал о маркизе Квинсбери, но правила джентльменского поведения усвоил твердо. Нельзя стрелять человеку в спину. Пытка запрещена Женевской конвенцией. Всегда делай предупредительный выстрел в воздух. Сообщай своему противнику, что ты намерен предпринять. Дай ему шанс отбиться.
Все это выглядело очень мило. Для игр. В игры всегда играют по правилам.
— Порой приходится выбирать свои правила, — много позже сказала ему Сирокко. Но к тому времени Конел уже и сам это понял.
Значило ли это, что никаких правил и вовсе не существует? Нет. Это значило лишь то, что ты сам должен выбрать, с какими правилами ты сможешь жить, — вернее, с какими ты сможешь выжить. Ибо Сирокко говорила именно о выживании, где она дала бы сто очков вперед любому за всю историю человечества.
— Сперва ты решаешь, насколько важно для тебя выжить, — сказала она. — Тогда ты будешь знать, на что ты ради выживания пойдешь.
С врагами никаких правил просто нет. И честь тут ни при чем. Врага лучше всего убить издалека, без предупреждения, в спину. Если врага нужно пытать, вытягивай из него все жилы. Если нужно лгать, лги. Это неважно. Он враг.
Понятие о чести возникает только в кругу друзей.
Конелу тяжело было это осмыслить. Друзей он никогда не заводил. Начинать с Сирокко казалось не слишком удобно. Откровенно говоря, она была наилучшим кандидатом в самые смертельные враги. Никто не причинил Конелу и тысячной доли той боли, какую причинила она.
Но он все возвращался к своему списку. Его слово. Он дал слово. Голый, беззащитный, в считанные секунды от смерти. Больше он, собственно, ничего дать и не мог. Но он дал его честно. Или, по крайней мере, так ему тогда казалось. Беда заключалась в том, что Конел по‑прежнему подумывал убить Сирокко.
В какой‑то момент ему перестало казаться, что выживание того стоит. Долгие часы Конел, проклиная себя за унижение и пресмыкательство, простаивал на краю пропасти, готовый туда броситься.

Когда Сирокко, пробыв в отлучке больше гектаоборота, впервые вернулась, Конел поделился с нею своими мыслями. Смеяться она не стала.
— Я согласна, что слово кое‑чего стоит, — сказала она. — Мое‑то уж точно, поэтому легко я его не даю.
— Но ведь врагу ты бы солгала?
— Ровно столько, сколько бы потребовалось. Конел подумал.
— Я уже об этом говорила, — продолжила она, — но, похоже, стоит повторить. Клятва, данная под нажимом, не связывает. Я бы даже не стала ее таковой считать. Клятва, которую я дала не от всей души, вообще не клятва.
— Значит, ты не ждешь, что я буду придерживаться своей?
— Честно говоря, нет. Чего ради тебе ее придерживаться?
— Так почему же ты ее приняла?
— По двум причинам. Во‑первых, я считаю, что сумею предвосхитить твой выпад, если он последует, и убить тебя. А во‑вторых, Менестрель уверен, что ты сдержишь слово.
— Сдержит, — подтвердил Менестрель.

Конел не знал, почему титанида была так уверена. Вскоре они снова ушли, оставив его в одиночестве.
Опять получив массу времени для раздумий, Конел понял, что движется по нахоженным тропкам. Клятва, данная под нажимом... и в то же время его Слово.
В конце концов, других вариантов просто не осталось. Либо он должен прыгнуть, либо придется держать слово. Быть может, опираясь на эти остатки достоинства, он сумеет стать человеком, способным заслужить уважение Феи.

Конел и Рокки вошли в Феминистский квартал.
Все семеро стражниц, с пристрастием изучив пропуск Конела, все равно выказали явную неохоту его пропустить. Со дня основания квартала двумя годами раньше ни одному человеческому самцу не удалось пробиться более чем на пятьдесят метров за ворота и остаться в живых. Однако феминистки, по самой своей природе, составляли единственную человеческую группировку, что признавала безусловный авторитет Феи. Сирокко Джонс была для них богиней, существом сверхъестественным, ожившей легендой. Примерно такой же эффект производил бы живой и подлинный Холмс на компанию фанатичных шерлокианцев. Все просьбы Сирокко удовлетворялись автоматически. И если она захотела, чтобы этот самец прошел в зону, значит, так тому и быть.
За сторожевым постом располагался стометровый участок, известный как Зона Смерти. Были там и подъемные мосты, и обшитые металлом бункеры с бойницами для лучниц, и котлы с горючими маслами. Все это было рассчитано на то, чтобы задержать атакующих, пока не соберутся главные силы амазонок.
Гостей ждала женщина. Свои сорок пять лет она носила с достоинством, на которое многие надеялись, но мало кто достигал. Длинные ее волосы густо серебрила седина. Как ивсе феминистки у себя в Квартале, выше пояса женщина ничего не носила. На месте ее правой груди от седьмого ребра до грудины изгибался гладкий синеватый шрам.
— Проблем не было? — спросила женщина.
— Привет, Трини, — поздоровался Конел.
— Никаких проблем, — заверила ее титанида.
— Где она?
— Сюда. — Трини сошла с причала на палубу баржи. Оттуда они прошли на другую лодку, не столь внушительную. Далее шаткий дощатый мосток привел их на третью лодку.
Для Рокки, всегда интересовавшегося тем, как выглядят человеческие гнезда, это была захватывающая прогулка. В основном грязновато, решил он. И в то же время очень мало уединения. Некоторые лодки совсем крошечные. Попадались утлые скорлупки под брезентовыми навесами, другие же были открыты всем стихиям. Все лодки были набиты человеческими самками всех возрастов. Рокки увидел, как женщины спят на койках совсем рядом с временной грузовой магистралью. Многие колдовали у очагов или занимались с детьми.
Наконец, они оказались в более крупной лодке с прочной палубой. Лодка эта располагалась почти у границ квартала, недалеко от открытых вод Мятного залива. На палубе стояла солидная палатка. Трини отогнула клапан палатки, и Конел с Рокки вошли внутрь.
Там, в помещении, где с удобством могли расположиться пять титанид, их было шестеро. А с приходом Рокки стало семь. Из людей, кроме Конела, там была только Сирокко Джонс. В дальнем конце палатки, завернутая в одеяла, она полулежала в чем‑то вроде очень низкого парикмахерского кресла. Голова ее таким образом находилась менее чем в полуметре от пола, где ее между своих желтых передних ног нежно держала Валья (Эолийское Соло) Мадригал. Неспешно водя бритвой, титанида как раз заканчивала выбривать голову Феи от макушки до лба.
Услышав шум, Сирокко подняла голову, отчего Валья предостерегающе заворковала. Рокки подметил, что голову Фея держит неуверенно, а взгляд ее несколько рассеян. Кроме того, когда она заговорила, речь ее оказалась невнятной, но ничего другого он и не ожидал.
— Ну вот, — сказала Сирокко. — Теперь можно начинать. Валяй, док, пили.

Конел знал здесь всех, кроме двух титанид. В палатке находились Рокки и Валья, конечно же Менестрель, а также сын Вальи Змей. Если не считать передних половых органов, Валья и Змей казались однояйцевыми близнецами — хотя Валье было двадцать лет, а Змею всего пятнадцать. Долгое время Конел не мог их различить. Кивнув Альту (Гиполидийский Дуэт) Токката, которого знал лишь шапочно, Конел был представлен Челесте и Флейте из аккорда Псалом. Обе титаниды важно ему поклонились.
Затем Конел стал смотреть, как Рокки подходит к Капитану и опускается рядом с ней на колени. Змей передал Рокки черный чемоданчик, откуда тот достал стетоскоп. Пока он прилаживал прибор к своим большим ушам, Сирокко ухватила другой конец и приставила его к своей выбритой голове. Затем она несколько раз стукнула себя кулаком по лбу.
— Бомм, бомм, бомм, — гулко проинтонировала Фея и расхохоталась.
— Да, Капитан, очень смешно, — сказал Рокки, передавая блестящие стальные скальпели и сверла Змею, который отвечал за стерилизацию. Конел пододвинулся поближе и сел рядом с Рокки. Сирокко потянулась и крепко пожала ему руку.
— Рада, что ты пришел, Конел, — сказала она и, похоже, нашла в этом что‑то смешное, поскольку снова принялась хохотать. Конел сообразил, что она под наркозом. Одна из сестер Псалом сняла с ног Сирокко одеяла и принялась вкручивать иглы между большим и указательным пальцами.
— Ай, — без особого выражения произнесла Фея. — Ой. Мама.
— Что, больно?
— Не‑а. Ни черта не чувствую. — И она захихикала.
Конел взмок от пота. Он смотрел, как Рокки нагибается, снимает одеяло с груди Сирокко и прикладывает ухо к ее сердцу. Прослушав в нескольких местах, Рокки затем прислушался к ее голове. Далее он повторил весь процесс со стетоскопом, не испытывая, судя по всему, особого доверия к прибору.
— Но слишком ли тут жарко? — спросил Конел.
— А ты куртку сними, — не поворачивая головы, посоветовал Рокки.
Конел последовал совету и тут же понял, что в палатке скорее холодно. Пот, струившийся по всему телу, казался липким.
— Скажи‑ка, док, — начала Сирокко. — Когда ты все провернешь, смогу я на пианино играть?
— Конечно, — отозвался Рокки.
— Во здорово! Ведь я...
— ...никогда на нем играть не умела, — закончил Рокки. — Старый прикол, Капитан, очень старый.
А Конел не удержался — он этого прикола еще не слышал. И расхохотался.
— Какого черта ты там веселишься? — проревела Сирокко, привстав с кресла. — Я тут, можно сказать, уже одной ногой в могиле, а тебе смешно, да? Ах ты скотина! Да я тебя... — Конелу так и не довелось услышать, что же она с ним сделает, так как Рокки стал ее успокаивать. Гнев ее улегся так же стремительно, как и вспыхнул, — и Сирокко рассмеялась. — Слышь, док, так смогу я на пианино играть?
Рокки тем временем мазал лоб Сирокко зеленым составом. Три титаниды негромко запели. Конел знал, что это успокоительная песнь, но на него она не подействовала. А вот Сирокко заметно расслабилась. Наверное, песнь помогала, если знать слова.
— Подождал бы ты, Конел, снаружи, — не поднимая головы, предложил Рокки.
— О чем речь? Я останусь здесь. Надо же кому‑то смотреть, чтоб ты не напортачил.
— Я серьезно думаю, что тебе лучше уйти, — глядя на него, сказал Рокки.
— Ерунда. Я выдержу.
— Ладно.
Рокки взял скальпель и быстро провел аккуратную дугу от макушки Сирокко до самых ее бровей. Затем алыми кончиками пальцев оттянул кусок кожи вправо, обнажая окровавленный череп.

— Вынесите его наружу, — сказал Рокки. — Через пару минут оклемается.
Он услышал, как Челеста трусит наружу с обмякшим телом Конела — точно так же, как чуть раньше услышал глухой стук падения. Глаз от работы Рокки никогда не отрывал. Он знал, что Конел упадет в обморок. Парень уже десять минут просто об этом кричал. Любой титанидский целитель легко распознавал симптомы, хотя человеческое ухо ничего такого не слышало.
К безусловным преимуществам титанид над людьми в первую очередь относился слух.
Именно ухо титаниды первым услышало странные звуки, исходящие у Сирокко из головы. Звуки эти не зафиксировала бы никакая магнитофонная пленка. Пожалуй, в человеческом понимании, это были даже и не звуки. Но целый ряд титанидских целителей их расслышал: злые шепотки, предательское ворчание. В голове у Сирокко находилось нечто, чему там быть не полагалось. И никто понятия не имел, что это.
Рокки прилично изучил человеческую анатомию. Кое‑кто предлагал подыскать для операции человеческого доктора, но в конце концов Сирокко это отвергла, предпочитая попасть пусть не в столь опытные, зато в дружеские руки.
И вот Рокки оказался здесь. Готовый вскрыть череп существа, значившего для его расы примерно то же, что Иисус Христос для человеческой секты, известной как христиане.
Рокки отчаянно надеялся, что никто не понял, как ему страшно.
— Ну и как там? — спросила Сирокко. Голос ее произвел на Рокки уже лучшее впечатление: намного спокойней. Он счел это добрым знаком.
— Никак не пойму. Тут эта большая черная восьмерка в белом круге...
Сирокко хихикнула.
— А я думала там будет написано: «Оставь надежду всяк сюда входящий». — Закрыв ненадолго глаза, она глубоко вздохнула. — Думала, смогу хоть на секунду это почувствовать, — дрожащим голосом продолжила Фея.
— Невозможно, — отозвался Рокки.
— Тебе лучше знать. Можно попить?
Валья поднесла к ее губам соломинку, и Сирокко втянула в себя глоток воды.
— Так я и думал, — после тщательного выслушивания заключил Рокки. — Проблема лежит глубже.
— Надеюсь, не слишком глубоко.
Рокки пожал плечами и потянулся за дрелью.
— Если так, то я тут бессилен. — Соединив дрель с растением‑батарейкой, он проверил ее работу и услышал пронзительный вой. Сирокко скривилась.
— Расскажи мне про рок‑н‑ролл, — попросила она. Рокки приставил сверло к черепу Сирокко и включил дрель.
— Рок‑н‑ролл возник как смесь нескольких музыкальных направлений, существовавших в человеческой культуре в начале 1950‑х годов, — начал Рокки. — Ритм‑энд‑блюза, джаза, госпела, отчасти кантри. Все это под различными названиями и в различных стилях начало складываться воедино где‑то в районе 1954 года. Большинство членов нашего аккорда считает, что своего первого синтеза все это достигло у Чака Берри в песне под названием «Мейбеллина».
— "Зачем ты неверна мне?" — пропела Сирокко. Переместив сверло на новое место, Рокки с подозрением посмотрел на Фею.
— Ты даже расследование провела, — осудил он ее.
— Просто полюбопытствовала насчет названия твоего аккорда.
— Рок‑н‑ролл стал изящной нотой в истории музыки, — признал Рокки. — Какое‑то время он содержал в себе притягательную энергию, но потенциал его вскоре был подорван. В то время такое, разумеется, случалось довольно часто; новая музыкальная форма редко протягивала даже пару лет, а уж тем более десятилетие.
— Но ведь рок‑н‑ролл продлился пять десятилетий, разве не так?
— Тут мнения расходятся. — Он закончил вторую дырку и приступил к третьей. — Разновидность музыки, известная как «рок», просуществовала долго, но она отказалась выражать цайтгайст.
— Ты мне тут без ученых словечек. Я всего лишь тупая женщина, куда мне до хитрозадых титанид.
— Извини. Созидательная энергия расходовалась на все более витиеватую продукцию, подавленную техническими возможностями, которые у людей не хватало пороху с толком использовать и не хватало ума осмыслить. В результате получилась пустышка в блестящей обертке, где процесс был важнее тезиса. Мастерство в роке с самого начала не сильно ценилось, а вскоре о нем и совсем забыли. Достоинства музыканта стали измерять в децибелах и мегабаксах. За неимением лучшего рок плелся дальше, мертвый, но не погребенный, пока где‑то в середине 90‑х его окончательно не перестали считать серьезной музыкой.
— Резкие слова для парнишки, чей аккорд зовется Рок‑н‑роллом.
Рокки уже закончил пятую дырку. И приступил к шестой.
— Вовсе нет. Я просто не желаю обожествлять труп, как это делают некоторые грамотеи. Музыка барокко по‑прежнему жива, раз есть те, кто ее играет и кому она нравится. В этом смысле жив и рок‑н‑ролл. Но потенциал барокко истощился столетия назад. То же самое произошло и с роком.
— Так когда он умер?
— Я же говорю — мнения расходятся. Многие считают, что в 1970‑м, когда Маккартни подал в суд на «Битлз». Другие утверждают, что аж в 1976‑м. Некоторые, по различным причинам, предпочитают 1964‑й.
— А сам‑то ты что предпочитаешь?
— Между 64‑м и 70‑м. Ближе к 64‑му.
Рокки уже прорезал целый набор из восьми дырок. Теперь он взялся соединять их пилой. Работал он молча, и Сирокко какое‑то время не находила что сказать. Слышался только скрежет дисковой пилы по кости, да еще снаружи доносился тихий плеск волн о борт лодки.
— Я слышала, что критики высоко ставили Элтона Джона, — наконец заметила Сирокко.
Рокки только фыркнул.
— А как насчет возрождения рока в 80‑х?
— Барахло. Может, еще и диско помянешь?
— Нет. Боже упаси.
— Вот именно. Ты же не хочешь, чтобы у меня рука соскользнула.
Сирокко закричала.
Рука Рокки и впрямь чуть не соскользнула с дисковой пилы. Такого страдания в голосе человека он еще не слышал. Вопль становился все громче и пронзительней, и Рокки захотелось провалиться сквозь землю. Что же он наделал? Как он посмел причинить своему Капитану такую боль?
Если бы не сильные руки Вальи, Сирокко содрала бы кожу со своего лица. А так лишь все ее мышцы натянулись как струны. Сирокко билась в руках титанид, и крик вскоре затих от нехватки воздуха. Тишина эта оказалась для Рокки еще мучительней. Сирокко прикусила язык; Змей вмешался и сунул ей между зубов деревянный брусок. Брусок, к несчастью, попал в уголок рта. Давление распределилось неравномерно, и Рокки тут же услышал хруст челюсти.
Затем все кончилось. Сирокко открыла глаза и опасливо взглянула влево‑вправо, словно высматривая кого‑то готового на нее напасть. Деревянный брусок был почти перекушен надвое.
— Что это было? — с трудом пробормотала Фея, глотая слова. Рокки осторожно ощупал ее челюсть, нашел трещину, и решил заняться ею позднее.
— Я надеялся, ты сама расскажешь. — Он подался назад, позволяя Змею вытереть пот с ее лица.
— Было... вроде как все головные боли, вместе взятые. — Сирокко явно недоумевала. — Но я почти ничего не помню. Будто не у меня болело — или вообще не болело.
— Этому стоит порадоваться. Хочешь, чтобы я продолжил?
— О чем речь? Теперь назад ходу нет.
Рокки посмотрел на свою руку, которая только‑только перестала дрожать. Эх, и дернуло же его изучать человеческую анатомию! Если б не проклятое любопытство, тут бы сейчас кто‑то другой парился.
— Похоже, это предостережение, — вот и все, что он смог сказать. Впрочем, хоть Рокки никому и не рассказывал, он прекрасно представлял себе, что найдет в черепе у Феи.
— Вскрывай, — велела Сирокко и снова закрыла глаза.
Рокки подчинился. Закончив последний распил, он убрал часть черепа. Под ней оказалась твердая мозговая оболочка — все, как указывал Грей. Под пленкой можно было различить очертания мозга. По центру, в большой продольной щели меж двумя лобными долями, виднелось вздутие, которому там быть не полагалось. Формой вздутие напоминало перевернутый крест — словно какая‑то нечестивая дьявольская отметина.
«Клеймо Демона», — подумал Рокки.
Прямо у него на глазах вздутие зашевелилось.
Надрезав пленку по кругу, Рокки отделил ее от серого вещества. Потом посмотрел на притаившийся в щели кошмар. А кошмар, моргая глазами, посмотрел на него в ответ.
Тварь была белесая и прозрачная, если не считать головы. Напоминала она крошечную змейку с двумя лапками, на концах которых имелись микроскопические когтистые пальчики. Тело твари покоилось в продольной щели, а хвост скрывался где‑то между полушарий.
Все это Рокки заметил в первые несколько секунд; затем взгляд его привлекла морда твари. Морда ящерицы, с непомерно крупными, подвижными глазами троглодита. Но рот шевелился; у монстра имелись губы, и Рокки даже разглядел язычок.
— Положь назад, сволочь! — заверещала тварь и принялась поглубже зарываться в щель меж лобных долей.
— Пинцет, — произнес Рокки, и тут же его получил. Ухватив демона за шею, он вытянул его наружу. Но хвост оказался длинней, чем он думал, и плотно засел в щели.
— Свет! Свет уберите! — пищала тварь. Тут Рокки еще крепче сжал пинцетом тонкую шею, и послышались сдавленные хрипы.
— Ведь задушишь, гад! — сумел выдавить демон.
Ничто на свете не доставило бы Рокки такого удовольствия, как открутить мерзкую голову, но он опасался последствий этого для Сирокко. Тогда он потребовал другой инструмент и осторожно развел им полушария. Стало видно, что глубоко внизу хвост твари впился в corpus callosum.
— Мама, — странным голосом выговорила Сирокко. И заплакала.
Что же делать, что делать? Рокки твердо знал только одно: нельзя закрывать череп, пока там сидит эта тварь.
— Ножницы, — потребовал он. Когда ему дали ножницы, он как можно дальше просунул их в щель, пока кончик хвоста демона не оказался между лезвий. Тут Рокки заколебался.
— Нет, нет, нет... — завизжала тварь, увидев, что он решил сделать.
Рокки отрезал.
Тварь дико заверещала, но Сирокко даже не шевельнулась. Рокки надолго затаил дыхание, потом выдохнул и посмотрел. Внизу он разглядел отрезанный кончик хвоста. Кончик извивался, высвободившись из места своего крепления, природу которого Рокки не знал. Так или иначе обрезок уже ни к чему не крепился, и Рокки потянулся было к нему пинцетом — но тут вспомнил про своего пленника, который к тому времени совсем посинел. Он передал тварь Змею, а тот сунул пронзительно орущую мерзопакость в банку и крепко‑накрепко завинтил крышку. Тогда Рокки удалил отрезанный кусочек хвоста.
— Капитан, ты меня слышишь? — спросил он.
— Габи, — пробормотала Сирокко. Затем открыла глаза. — Да. Я тебя слышу. Я видела, как ты его вынимал.
— Видела?
— Ага. Сама не знаю как. И все прошло. Все‑все. Точно.
— Гея сегодня не обрадуется, — пропела Валья. — Мы заполучили ее шпиона. — Она подняла банку. Внутри корчилась тварь, зализывая кончик обрезанного хвоста.
— Извините, — сказал Конел, присаживаясь рядом с Рокки. Он с явной неловкостью поглядывал на Сирокко, но держал себя в руках. — Похоже, порядок? Да, Рокки? Нашел там что‑нибудь?
Валья показала ему банку. Конел взглянул.
— Помогите ему кто‑нибудь, — проворчал Рокки. — Пора сворачиваться.

Через одиннадцать оборотов после того, как Рокки привел голову Сирокко в порядок, в кинотеатре Преисподней начался очередной двойной сеанс. В программу были включены «Рок круглые сутки» с участием Билла Хейли и «Комет», а также «Мозг Донована».
Как обычно, никто не знал, почему Гея выбрала именно эти фильмы из своей обширной фонотеки, но многие присутствующие подметили, что вид у богини нерадостный. Она едва смотрела на экран. Ерзала и погружалась в раздумья. В какой‑то момент Гея так разволновалась, что нечаянно придавила двух панафлексов и одного человека — всех троих насмерть.
Трупы тут же умяли жрецы.

ДЕСЯТАЯ СЕРИЯ

Никому и не снилось, что война продлится семь лет, — но все так и вышло.
Как и у любой другой войны, у ПМВ случались свои приливы и отливы. Однажды бомбы не падали целых пять месяцев, и кое‑кто уже стал надеяться, что это конец. Затем досталось Далласу, и обмен любезностями возобновился. Четырежды мощные стаи ракет летали из одного района земного шара в другой — массивные «нокаутеры», рассчитанные на то, чтобы раз и навсегда покончить с войной. Безуспешно. Достигая той точки, где уже не осталось в живых никого, способного организовать атаку, боевые единицы падали у обочины. А крепкие орешки в лице двух десятков государств окопались так надежно, что запросто могли воевать еще пару столетий.
Добрых семьдесят процентов оружия было в той или иной форме неисправно. В сотнях городов падали неразорвавшиеся бомбы, плюясь плутонием и оповещая жителей о том, что скоро последуют еще гостинцы. Выходили передовицы, где журналисты сетовали на жадность поставщиков вооружения, мухлевавших с государственными заказами в полной уверенности, что о дефектах бомб так никто и не узнает. Президентов компаний линчевали. Суды Линча вообще стали всеобщим поветрием, хоть ненадолго отвлекая людей от войны. С генералов живьем сдирали кожу, дипломатов топили в помоях и четвертовали, премьер‑министров варили в кипящем масле — но все без толку. Те, от кого все зависело, отсиживались в бункерах в пяти милях под землей.
Предпринимались мирные инициативы. Обычным окончанием конференции бывало обращение принимающего ее города в мелкую пыль. Сперва свое получила Женева, затем Хельсинки, Джакарта, Саппоро и Джуно. В конце концов миротворцев стали расстреливать еще на подходе к городу.
После семи лет о войне уже ничего не сообщалось в вечерних новостях. Все общественные линии сбора информации были разрушены. Все спутниковое время использовалось для передачи закодированных военных посланий. Впрочем, телевизоров все равно ни у кого не осталось. Израсходована была примерно одна сотая ядерного арсенала Земли, и еще одну двадцатую уничтожили раньше, чем ее успели использовать. Так что бомб оставалось навалом.
А вот людей — уже не так много.
Прошло три года с тех пор, как в последний раз удалось собрать какой‑никакой урожай. Те немногие, кто выжил на поверхности, рыскали в поисках консервов, охотились и поедали друг друга. Но дичи — и людей, и животных — оставалось все меньше.
С самого начала войны мессии объявлялись в темпе три‑четыре экземпляра за час. Большинство из них провозглашали, что знают, как остановить войну. Никому, однако, это не удалось. Почти все они уже были мертвы. Землю ждала та же участь.

Семь лет внеземники буквально ходили на цыпочках. Быстро заявив нейтралитет после развязывания войны, лунные и марсианские города, а также орбитальные колонии рассчитывали остаться в сторонке, пока на Земле будет рушиться цивилизация. Высказывались разные мнения на тот счет, смогут ли три лунных государства выжить без поддержки с Земли. В начале войны на Луне проживал без малого миллион человек. Марсиане рассчитывали держаться лет двадцать — но не более того.
Еще больше жителей, чем эти крепко‑накрепко связанные с Землей поселения, насчитывали колонии О'Нила. Их были сотни, с населением от пяти до ста тысяч человек. Большинство размещались в Л4 и Л5, точках гравитационной стабильности в шестидесяти градусах за и перед Луной. Солидные группы находились и у Л1 и Л2 — несмотря на возмущения, склонные то и дело сталкивать конструкции с точек либрации. Впрочем, располагая небольшим маневровым двигателем, даже самая крупная колония легко сохраняла стабильность при минимальных затратах энергии.
После начала войны эти маневровые двигатели очень пригодились и для других нужд. Действуя по‑тихому и не афишируя своих намерений, некоторые О'Нилы начали преобразовываться в космические корабли. Самые новые имели двигатели, которых уже было более чем достаточно. Другим потребовалось время, и выбрать им пришлось самые медленные орбиты. Но так или иначе миграция всех тех, кто считал, что сможет прожить без Земли, началась.
Существовало множество мест, куда можно было отправиться, но ни одно особенно привлекательным не выглядело. Кто‑то попытался пристроиться на орбиту Меркурия, где навалом было свободной энергии. Выяснилось, однако, что ее там слишком навалом. Немногие выбрали орбиту Венеры, а также «троянскую» орбиту вместе с Венерой. Куда больше народу пристроилось по соседству с Марсом или в «троянских» точках земной орбиты. Главную беду представляла потребность убраться так далеко, чтобы твоим собратьям стало жалко тратить на тебя ракету, — и в то же время жизненная необходимость не слишком удаляться от Солнца.
Совсем немногие отважились на большой скачок. Переоборудовав свои дома в звездолеты, они пустились куда глаза глядят.

Об этих событиях Конел слышал от беженцев, что прибывали в течение седьмого года войны. На ум ему пришел неизбежный образ — почерневший земной шар, весь в языках пламени, раскалывается на части. А оттуда косяками удирают малые сии.
— Крысы бегут с тонущего корабля, — сказал он Сирокко.
— А чего ты еще ожидал от крыс? — возразила она. — Чтобы они отважно шли на дно? Между прочим, крыса — одно из умнейших животных и едва ли не самое стойкое. Крысы ни черта тонущему кораблю не задолжали, и эти приживалы тоже.
— Нечего на меня огрызаться.
— Я буду на тебя огрызаться, пока ты не перестанешь считать, что следует доверять психопатам. Любой, кто сейчас может убраться с Земли и этого не делает, фактически заявляет о том, что очень умно лежать под боком у бешеного пса. Эти приживалы — просто‑напросто нормальные люди, удирающие из сумасшедшего дома. А быть может — и с кладбища.

Когда выпадало свободное время, Конел любил болтаться у Портала, совсем рядом с Беллинзоной, занимаясь улучшением человеческой породы.
Название «Портал» подходило как нельзя кстати. Место это служило портом ввоза для всех несчастных изгнанников, которых стаями прибивало к геиным берегам. На внешней поверхности Геи находился ухват, что подцеплял возвращавшиеся геины яйца, а также редкие в последнее время земные корабли, ищущие пристанища. Оттуда людей направляли на гейский эквивалент острова Эллис, глубоко во внутренности богини, где подвергали обработке. Прежде иммиграционная процедура оказывалась сложной и длительной. Теперь же это была сама простота: святые налево, смертные направо. Все мессии, жрецы, проповедники, пасторы, шаманы, гуру, заклинатели, дервиши, монахи, раввины, муллы, аятоллы, викарии, некроманты, прелаты и папы прямиком направлялись на аудиенцию с Геей. Остальных с тем, что они могли на себе унести, загружали в капсулы. Следовала недолгая поездка по циркуляционной системе Геи к клапану сфинктера, который выдавливал людей, по двадцать за одно испражнение, в небольшую пещеру, с легкой руки Сирокко окрещенную «Задницей Всея Галактики».
Поскольку все беженцы выходили в одном месте, Портал привлекал к себе определенного сорта публику, стремившуюся нажиться на слабости или неведении. Подобно сутенерам, что несут свои вахты у вокзалов в крупных городах, эти люди высматривали тех эмигрантов, у которых было что‑то, годное для продажи. Порой — их скудные пожитки. Порой же — нечто гораздо худшее.
В странную игру играл там Конел. Он уже много раз в нее играл, хотя Сирокко говорила, что только дурак на такое способен. Но даже если б она это всерьез говорила, Конел все равно гнул бы свое. А Сирокко на самом деле лукавила, что подтвердил и Менестрель.
— Это достойная глупость, — сказал он как‑то. — Это очень по‑титанидски. — Титанид не заботило, что какое‑то дело было пропащим, и тем более их не волновало, что никогда им не вытравить все мировое зло. Если титаниде выпадал случай сделать доброе дело и остаться в живых, она это делала. Так же поступал и Конел.
Это, впрочем, вовсе не означало, что он очертя голову бросался в любую авантюру. Некоторые из бездельников Портала принадлежали к бандам, где очень косо смотрели на тех, кто пытался помешать их бизнесу. Таким Конел открыто дорогу не заступал, высматривая шанс подобраться к охотнику, когда тот поведет свою добычу в темное, уединенное место. Когда же такой шанс выпадал, когда удавалось подкрасться к бандиту сзади и застать его врасплох, Конел убивал негодяя. Убийца, вор, работорговец, детокрад — Конелу было все едино. Тюрьмами Беллинзона как‑то не обзавелась. Четкой границы между живым и мертвым там тоже не было.
Гораздо чаще Конелу приходилось наблюдать, как из людей выколачивают все их барахло, как их раздевают до нитки и оставляют истекать кровью. Тогда он доставлял жертву к одному из самозваных знахарей, которые в Беллинзоне выполняли функции травм‑пунктов.
Сегодня, похоже, день выдался удачный. Хорошенько оглядевшись, Конел заметил группу из четверых «бдительных» с увесистыми дубинками, ощетинившимися ржавыми гвоздями. Поодаль, на возвышении, стояли также три лучницы из феминисток. Если хоть немного повезет, Конелу вообще не придется вмешиваться. Одно присутствие этих охранительных сообществ уже отпугивало многих паразитов.
В последнее время добыча у Портала становилась более скудной. Все больше людей прибывало, не имея на себе даже клочка одежды. Вид у них был отсутствующий — ходячие трупы с Земного Кладбища. Большинство непосредственно перед спасением находились на грани смерти, некоторые вынесли жуткие многолетние страдания. Гея исцеляла тела, но с рассудком либо не хотела, либо не могла ничего сделать.
Сегодняшняя группа оказалась совсем иной. Добрая ее половина была не только одета, но и несла с собой тюки и чемоданы, полные добра. Конел услышал, как шакалы оживленно перешептываются. Феминистский лук зазвенел, и стрела вонзилась в горло одному из мужчин; в Беллинзоне такое расценивалось как вежливое предупреждение. Бдительные принялись отоваривать негодяев своими дубинками, но вскоре вынуждены были занять оборону. Конел подался назад. Гибель в такой заварухе в его планы не входила.
Но в тот самый момент, когда уже собрался уходить, он вдруг заметил одну особенно интересную парочку. Низенькая женщина лет тридцати со странным рисунком на лице несла в руках какой‑то сверточек. А рядом с ней шла девушка ослепительной красоты, никак не ниже метра восьмидесяти. Тела обеих женщин облечены были в сияющие синтетические шелка — одежду космонавтов. Большую часть багажа несла высокая, однако и за спиной у низенькой тоже висел синтешелковый рюкзак.
Конел мысленно застонал. Это было все равно как смотреть на груженный сокровищами испанский галеон, плывущий прямо в пиратское логово. Женщины и понятия не имели, что будет дальше.
Все произошло почти мгновенно. Из толпы вырвалась коренастая фигурка, ударила низенькую в лицо и выхватила сверток. Тут Конел сообразил, что в свертке младенец. Мать бросилась в погоню за похитителем, но внезапно оказалась окружена остальными членами банды. Те явно собрались раздеть женщин до нитки, пока их застрельщик удирает с главным сокровищем.
Конел ничем не мог помочь женщинам. На них насели по меньшей мере шестеро. Тогда он бросился догонять мужчину с младенцем. На взгляд Конела, ничто в Гее не могло быть хуже для человека, чем продажа его железным мастерам. Он уже вовсю гнался за похитителем, когда вдруг послышались вопли. Сам того не желая, Конел обернулся.
Все это напоминало смерч. В каждой руке у женщин оказалось по ножу, ножи у них крепились и к ботинкам — и обе фурии бешено крутились, рубя нападавших в мелкое крошево. Один бандит успел получить семь ран, прежде чем ему позволили упасть на землю и загнуться. Другой только было собрался ухватиться за перерезанное горло, как второй нож выпустил ему кишки. Вот уже четверо лежат, пятеро — но остальные надвигаются с ножами наготове.
Нет, слишком скверно. Хотя столь поразительного проявления боевого духа в чистом виде Конелу видеть еще не приходилось, он не представлял себе, как этим двум женщинам удастся справиться с целой армией. Они явно намеревались захватить с собой в ад превосходный эскорт, и все же от смерти им некуда было деться. Все, что оставалось Конелу, — это спасти ребенка старшей воительницы.
Зачарованный побоищем, он чуть было не опоздал. Смывающийся похититель уже приближался к главному мосту в Беллинзону, когда Конел наконец прорвался сквозь толпу на свободное пространство.
Конел был в сотне метров позади мужчины, когда тот одолел мост. Похититель был невысокий и шустрый. Он то и дело нырял в толпу и снова из нее выскакивал, но затем сам себя перехитрил. Понимая, что бегущий человек вызывает подозрение, он сбавил ход и стал оглядываться через плечо, желая проверить, не преследует ли его кто‑нибудь. Пробеги он еще минуту, Конел вполне мог бы его потерять. А пробеги Конел еще секунду, похититель бы его засек. Однако партия осталась за Конелом, и, когда мужчина оглянулся, следов погони он не заметил.
Когда мужчина оглянулся во второй раз, он опять ничего не заметил. И в третий тоже. В четвертый раз, впрочем, замечать было уже нечего — и по очень веской причине. К тому времени Конел уже был перед ним.
Нетрудно было догадаться, куда направляется детокрад — местоположение фактории железных мастеров секрета не составляло. И не имело смысла держать при себе похищенного ребенка дольше необходимого. Большинство людей косо смотрели на торговлю младенцами. Так что Конел расположился на узком пирсе и немного подождал.
Мужчина спешил вперед, по‑прежнему сосредоточенный на преследовании сзади. У Конела создалось впечатление, что похититель тоже слышал те вопли и что они его встревожили. Он сделал именно то, что ждал от него Конел, — то есть поднял ребенка перед собой и налетел на Конела с ножом в правой руке. Конел ловко схватил его за кисть и сломал ее; мужчина вскрикнул и выронил нож. Другой рукой Конел потянулся вперед и всадил свой нож в спину похитителю. Мужчина выпустил младенца, и Конел тут же его подхватил. Затем он вытащил нож и позволил своему противнику тяжело осесть на дощатый настил.
Убедившись, что с ребенком все в порядке, Конел склонился над детокрадом.
Н‑да, мужчина. В Беллинзоне тринадцати‑четырнадцати лет вполне хватало, чтобы сделать ребенка мужчиной. Конелу стало не по себе. Его противник выглядел совсем мальчишкой. Японец, подумал Конел. Впрочем, не такая уж редкость. В человеческом населении Геи соблюдались примерно те же пропорции, что и на Земле, а стало быть, черных и желтых было куда больше, чем белых.
Парень сильно мучился, что‑то бубнил на своем родном языке, и похоже было, что умрет он не скоро. Конел занес нож и приподнял брови в универсальном, как он надеялся, вопросительном жесте. Парень возбужденно кивнул. Тогда Конел воткнул ему нож между ребер — прямо в сердце. Смерть последовала мгновенно.
Вытерев лезвие, Конел убрал нож.
— Герой, нечего сказать, — пробормотал он. Будь проклят паскудный мир, где ты не можешь убить раковую опухоль в человеческом облике и испытать удовлетворение от содеянного. Как обычно, последнее слово было за Сирокко. Жизнь вообще такова, что ты мало что можешь сделать и не почувствовать себя при этом в той или иной степени погано.

Вопрос теперь был в том, что делать с младенцем.
Конел видел несколько вариантов. Существовали религиозные общины и другие организации, где принимали сирот. Самой солидной из них были феминистки. Кроме того, по мнению Конела, в Квартале могли обеспечить ребенку наилучший уход.
Дитя было запаковано в нечто вроде заплечного мешка космонавта. Сложно было так сразу его раскрыть. Все же Конел справился и глянул куда надо. Потом покачал головой. Н‑да, парнишку феминистки не примут. Кто же следующий по списку?
Тут Конела посетила странная мысль. Немыслимо, конечно. Но что если все‑таки?
И он направился обратно к Порталу.

Женщины все еще были там — и все еще живые. Впрочем, прикинул Конел, если ничего не случится, в живых им оставаться недолго.
Вокруг них собралось около сотни самых крутых и подлых типов, каких только порождала Беллинзона. Толпа стояла полукругом в пятидесяти метрах от каменной стены, к которой прижались обе женщины. Пространство между ними и толпой было усеяно трупами. Насчитав два десятка, Конел сбился. Трупов было гораздо больше. Стоя в хвосте толпы, Конел прикидывал, что же здесь приключилось.
Разгадка заключалась в трупах. Большинство тех, что валялись рядом с женщинами, умерли от ножевых ран. А вот раны тех, что полегли на отдалении, в Гее приходилось видеть нечасто — круглые, размером с мелкую монету. Догадка Конела подтвердилась, когда один мужчина из толпы бросил копье, а высокая женщина выстрелила ему в живот. Конел пригнулся. Толпа подалась было назад, но почти тут же опять неотвратимо сомкнулась. Слишком уж велико было искушение.
Противостояние зашло в тупик. Никто из толпы не знал, сколько у женщин осталось патронов. Собери толпа ударный кулак, она смела бы женщин, но этим шакалам сложно было наладить взаимодействие.
Немного поразмыслив, Конел понял иронию. Очевидно, у двух женщин был ограниченный запас пуль — иначе они просто приканчивали бы всякого в радиусе обстрела. Никому в толпе не хотелось получить пулю ради того, чтобы потом кто‑то другой завладел сокровищем. Так что единственным исходом — через минуты или часы — был следующий: у женщин кончатся патроны, после чего на них снова нападут — но уже с выгодой для шакалов.
Конел еще раз оглядел высокую. Семнадцать, подумал он. От силы восемнадцать. Длинные белокурые волосы, неистовые голубые глаза. Действительно красавица, как Конел уже подметил. Но что‑то роднило ее со старшей женщиной. Быть может, она ее дочь? Всем своим видом девушка показывала, что умрет стоя, сражаясь, что живой ее не взять. Конел это уважал. Он уже знал, что бывает, когда тебя берут живьем. С ним такого тоже больше никогда не случится.
Полетело еще копье, и высокая еще раз выстрелила. Пуля прошила копьеметателя и улеглась в сердце его соседа сзади. Ну и пушка, подумал Конел.
«Где же феминистки?» — заинтересовался он. Потом заметил. Их тоже прижали к стене, но одна была уже мертва, а другая тяжело ранена. Третья, держа лук наготове, притаилась рядом со своими сестрами. Вид у нее был порядком испуганный. Две группы находились в двадцати метрах друг от друга, но вновь прибывшие не проявляли желания присоединиться к лучнице. Так что же они тогда, черт возьми, за народ? Очевидно, они никому не доверяют, подумал Конел. Подозрительнее них разве что... гм, Сирокко Джонс. Нелегко будет их спасти.
До этого самого мгновения Конел не понимал, что действительно собирается их спасти. Несколько минут ушло на попытки себя отговорить. Если подумать, это был бы самый дурацкий его поступок с того самого дня, как он завалился в бар и сообщил самой опасной женщине из ныне живущих, что собирается ее убить.
Тут Конел посмотрел на физиономию карапуза.
— Чему это ты, черт возьми, тут улыбаешься? — поинтересовался он у малыша. Затем круто развернулся и поспешил обратно к мосту.

— Сотня, говоришь? — Титанида по имени Змей с сомнением приподняла бровь.
— Черт тебя подери, Змей. Сам знаешь — мне даже до двадцати одного не сосчитать, когда карт под руками нет. Около сотни. Может, сто двадцать.
— Опиши‑ка еще раз низенькую.
— Лицо разрисовано. Жуткая маска. А другая...
— Это татуировки, — перебил Змей.
— То есть их не смыть? Откуда ты знаешь?
— А на лбу у нее третий глаз, верно?
— Да... вроде бы. Волосы у нее из стороны в сторону летали. Она чертовски старалась смотреть сразу на все четыре стороны... А откуда ты узнал?
— Я ее знаю.
— Так пойдешь?
— Да, пожалуй. — Оглядев громадный пакгауз, что служил титанидам факторией, Змей поманил взглядом двух своих соплеменниц. — И не один. Тройкой поскачем.

Грохоча по деревянному мосту, титаниды походили на коней Апокалипсиса — не хватало только четвертого. Конелу, прилипшему к спине Змея, для полного счастья хотелось держать в руке охотничий рог. Видит Бог, кавалерийский спасательный отряд вышел хоть куда. Люди в хвосте толпы считанные мгновения, разинув варежки, глазели на устрашающее зрелище, а потом бросились врассыпную будто гиены от трупа. Все спасались как могли. Многие прыгали прямо в смрадные воды озера.
Но многие смыться не успели. Накинувшись на шакалов, безоружные титаниды принялись ломать им хребты.
Конел опасался, что женщины начнут палить в кошмарных призраков, но, очевидно, подозрительность их натур на титанид не распространялась. Обе просто смотрели, готовые при первой возможности быстрым рывком убраться от стены. Затем Змей поднял Конела и швырнул его прямо через головы людского кольца.
Приземлившись на ноги, Конел едва на них устоял. Потом заковылял вперед, держа перед собой ребенка, чтобы у женщин не возникло искушения его пристрелить. За оборот его отсутствия толпа успела забросать свои жертвы камнями. Споткнувшись о крупный булыжник, Конел упал и пополз вокруг баррикады из багажа, за которой скрывались женщины.
Так Конел оказался лицом к лицу с белокурой амазонкой. Все‑таки девятнадцать, решил он. На левой ее щеке запеклась кровь. Конела охватил гнев — ему хотелось убить подонка, который это сделал. Впрочем, теперь у него были заботы более неотложные — например, приставленный к его виску пистолет. С самой что ни на есть победной улыбкой он протянул девушке ребенка:
— Привет. Меня зовут Конел. По‑моему, это добро твое.
Еще один излюбленный афоризм Сирокко: «Никогда не жди благодарности». Губы девушки презрительно скривились, и она мотнула головой в сторону своей старшей спутницы.
— Еще чего. Это ее.

КЛУБ КИНОПУТЕШЕСТВИЙ

Примерно в то же самое время, когда Конел занимался в Беллинзоне спасательными мероприятиями, Сирокко Джонс в Фебе посетил ангел.
Сирокко стояла на краю трехкилометрового обрыва, что ограничивал северные нагорья, и наблюдала, как ангел приближается с юга. Позади ангела высилась темная гора. Гора эта имела четыре разновысотных пика и напоминала Сирокко розочку от бутылки, воткнутую горлышком в землю и облепленную со всех сторон грязью. Кому‑то другому в ней виделась разрушенная колокольня. Сирокко признавала уместность аналогии — вокруг горы даже кружили летучие мыши. Вернее, похожи они были на летучих мышей. Гора находилась в двадцати километрах от обрыва. Летучим мышам, чтобы их было видно на таком расстоянии, размерами полагалось быть с реактивные лайнеры.
Сирокко прекрасно знала окрестности. Много лет назад ей довелось провести здесь некоторое время. Но вспоминать об этом она не любила.
Ангел пронесся над ней, покружил, теряя высоту, затем, взмахивая своими сверкающими крыльями, завис. Крылатому существу явно не хотелось касаться ногами Фебы. Сирокко знала, что парение стоит ангелу немалых усилий, поэтому зря тратить слова не стала.
— Как Конг? — прокричала она.
— Мертв. Уже двести‑триста оборотов.
— А Гея?
— Ушла.
Секунду поразмыслив, она помахала в знак благодарности.
Потом Сирокко, понаблюдав, как ангел удаляется, села на краю утеса. Сняла сапожки — коричневое чудо титанидской работы, по колено длиной, гибкие и водонепроницаемые, — сложила их в небольшую аккуратную пачку и упаковала в рюкзак. Потом, проверив лямки рюкзака и разнообразные инструменты, прикрепленные к ее поясу, развернулась лицом к утесу и начала спуск.
Ныряльщик с утесов из Акапулько, пожалуй, опередил бы ее в том спуске — но больше никто из смертных. Перебирая босыми ногами и голыми руками, даже не вспоминая про свернутую у нее в рюкзаке веревку, Сирокко спускалась по головоломной, почти отвесной скале быстрее, чем большинство людей по стремянке. Все получалось само собой. Ее руки и ноги знали, что делали.
Время от времени она размышляла на этот счет — когда другие напоминали ей о том, как замечательна та или другая ее способность, Сирокко знала, что она уже не вполне человек. Она также знала, что ей очень далеко до сверхчеловека. Все зависело от того, как посмотреть. Отчасти ее навыки шлифовались благодаря способности извлекать пользу из любого жизненного опыта, а в этом Сирокко не было равных. Большинство ее ошибок остались в десятилетиях позади. Отчасти это шло от осознания предела возможностей, какими бы беспредельными они ни казались. Наблюдая за ее спуском по утесу, можно было заключить, что альпинистка страшно торопится, идет на безумный риск. На самом же деле она могла бы проделывать то же самое намного быстрее.
Сирокко выглядела лет на тридцать пять‑сорок — но это опять‑таки как посмотреть. Кожа на ее руках, шее и лице тянула даже на тридцать, жилистые руки и ноги чемпионки по марафонскому бегу казались старше, а глаза — еще старше. Тяжело было судить об этой Сирокко Джонс. Она выглядела очень сильной, но внешность была обманчива. Фея была куда сильнее, чем казалась.
Достигнув пологих холмов внизу утеса, Сирокко снова обулась и побежала. Опять же — не от большой спешки. Просто такова была ее естественная скорость, да и делать ей тут больше было нечего.

Двадцать километров Сирокко покрыла менее чем за оборот. Могло выйти и быстрее, но пришлось переплыть три реки. На подъем по горе Конга много времени не потребовалось. Там был всего лишь ровный склон до множества зазубренных пиков, взбираться на которые Сирокко было уже ни к чему. В логово Конга вела широкая трасса.
Последний отрезок Сирокко преодолела медленно. Не то чтобы она не доверяла ангелу. Раз ангел сказал, что Конг мертв, значит, он мертв. Но запахи того места навевали неприятные воспоминания.
Вот над ней нависла каменная арка — и дальше Сирокко уже шла в кромешном мраке. Дважды ей приходилось обходить двадцатиметровые ромбы, расположившиеся прямо по центру тропы. Это и были те самые «летучие мыши», которых она видела издалека. В действительности они скорее представляли собой помесь рептилии с садовой улиткой и весили десять‑двенадцать тонн. С прижатыми к бокам крыльями птеродактилей их можно было принять за смятые цирковые шатры. Абсолютно не производя вид живых существ, они, тем не менее, таковыми являлись. Просто их спячка зачастую затягивалась на добрый мириоборот. Пробуждаясь, они заползали на вершину одного из конговых пиков, отлеплялись оттуда — и парили многие сутки. Насколько знала Сирокко, существа эти были совершенно безвредны. Правда, она понятия не имела, чем они питаются и зачем летают. Подозревала лишь, что так они всего‑навсего обеспечивают гору Конга нужной атмосферой. В Гее подобное предположение было не таким уж и беспочвенным.
Добравшись до конца прохода, Сирокко осторожно заглянула за край.
В сотне метров под ней лежало дно пещеры. Пещера эта представляла собой сносную копию той, по которой полуметровая резиновая копия гориллы вышагивала в фильме 1930‑х годов. Было там мелкое озерцо и множество скальных образований наподобие сталактитов и сталагмитов — все значительно крупнее тех, какие могли образоваться посредством геологических процессов за Геины три миллиона лет. Как и во многих других местах Геи, здесь находилась искусно сработанная декорация.
Но декорация эта сильно пострадала. Многие сталактиты и сталагмиты были отломаны. Вода озерца вспенилась в мутную жижу, а по илистым берегам виднелись отпечатки ступней трех метров в глубину. Жижа, помимо прочего, имела розоватый оттенок. А в самом центре озерца, освещенная неяркими, косыми лучами света, что пробивались сквозь сводчатый потолок, лежала звезда представления — могучий Конг, восьмое чудо света.
Сирокко помнила его в лучшие времена.
Конг лежал на спине, а вокруг него роились лилипутские орды железных мастеров, которые деловито его разделывали.
Делали они это с обычным своим прилежанием, скоростью и сноровкой. Через южный проход в пещеру уже была проложена железнодорожная ветка. Сирокко знала, что ветка эта свяжется с фуникулером ниже по склону, который скорее всего соединится с новым ответвлением дорожного полотна из Черного Леса, а то в свою очередь — с главной трассой Феба‑Аргес. На самом конце железнодорожной ветки стоял состав — обшитый хромовыми пластинами паровоз с прицепленными к нему добрыми двадцатью вагонами‑хопперами, что обычно использовались для вывоза железной руды из Черного Леса, а теперь были полны обрубков Конга. В строительстве железных дорог железным мастерам равных не было.
Им вообще много в чем не было равных. Мастера уже успели разделать Конгу голову, туловище и часть руки. Массивные кости разрезались шумными паровыми пилами.
Картина выходила мрачная, но завораживающая. Сирокко ожидала, что за эти триста оборотов — почти две недели — Конг жутко провоняет. Причем нельзя сказать, что здесь раньше не воняло. Воняло, да еще как — и в лучшие времена. Насколько помнила Сирокко, Конгу никогда не приходило в голову выкинуть из пещеры тонны навоза, которые он накладывал каждый килооборот, — или хоть выходить облегчаться наружу. Но теперь он, казалось, не гнил.
Это встревожило Сирокко. Да, никакого закона, по которому он обязан был гнить, не существовало. Но почему же выродок все‑таки не гниет?
Однако вот он, нате вам — лежит, разрубленный до удивительно причудливой грудной клетки, и вид у него такой же свежий, что и в день убийства. Бригады железных мастеров кромсали его тело большими разделочными ножами с длинными ручками, вырезая здоровенные ломти, цепляя их на крючья, которые двигали вспомогательные моторы и которые были повешены на высокую мачту наподобие тех, какие глубоко в лесу ставят лесорубы.
Еще гектаоборот — и Конга уже не будет.
Сирокко это потерей не считала. Она сильно сомневалась, что когда‑либо пожалеет о громадном, безмозглом зверюге. А если бы кто‑то взялся его оплакивать, Сирокко предложила бы сердобольному недоумку посидеть годик в конговом дерьме и понаблюдать, как он откусывает головы живым титанидам. Массивная голова Конга была обращена мордой к Сирокко. Вот что еще было забавно — монстр вовсе не выглядел как горилла. Гея снабдила его головой шимпанзе, дополнив ее дурашливо оттопыренными губами и вислыми ушами. Заляпанная дерьмом шкура была бурой, как у орангутана.
Во всей сцене Сирокко интересовали только две вещи — если не считать хорошей новости о кончине Конга. Кто его убил? И зачем железные мастера притянули одну его руку к земле тяжелыми тросами?
«Пик, пик, пик, пи‑ик!»
Сирокко неспешно обернулась на пиканье и увидела маленького болекса, что пристроился в десяти метрах над ней в каменной нише. Быстро притихнув, болекс вылупился на Сирокко.
«Ага!» — подумала она.
— Иди сюда, кисонька, — замурлыкала Фея, осторожно подбираясь к болексу. — Сюда, рыбка моя, тетенька ничего плохого тебе не сделает. — Она вовсю присвистывала и причмокивала, словно подманивая щенка, но болекс только запищал и подался назад в нишу, которая оказалась глубже, чем думала Сирокко.
Она попыталась дотянуться рукой, но болекс отодвинулся еще дальше. В минутном замешательстве Сирокко осадила назад.
Сперва она решила попросить помощи у железных мастеров. Они бы живо выкурили шельмеца из ниши. Но тут родилась идея получше. Вернувшись обратно на свой выступ, Сирокко принялась петь и плясать.
Певицей Фея была превосходной, но что касалось танца, то в соперницы Айседоре Дункан она и близко не годилась. Тем не менее она старалась вовсю, производя при этом достаточно шума, чтобы некоторые из железных мастеров на считанные мгновения оторвались от своей работы и бросили взгляд вверх, несомненно укладывая в свои холодные станиолевые мозги еще один образчик не поддающегося логической трактовке человеческого поведения.
Вскоре болекс выглянул. Сирокко удвоила усилия. Стеклянный глаз заблестел. Сирокко заметила, как он изготовился взять крупный план. Вскоре существо уже семенило вниз, не отрывая неподвижного глаза от танцовщицы. Ни один болекс не мог удержаться в стороне от представления.
Когда он подобрался достаточно близко, Сирокко его схватила. Болекс запищал, но больше сделать ничего не смог. Только продолжил съемку. Сирокко знала — если болекс явился сюда вместе с кинофестивалем Преисподней, пленка у него давно кончилась. И точно — ассоциативный продюсер, восседавший у болекса на горбу, был мертв. Отколупнув его — даже давно превратившись всего лишь в кассету для пленки, продюсер продолжал пиявкой впиваться в своего подопечного, — Сирокко отпустила болекса. Тот продолжал снимать, все пятясь и пятясь, явно в восторге от удачного ракурса — пока не упал с выступа и не разбился о камни.
Достав нож, Сирокко разрезала продюсера посередке. Внутри деятель киноискусства был совершенно сухой, а пятьсот метров превосходнейшей пленки было намотано на бобину, хрупкую, как морская ракушка.
Сирокко отмотала метр‑другой пленки, поднесла ее к свету и прищурилась. Детали, конечно, не просматривались, но ясно были видны две фигуры, схватившиеся в борцовском поединке. Одна — бурая, другая — белая. Белая при внимательном рассмотрении оказалась голой женщиной. Кто это, сомнений не вызывало.
Наверняка это было эффектно, что, впрочем, не удивляло. Бюджетные рамки Гею мало беспокоили. Сирокко без труда представила себе картину: Конг, повелитель всего, что его окружало, в тупом изумлении смотрит на развертывание непотребного цирка и, вероятно, с опаской косится на пятнадцатиметровую бабищу. Конга запрограммировали убивать мужчин и титанид, а также брать в плен женщин. Но запах Геи был ему скорее всего непонятен. Никто из других кошмарных завсегдатаев Преисподней тоже не выглядел как еда или потенциальная пленница. А без побуждения к действию Конг оказывался сущим котенком. Он был ленив и глуп. Пожалуй, самой большой проблемой для Геи было вызвать его на поединок.
Тут Сирокко почти пожалела Конга.
— Гея препоручила труп нам.
Сирокко повернула голову и увидела железного мастера, который присоединился к ней на скалистом выступе.
— Отлично, — отозвалась она. — Вот и берите.
— Гея сказала — если окажешься рядом, тебе причитается доля.
Сирокко внимательно посмотрела на мастера. Из множества сияющих деталек на его теле она заключила, что он Бугор, большая шишка в иерархии улья. На его панцире она даже видела собственное отражение. Хрома в Гее было не густо. Железные мастера много трудились, чтобы выцарапать хоть немного из глубоких шахт в Черном Лесу Фебы. Одно время процветала торговля старинными бамперами от автомобилей, но война положила ей конец.
Сирокко испытывала к мастерам двойственные чувства. С одной стороны, невозможно было любить существ, которые взращивали свой молодняк в телах человеческих младенцев. А с другой — она не испытывала к ним той ненависти, что большинство людей. Если они монстры, тогда следовало признать, что употребление в пищу телятины или ягнятины делает монстрами и людей. Кроме того, мастера даже близко не угрожали человеческим детям так, как угрожали этим детям их собственные родители и прочие ближние. Похищение младенцев составляло в Беллинзоне надомный промысел. Сами железные мастера никогда ничего не продавали — они лишь платили за товар. Причем платили щедрую цену, а покупали немного. В сравнении с любым полководцем — от Юлия Цезаря до тех, кто последние семь лет от души перепахивал планету Земля, — железные мастера были просто агнцы Божий.
И все же эта самая чуждая человеку разумная раса Геи всякий раз вызывала у Сирокко чувство гадливости. Самым приятным их качеством была стопроцентная надежность.
— Почему это мне, интересно, доля причитается?
— У Геи не спрашивают почему.
— А не мешало бы иногда. — Впрочем, такие уколы были бесполезны; Сирокко даже не мечтала поднять на бунт железных мастеров. Бугор по‑прежнему бесстрастно за ней наблюдал — если про тварь, лишенную видимых глаз, можно сказать, что она за кем‑то наблюдает. Вид мастера напомнил Сирокко картинку из одной старой‑старой книжки, читанной в раннем детстве. Рисунок Совы из «Винни‑Пуха». Бугор был длинный и трубчатый, с небольшими выступами на макушке, которые вполне могли быть ушами. Ближе к земле металлическое тело расширялось, образуя какое‑то подобие юбки, под которой видны были странные ножки. Еще у существа было великое множество рук — Сирокко даже не знала, сколько именно, — и все они так же аккуратно уходили в специальные гнезда, как лезвие складного ножа.
— Вместо доли лучше подбросьте меня до Офиона.
— Идет. — Тварь повернулась и вперевалку, на манер пингвина, направилась прочь.
— А что вы с ним будете делать?
Железный мастер остановился и снова повернулся к Сирокко.
— Найдем применение. — Как поняла Сирокко, фраза Бугра означала «не твое дело». За столетие инженерного сотрудничества и торговли с железными мастерами она мало что о них узнала. Она даже не знала, есть ли на самом деле внутри их металлических тел живая материя. Некоторое время Сирокко держалась того мнения, что виденные ею — сплошь роботы, а настоящие мастера никогда не покидают своего тщательно охраняемого острова в Фебском море. По крайней мере она точно знала, что, когда мастер теряет руку, она не отрастает — он делает новую и привинчивает.
— Зачем вы его привязали?
Последовала пауза. Бугор медленно повернулся взглянуть на Конга, затем снова на Сирокко. Неужели вопрос его позабавил? Сама не зная почему, Сирокко почти в этом не сомневалась.
— Он еще жив.
Сирокко взглянула — и мурашки побежали у нее по спине. Глаза Конга открылись. Он смотрел прямо на нее, и его огромный лоб бороздили морщины. Единственная оставшаяся рука, которая теперь кончалась у локтя, приподнялась. Тросы туго натянулись. Взгляд Конга сместился — казалось, он попытался поднять голову, но не хватило сил. Забыв про привязанную руку, он снова пристально уставился на Сирокко.
Губы гигантской обезьяны растянулись в улыбке — несмелой, едва ли не тоскливой.

Позднее, сидя на задней площадке поезда и глядя, как Конг уменьшается на расстоянии, Сирокко не на шутку задумалась.
Когда же он умрет? Она видела, как ему вынимали сердце, и оно не билось. Рефлекс? Вроде подергивания отрубленной лягушачьей лапки? Сомнительно. В тех глазах просвечивал разум.
Гея строила надолго. Она не планировала для Конга старение, размножение... или смерть. Быть может, когда бригады наконец разрубят его мозг, Конг почиет с миром.
А быть может — и нет.
И тут Сирокко остро почувствовала, что ей жалко этого монстра.

Главной западно‑восточной ветки Сирокко достигла как раз к северу от Фебского моря. Она вскочила на восточный товарняк, рассчитывая добраться только до реки Аргес, но выяснилось, что работящие железные мастера со времени ее последнего визита в Фебу продлили ветку на пятьдесят с лишним километров — и это за каких‑то шесть килооборотов. Причем работы все продолжались. Эдак они скоро в Тефиде окажутся, подумала Сирокко. Ей стало интересно, как мастера справятся с песком.
Песок, разумеется, обещал стать проблемой и для нее, но Фея уже знала, как будет с ним справляться.
Оставив позади мастеров и их труды праведные, она побежала по северо‑восточному уголку Фебы. Впереди по изгибу Геи уходила вверх Тефида — желтая, бесплодная и неумолимая.

Сирокко бежала все время, приостанавливаясь лишь там, где хорош был подножный корм. Она знала в Гее тысяч десять съедобных растений, более тысячи животных и даже несколько мест, где съедобна была сама земля. Произрастало примерно равное число и ядовитых растений, причем некоторые были весьма схожи с полезными.
Феба была недружественной территорией — если такие все еще существовали. Когда Сирокко стала уставать, то решила отдохнуть здесь, прежде чем углубиться в Тефиду. Она уже оборотов девяносто не спала, и немалую долю этого времени бежала.
В сумеречной зоне Феба‑Тефида Сирокко нашла глубокий водоем. Местность здесь была гористая и каменистая, изобилующая ручьями и голубыми озерами. Вода в них была вовсе не холодная. Порыскав по округе, Сирокко обнаружила залежи голубой глины.
Тогда она села и сняла сапожки, затем рубашку, которую запихала в один сапог. В другой она запихала штаны. Затем вынула из рюкзака аккуратный моток веревки, положила туда ботинки заодно с десятью килограммами камней — и крепко‑накрепко его закрыла. Далее, присев на корточки в глине, Сирокко принялась мять и давить какие‑то широкие листья. Когда из листьев натекло липкого соку, она смешала его с глиной.
Вскоре глина размягчилась. Сирокко принялась по ней кататься, размазывая ее по всему телу и втирая в волосы. Встала ока оттуда синим демоном с белыми глазами. Слой глины был примерно в полсантиметра, но не трескался и не отшелушивался при ходьбе.
Сирокко опустила веревку в водоем. Та стала разбухать. Привязав один конец к кусту у водной кромки, Сирокко стала погружаться в воду, волоча веревку за собой, — веревку, которая теперь превратилась в прочную дыхательную трубку.
Три метра в глубину — и слабый свет сумеречной зоны исчез. Ощупью Сирокко пробралась на илистый выступ и легла там на спину, положив тяжелый рюкзак на живот. Сунув в рот другой конец трубки, она неспешно задышала.
Одной минуты самовнушения хватило ей для того, чтобы погрузиться в глубокий сон.

Больше трех часов проспать не удалось. Сирокко открыла глаза навстречу прохладному мраку.
Что‑то скользнуло мимо; выгнувшись, она схватила незваного гостя, затем толкнулась к поверхности. Уже готовая вынырнуть, Сирокко притормозила и посмотрела, нет ли над водой опасности. Только потом она осторожно высунула лицо на воздух. Вроде бы ничего. Удовлетворенная, она выбралась на берег и взглянула на свою добычу. Так, скальный угорь. Надо же, как далеко к югу забрался он от своего обычного обиталища. Подумав было о костре, Сирокко отвергла эту мысль и швырнула скользкую тварь обратно в водоем. Жареные угри нагорий обладали отменным вкусом, но в сыром виде были жилистые и горькие.
Голубая глина слезала с Сирокко как презерватив. Отменный изолятор!
За свою долгую жизнь Сирокко много чему научилась. В частности — как все время иметь максимум удобств. В число главных удобств входили сухие сапожки — даже если приходится спать под водой. С удовлетворением Сирокко раскрыла рюкзак и вынула их оттуда. Рюкзак был необыкновенный, сапожки — тоже. По степени важности сухая обувь значительно опережала пищу и даже ненамного воду.
Сирокко оделась, натянула сапожки и снова побежала.

Когда выпадала возможность, Сирокко всегда старалась обойти Тефиду стороной. Но на сей раз ей предстояло ее пересечь. Притаившись в последнем клочке зарослей кустарника, она достала свою миниатюрную подзорную трубу и изучила окрестности на предмет пескодухов. Так далеко к северу Сирокко их встретить не ожидала; конденсация от северной стены, пусть даже совершенно незаметная, проникала под поверхность и оказывалась смертоносной для кремниеорганических пескодухов. Тем не менее, основывайся Сирокко только на своих ожиданиях, она бы сюда не добралась.
Привычка путешествовать налегке укоренилась еще двадцать лет назад. По меньшей мере столько же Сирокко овладевала искусством маскировки. Когда Бог и впрямь наблюдает с неба — причем высматривает именно тебя, готовый убить, — следует быть легкой на ногу и как можно более незаметной. В рюкзаке у Сирокко находилось всего десять кило самого необходимого. Обладая в придачу определенными знаниями, она могла слиться с любым окружением.
Сирокко прикинула, что на песках сейчас градусов тридцать девять.
Ничего страшного; она знала, что делать.
Сирокко снова разделась, запихала одежду в рюкзак и принялась копать у основания одного из кустов, на вид мертвого. Впрочем, сухие ветки были только верхушкой растения — далеко не самой любопытной его частью. Они выпускали в воздух излишнюю влагу.
Когда Сирокко добралась до набухших корней, струя воды плеснула на ее голые ноги. Присев на корточки, она сложила руки чашечкой и попила. Вода имела щелочной привкус, но прекрасно подкрепляла.
Достав нож, Сирокко срубила нарост с одного из корней, затем разрезала его пополам. Половинки сразу стали сочиться липким желтоватым соком, который Фея выдавила на ладони и принялась размазывать по всему телу. Естественным цветом ее кожи был тот, который в красочных туристских буклетах именуется «бронзовым». Чудесный цвет — но несколько темноватый для песков Тефиды. Сирокко продолжала натираться, пока не приобрела нужную ей окраску — желтовато‑коричневую. Запах сока напоминал можжевельник. Он также представлял собой превосходное средство от угрей — но в этом качестве Сирокко не требовался.
В рюкзаке у нее хранилась добрая дюжина шарфов. Выбрав два подходящих по тону, Сирокко застегнула рюкзак, затем обмотала одним шарфом свои темные волосы, а другим — сам рюкзак. Когда она закончила с камуфляжем, то оказалась почти невидимой.
Босоногая, Сирокко осторожно перебралась через последнюю каменистую россыпь Фебы к покатым дюнам Тефиды. И побежала.

Через двести километров, пробежав уже пол‑Тефиды, Сирокко кое‑кого заприметила.
Она сделала то, что представлялось благоразумным, — нырнула в песок и принялась извиваться, пока почти полностью не закопалась, подобно скату‑хвостоколу на дне океана.
Впрочем, Сирокко наверняка знала, кто это. Как всегда, по телу побежали мурашки, затем гусиная кожа разгладилась. Может, она с ума сходит? Двадцать лет назад примерно здесь, в сотне километров к югу, погибла Габи.
Тут Сирокко стало все равно. Она поднялась. Песок облепил ее с ног до головы. Пот, который так славно охлаждал ее во время пробежки, теперь потек вниз, оставляя свободные от песка дорожки.
Спускаясь по ближнему склону дюны в четырехстах метрах от Сирокко, Габи мерцала в немилосердной тепловой дымке. Как и во все свои появления перед Сирокко, она была совершенно голая. А что, собственно, в этом странного? Почему призрак в загробном мире должен носить одежду? Тело ее было молочно‑белым. Поначалу Сирокко чувствовала неловкость — казалось, будто из Габи вытянули всю кровь. Затем Сирокко вспомнила, что до Геи Габи всегда была такой. Они с Сирокко стали единственными загорелыми людьми в мире скудного солнечного света. А потом Габи погибла. Умирая, она, вероятно, была почти черной от ожогов, но сама Сирокко этого не видела, а тех, кто видел, особо не расспрашивала.
— Все чисто! — по‑прежнему приближаясь, крикнула Габи.
— Спасибо! В каких пределах?
— Вся Тефида.
Сирокко ждала, пока Габи, исчезнув за последней дюной, стала подниматься по дальнему ее склону. На вершине Габи на миг помедлила, затем побежала вниз. Ступни ее оставляли в песке глубокие отпечатки. Габи была невероятно красива. Сирокко услышала собственный всхлип. Она опустилась на колени, затем осела на пятки. Плечи ее устало сгорбились.
Габи остановилась в пятидесяти метрах от Сирокко. А та не могла и слова вымолвить. В горле совсем пересохло, и даже дышать удавалось с трудом.
— С ними порядок? — прохрипела она наконец.
— Да, — кивнула Габи. — Конел нашел их. Спас им жизнь.
— Так и знала, что от парнишки будет толк. Куда они направляются?
— Туда же, куда и ты. Только ты их опередишь.
— Хорошо. — Сирокко порылась в мозгах. Сплошные запретные темы. — Гм... а они... они еще...
— Да, они все еще часть ключа. Но не весь ключ.
— Ключ к чему?
— Пока сказать не могу. Ты по‑прежнему мне доверяешь?
— Да. — Без колебаний. Бывали скверные моменты, но... — Да. Я тебе доверяю.
— Хорошо. Я хотела...
— Я люблю тебя, Габи.
Образ расплылся. Сирокко было зарыдала, но тут же прижала ладонь ко рту. Сквозь тело Габи видна была дюна.
— Я тоже люблю тебя, Рокки. Или теперь Капитан?
— Как хочешь.
— Больше оставаться не могу. Гея в Гиперионе. Она движется к западу.
— Не собирается же она в Океан.
— Нет.
Габи, миниатюрной женщины, там с самого начала не было. Лишь силуэт, мечта, галлюцинация... но вот и она исчезла.
Почти оборот Сирокко сидела на месте, собирая себя по кусочкам, тупо разглядывая следы от ступней на дюне, где стояла Габи. В конце концов, как и в прошлый раз, она не подошла их потрогать. Сирокко ужасно боялась вдруг выяснить, что на самом деле их там нет.

Ледяное полотно Тейи начиналось в сумеречной зоне и загибалось кверху на юг и восток. Сирокко бежала по самому краю — в благословенной прохладе.
Вопроса о том, чтобы пересечь Тейю на севере, просто не стояло. Не то чтобы тамошние горы были так уж неприступны — по опыту Сирокко вообще ничто неприступным не было. Раз она уже одолевала их за два килооборота. Но сейчас не было времени. Быстрейший путь через Тейю вел по замерзшему Офиону, что протекал по самому центру региона вечной ночи.
Остановилась Сирокко уже по колено в снегу — по‑прежнему голая. Делом считанных секунд было раскрыть рюкзак, вывернуть одежду и сапожки белой стороной наружу, одеться, обуться и замаскировать волосы и рюкзак белыми шарфами.
Сирокко опять побежала, но постепенно стала уставать. Столь ранняя сонливость означала, что она перенапрягается. Поняв это, Сирокко принялась подыскивать себе безопасное пристанище.
Запросы у Сирокко были самые спартанские. Она просто вырыла дыру в береговом сугробе, заползла туда и заложила снегом вход. Уже засыпая, она вдруг вспомнила, что километрах в пятидесяти по курсу находится то место, где однажды зарылась в сугроб некая Робин из Ковена — усталая, напутанная и не ведающая об опасности, — зарылась, чтобы проснуться с воспалением легких. Робин чуть тогда в Тейе не умерла.
Сирокко же просто легла поспать. Тремя часами позже она проснулась, вытряхнулась из снега и побежала дальше.

Позади остались еще шестьсот километров и большая часть Метиды, когда Сирокко снова ощутила потребность поспать.
Многие в Гее в это не верили, но у Сирокко Джонс — по слухам способной регенерировать отрубленную ногу, обернуться змием, грифом, гепардом и акулой, побороть дюжину титанид или пройти незамеченной через ярко освещенную комнату, — у этой самой Джонс тоже был свой предел. Все рассказы о ней страдали преувеличениями. В самом деле, некоторая колдовская сила у нее имелась. Сирокко могла так зачаровать людей, что они не замечали ее присутствия. Семьдесят лет назад, когда Фея потеряла левую ступню, она действительно отрастила ее вновь, но сильно сомневалась, что может провернуть тот же фокус с целой ногой. Но она не могла совсем обходиться без сна, подобно титанидам.
Отвратительная потребность, если задуматься. Сделаться совершенно беззащитной — просто лежать, пока кто‑то подкрадывается, чтобы тебя прикончить...
Сирокко находилась на юге Метиды, в области ниже громадного моря Посейдон, по ту сторону трясины под названием Стеропа, которая составляла наиболее примечательную часть Метиды. Земля здесь напоминала саванну: ровная, травянистая, усеянная обветренными деревьями. В Африке на этих деревьях отдыхали бы громадные кошки — так, по крайней мере, мало что зная про Африку, воображала Сирокко. В Гее, однако, деревья были ярко‑красные и лишенные листвы. Прямо не деревья, а какие‑то схемы кровообращения, где крупный ствол разветвлялся на все более тонкие капилляры.
За неимением отдыхающих кошек Сирокко решила сама заменить их на ветвях одного из деревьев.
Снова разоблачившись, она обернула рюкзак красным шарфом. Затем при помощи ножа проделала в стволе дерева глубокие выемки. Оттуда потек красный сок. Сирокко стала им натираться, постепенно превращаясь в алую женщину. Когда она окончательно перекрасилась, то залезла на дерево и нашла себе горизонтальную ветвь в тридцати метрах над землей. Сирокко улеглась на нее животом, свесила ноги по обе стороны, изобразила из сложенных рук подушку и приклонила голову. Считанные мгновения спустя она уже спала.

В Дионисе Сирокко наконец сбавила ход.
Дионис не таил угрозы — по крайней мере от Геи, если уж не от людей.
Сирокко прошла к югу от продолговатого озера, известного как Ирида, миновала гористую местность и очутилась в лесу, окружающем озеро Эрида. По этому лесу она добралась до реки Бриарей, одной из самых длинных рек в Гее.
У изгиба реки, в сотне с лишним километров к югу от Рока, Мятного залива и Беллинзоны, Сирокко набрела на древесный дом, виду которого позавидовало бы швейцарское семейство Робинзон.
Построен он был на дереве той же породы, что и тот гигант в Гиперионе, на ветвях которого расположился Титанополь. Хотя и в сотню раз меньше, это дерево довлело над частью леса подобно тому, как собор довлеет над небольшим европейским городишком. Главный флигель дома состоял из трех этажей. Местами здание было из красного кирпича, местами облицовано камнем. Через застекленные рамы окон были видны разноцветные портьеры. Другие постройки рассыпались по ветвям на разных высотах — все совершенно разные. Были там и соломенные ульи с островерхими крышами, и витиеватые бельведеры, и сооружения с чем‑то вроде луковичных куполов. Все это соединялось широкими огражденными дорожками, что покоились на ветвях, или канатными висячими мостами. Дерево росло прямо из голой скалы, окруженной с трех сторон бурными водами, а с четвертой — глубоким бассейном. В пятидесяти метрах выше по течению находился десятиметровый водопад.
Сирокко прошла по главному мосту. Под ее весом он лишь покачивался. Зато как он, помнится, бешено подпрыгивал под копытами дюжины титанид.
На широкой крытой веранде с видом на бассейн Сирокко помедлила, чтобы снять сапожки. Как обычно, она поставила их у передней двери. Дверь не была заперта. Вошла она, уже уверенная — сама не зная почему, — что в доме никого нет.
В гостиной стоял прохладный сумрак. От окон доносился шум падающей воды. Все это действовало умиротворяюще. Сирокко расслабилась. Стянула с себя рубашку, которую в нескольких местах пришлось отлеплять от кожи. Сняла брюки и положила их на пол. Брюки выглядели так, будто в них все еще оставалась Сирокко. Свой запах она уже не чувствовала, но решила, что вонь, должно быть, порядочная, раз брюки не гнутся.
Надо бы выкупаться, подумала Сирокко. И с этой мыслью плюхнулась на низенькую кушетку и мгновенно заснула.

Сирокко села и потерла кулаками глаза. Зевнула так, что чуть челюсть не вывихнула. Затем понюхала воздух. Пахло грудинкой.
Одежда, выстиранная и сложенная в аккуратную стопку, лежала у ног. Рядом стояла дымящаяся чашка черного кофе. Над кофе склонялась чудовищная желтая орхидея. Затем орхидея подняла взгляд...
И оказалась белкой‑отшельницей, двуногим млекопитающим с густым длинным хвостом. Белка эта собирала пустые раковины гейских улиток и строила из них передвижные домики. Именно часть раковины и была так похожа на орхидею.
Стоило Сирокко потянуться за кофе, как белка метнулась назад в домик и захлопнула дверцу.
Сирокко встала и прошла в концертный зал, где на стенах и на специальных стойках располагались сотни инструментов. Затем, прямо на ходу потягивая кофе, миновала зал культивации с рядами клеток. Дальше располагалась кухня. Там, у плиты, переворачивая на сковороде шипящую грудинку, стоял мужчина выше двух метров ростом. Одежды он не носил — и, пожалуй, был единственным человеком в Гее, кто в ней не нуждался, но голым он вовсе не выглядел.
Поставив пустую чашку на стол, Сирокко обняла мужчину сзади. До шеи ей уже было не дотянуться, так что она поцеловала широкую спину.
— Привет, Крис, — сказала она.
— Доброе утро, Капитан. Завтрак будет через минутку. Ну как, уже проснулась?
— Почти.
— Что сначала — душ или завтрак?
— Сначала поесть. Душ потом. Крис кивнул, затем подошел к окну:
— Иди‑ка сюда. Чего тебе покажу.
Держась настороже, Сирокко подошла. Перегнулась через подоконник:
— Ну и что? Там одна вода.
— Вот именно. — Схватив Фею в охапку, Крис выкинул ее в окно. В полете она дико верещала. Потом последовал мощный всплеск. Крис дождался, пока над водой появится голова, затем крикнул: — Через пять минут жду к столу.
И, довольно посмеиваясь, он вернулся к плите, где плюхнул в растопленный жир сразу десяток зеленоватых яиц.

ФИЛЬМ ПЕРВЫЙ

Что нам нужно — так это история, которая начинается с землетрясения и постепенно доводится до кульминации.
Сэм Голдвин

ЭПИЗОД I

Вскоре после прибытия Сирокко в древесный дом отряд из семи путников — четырех людей и трех титанид — перевалил через последний холм, чтобы увидеть перед собой изгиб реки Бриарей. Увидели они также громадную скалу, великое древо и расползшийся по нему древесный дом Криса.
В то время как отряд преодолевал двести километров от Беллинзоны до Бриарея, Сирокко успела обежать пол‑обода Геи.
Конечно, отряд мог двигаться быстрее. Однако одна из его числа отказалась ехать на титаниде, и вся группа предпочла тащиться, но не оставлять упрямицу позади. Кое‑кто из шестерых подметил, как мало эта седьмая ценит такую уступку.
После краткой остановки, во время которой титаниды пропели гимны величественному виду и сочинили пару‑другую песней прибытия, отряд стал спускаться по едва заметной тропке к реке.

Конел снова влюбился.
Не то чтобы он стал не верен Сирокко. Он по‑прежнему ее любил. Любовь к ней останется с ним навсегда. Но эта любовь была совсем иного рода.
Кроме того, казалось крайне сомнительным, чтобы новая возлюбленная Конела когда‑либо стала его любовницей, ибо она люто его ненавидела. Впрочем, любовь есть любовь, а мечтать не вредно. И потом, возлюбленная эта ненавидела всех до единого. А Конел не верил, что можно вечно всех ненавидеть. Быть может, однажды она одумается и поймет, какой замечательный парень этот Конел Рей.
Нельзя сказать, чтобы Конел именно обо всем этом думал, пока отряд преодолевал последний отрезок маршрута к реке Бриарей, хотя такие мысли в его голове мелькали. Он пребывал в блаженном состоянии между сном и явью, растянувшись на широкой спине титаниды Рокки. Большую часть пути он проспал. Служа Капитану, которая могла целый гектаоборот обходиться без сна и, казалось, никогда не уставала, Конел уже научился ценить любую возможность поспать. С некоторых пор он придерживался философии пехотинца: как можно больше безделья, сухая постель, полное брюхо — и жизнь хороша.
Проснулся Конел, только когда женщины затеяли очередную свою визгливую перебранку. Поначалу он опасался, что они вот‑вот перейдут к тумакам, после чего одной из них непременно полагалось бы умереть. Но женщины неизменно останавливались на самой грани между тумаками и дракой. В конце концов Конел решил, что так будет всегда, после чего получил возможность наслаждаться тем превосходным шоу, которое представляли собой их словесные перестрелки. Ну и ругались же эти женщины! Конел пополнял свой словарный запас, и любовь его от этого все больше крепла.
Повернувшись на другой бок, Конел снова погрузился в сон. По крутой и каменистой тропе титанида двигалась так же гладко, как каток по линолеуму. Не зря говорили, что транспорта комфортабельней титаниды в природе не существует.

Титаниды не сильно радовались тому, что их считают транспортом, но особенно и не возмущались. Так или иначе возили они только тех, кого хотели. Мало кому из людей довелось прокатиться на титаниде.
Сдвиг‑по‑Фазе (Двухдиезное Лидийское Трио) Рок‑н‑ролл ничего не имел против того, чтобы везти на себе Конела. После той операции над Сирокко Джонс почти пять мириоборотов тому назад они с Конелом успели стать самыми близкими друзьями. Порой между человеком и титанидой такое случалось. Рокки знал про Криса и Валью, которые любили друг друга вот уже двадцать лет, и про Сирокко Джонс и Менестреля, порой вступавших в любовные отношения, будучи при этом бабушкой и внуком, — хотя эта родственная связь была далеко не так проста, как, впрочем, и генеалогическое древо всякой титаниды. Рокки также слышал про великую любовь, которую Габи Мерсье питала к Псалтериону (Диезное Лидийское Трио) Гобой.
В физическом плане Рокки никогда не занимался с Конелом любовью и даже на это не рассчитывал, зная, что для Конела шоком будет узнать, что Рокки не прочь этим заняться. Кроме того, это было не совсем то, что называют любовью люди. Крис Мажор познал это с Вальей, и его любовь принесла ему страдания. Не было это и той любовью, что испытывают друг к другу титаниды. Нечто третье. Нечто сразу видное любой титаниде. В одно мгновение и без всякой на то причины все понимали, что тот или иной человек — человек такой‑то титаниды, хотя у них хватало такта не облекать это в слова. Плохо ли, хорошо ли, но Рокки твердо знал, что Конел — его человек.
Тут Рокки задумался, считает ли Конел его «своей» титанидой.

Позади Конела и Рокки ехали Робин и Валья.
Робин испытывала душевное опустошение. Не очень она жаждала после всех этих лет встретиться с Крисом. Он тогда остался в Гее, а она вернулась... нет, не домой.
Дома у нее больше не было. Хотя она поднялась до самых верхов иерархии Ковена, даже одно время была Черной Мадонной, главой Совета. Робин добилась всех почестей, какие только могло пожаловать ей общество, — и в возрасте более раннем, чем кто‑либо до нее.
Но при всем при том Робин была — и оставалась теперь — ужасно несчастной. Тяжело ей дались эти двадцать лет. Интересно, какими они стали для Криса.
— Валья, а ты случайно не знаешь... Титанида повернула голову. Ох, подумала Робин, лучше б она этого не делала. Гибкость титанид просто пугала.
— Да? Так что?
Робин уже забыла, о чем хотела спросить. Тогда она покачала головой, и Валья снова сосредоточила свое внимание на тропе. Титанида выглядела в точности такой, какой Робин ее помнила. Сколько ей тогда было лет? Пять? Значит, теперь двадцать пять. Начиная с третьего года жизни, когда они достигают зрелости, титаниды почти не меняются лет до пятидесяти, когда возраст все‑таки начинает брать свое.
Робин успела так многое забыть. Например гейское безвременье. Поход длился уже довольно долго, но Робин понятия не имела, сколько именно. Они дважды вставали лагерем, и она поспала так крепко, как не удавалось уже многие годы. Нос успел зажить, да и рана в плече заметно подлечилась.
Как долго тянется гейское время.
Интересно все‑таки — как же оно прошло для Криса?

Валья (Эолийское Соло) Мадригал беспокоилась за Робин.
Казалось, совсем недавно юная ведьма села на борт корабля, чтобы вернуться в свой Ковен. Валья, Робин, Крис и Змей отправились тогда на пикник. Феи с ними не было, но ее присутствие ощущалось. Как и незримое присутствие других: Псалтериона, Фанфары и Габи.
Потом Робин их покинула.
Теперь ей тридцать девять лет по земному счету, а выглядит она на все сорок девять. И тут еще это несносно‑изумительное, совершенно сумасшедшее дитя, постоянно полыхающее огнем. Дитя с нравом еще более робиновским, чем у самой Робин. И еще этот... эмбрион.
Валья знала про человеческих младенцев, тысячами их видела. Но ее все время не оставляло чувство, что тут что‑то не так.
Откинув покрывало, она взглянула на ребенка. Такой крошечный, что запросто на ладони уместится. Ребенок в ответ вылупил на Валью голубые глаза и расплылся в улыбке. Потом помахал ей крошечной ручонкой.
— Ма‑ма! — изрек малыш и загукал от удовольствия.
Таковы были пока что пределы его речевых способностей. Дитя училось говорить и ходить. За несколько лет оно овладеет и другими навыками. Титаниды этой ступени не проходили. Они разом проскакивали младенчество и большую часть того, что у людей называется детством. Через несколько часов после рождения титаниды уже ходили, а вскоре начинали и говорить.
Людям приходилось учиться и другому — чему этот ребенок учиться даже еще не начал. Титаниды этому не учились; с другой стороны, титанид никому не приходилось с собой таскать, так что проблемы это не составляло. Валья повернулась и возвратила малыша его матери.
— Опять оно с полными пеленками.
— Он, Валья. Прошу тебя. Он с полными пеленками. — Робин взяла младенца.
— Извини. Просто мне кажется, про его пол пока что говорить неуместно.
Робин с горечью рассмеялась:
— Хотела бы я с тобой согласиться. Но в этом паршивом мире только его пол пока что и был важен.
Валья не хотела вдаваться в подробности. Она отвернулась и снова подумала о Крисе. Славно будет снова с ним повидаться. Ведь с прошлой встречи уже почти мириоборот прошел.

Змей (Двухбемольное Миксолидийское Трио) Мадригал за последний мириоборот множество раз виделся с Крисом. И провел с ним массу времени.
Змей считал себя невероятным счастливцем. Хотя Крис и не участвовал в том трио, что произвело Змея на свет, первые четыре года он неизменно вел себя как его отец. У Змея был титанидский отец — передоотец и задоотец в одном лице — и две матери: Валья, его задомать, а также передомать Гитара, которая уже умерла. Но никто из титанидских родителей не был подобен Крису. Змей знал, что у людей родительские чувства совсем иные. Чтобы понять, почему это так, Змею достаточно было взглянуть на радостного идиотика на руках у Робин. Но хотя титанидское детство было коротким, оно все же было — и сильно отличалось от взрослой жизни. Подрастая, титаниды стремились держаться солиднее — серьезно и важно, на взгляд Змея. Слишком серьезно и важно. Они теряли едва ли не всю свою игривость.
Люди поступали так же, но не хватали при этом через край. Никакой титанидский отец не научил бы Змея играть в бейсбол. Титаниды любили бегать наперегонки, но, за исключением этого, спорта они не знали. Нелегко было организовать лиги по различным спортивным играм, начиная от бейсбола и футбола (поначалу Крис называл его поло, но затем отменил клюшки и позволил ребятам пинать мячик копытами) до тенниса, хоккея и крикета. Но в итоге все удалось на славу. Выяснилось, что титанида, выросшая на командных играх, с удовольствием продолжает играть и во вполне взрослом возрасте. Змей, к примеру, считался лучшим боулером Ключа Ми. Их команда, под названием «Громобои», была чемпионом Гиперионской лиги крикета.
Змею нужно было многое обсудить с Крисом. Например — свою недавнюю идею насчет Кубка мира. Четырьмя годами раньше, несмотря на войну, Кубок разыгрывался на Земле. Матчи специально распределялись по всему земному шару, чтобы не создавать заманчивую мишень. Но и так три матча завершились досрочно, когда стадион, игроков и зрителей обращали в радиоактивную пыль. В конце концов обладателем Кубка объявили Восточную Сибирь.
Однако в этом году — в очередном году Кубка мира — никакой возможности проводить матчи уже не было. Просто‑напросто не осталось стадионов. За их неимением на Земле Кубок мира следовало провести в Гее. И Змей решил его организовать.
Эта мысль так его взволновала, что он даже прибавил ходу, — но тут же в сотый раз вспомнил о плетущейся в хвосте дурочке. Змей помедлил и через плечо глянул, как она тащится сзади. Тащится — когда вполне могла бы ехать.
Ведь он ей сам предложил, разве нет?
Змей фыркнул. Сама будет виновата, если ноги натрет.

А Искра не просто ноги натерла. Подобно своей матери, она всегда заводилась с пол‑оборота. И уже была готова взорваться.
Лишь год назад у Искры сформировалось понимание жизни, лишь год назад она узнала, как вертится мир. Ковен плавал у Ла‑Гранжа Два, твердый и неколебимый. Потом Совет решил двигаться. Слишком много О'Нилов уже было взорвано. Кто мог сказать, что эти психи на Земле выкинут дальше? Тогда, после определенных приготовлений, были запущены мощные двигатели. Ведьмы Ковена решили лететь к Альфе Центавра.
В начале года Робин была Черной Мадонной. Теперь же она стала ничем, пустым местом. Она едва избежала казни. Способ их побега возвращения не предполагал. Головокружительное падение Робин увлекло за собой и Искру. Она оказалась лицом без гражданства. Ее родина тем временем улетала к звездам.
А тут еще и ЭТОТ. ОН.
Вот чем все кончилось, подумала Искра. Что за кошмарное существо! Местоимения Он, Ему, Его по отношению к человеку резали ухо будто безумный смех.
Но и этого было еще недостаточно. Угораздило же их попасть в такое паршивое местечко!
Сразу после прибытия им с Робин пришлось защищать свою жизнь. Они убили чуть ли не сотню людей. Масштабы побоища потрясли Искру. Раньше ей убивать не доводилось. Она знала, как это делается, но выяснилось, что теория и практика — совсем разные вещи. Ее уже несколько дней тошнило. Не проходило и часа, как Искре являлись горы окровавленных тел или волчьи стаи молокососов, срывающих с трупов одежду.
Робин рассчитывала, что Искра будет относиться к этим чудовищным животным так, будто они люди. Будет с ними дружить, Великая Матерь, спаси и помилуй!
Все ожидали, что она станет любезничать с этим выродком Конелом — с этой извращенной и вонючей, волосатой и неуклюжей грудой мышц, наилучшим способом избавиться от которой стал бы ранний аборт. Мало того, теперь они отправились повидаться с еще одним самцом. Очевидно, в Беллинзоне этих тварей недостаточно, и ее мать считает, что следует топать через джунгли, только бы разыскать того ублюдка.
Все в Гее вызывало у Искры отвращение. Температура дурацкая. Что ни день — целое ведро пота с тебя стекает. Тут даже ходить по‑человечески нельзя. Тело слишком легкое, тебя даже собственные благоприобретенные рефлексы обманывают.
Кругом чертовски темно.
В воздухе воняет дымом, гнилью и вообще какой‑то дикостью.
Гея слишком большая. Ковен, если его засунуть внутрь обода, катался бы там, как банка из‑под тушенки в шине от грузовика.
И тут никогда ничего не меняется. Никто не закрывает окна, чтобы настала ночь, не открывает их ради грядущего дня. Понятие о времени какое‑то дурацкое. Искра страшно скучала по славным получасам и удобным циклам дней и недель. Без них она терялась.
Искре хотелось заснуть, а проснувшись, обнаружить, что все это было сном. Она пошла бы в Совет, и они с Робин славно бы над этим сном посмеялись: «Помнишь, мама, то место, где ты побывала, когда была девочкой? Ну так вот — мне приснилось, что нас туда невесть как занесло, а у тебя появился ребенок. Мальчик, можешь ты в такое поверить?»
Но ничего похожего не ожидалось.
Искра села прямо на тропе. Желтая титанида по имени Змей, как две капли воды похожая на свою мать, — титанида, которую Искре полагалось считать самцом, — остановилась и что‑то ей крикнула. Искра не стала обращать внимания. Титанида подождала немного, затем двинулась дальше. Искре это подходило. Древесный дом она уже и сама видела. Пойдет туда, когда с мыслями соберется. Или просто ляжет тут и умрет.

Последний член отряда больше всех радовался своей участи.
За свою краткую жизнь он уже три раза подвергался смертельной опасности, хотя сам об этом не знал. Первой потенциальной его убийцей была его собственная мать. Робин долго и упорно об этом думала, стоило ей увидеть, кого она чудесным образом извлекла из своей измученной матки в страдающий мир.
Совсем недавно его чуть не убил похититель. Сам он смутно об этом помнил. Все произошло так быстро. Он запомнил мужчину, который смотрел на него и улыбался. Мужчина ему понравился.
Вокруг было множество новых людей. Ему это нравилось. И новое место тоже нравилось. Здесь было проще ходить. Он куда реже падал. Некоторые из его новых знакомых были очень большие, со множеством ног. Они были таких восхитительных цветов — таких живых и ярких, что он смеялся от восторга всякий раз, как их видел. Он узнал новое слово: «ти‑ни».
Теперь его везла ярко‑желтая ти‑ни. Поездка ему нравилась. Только две вещи слегка омрачали в общем‑то чудный денек. Попка опять была мокрая, и еще он подумывал, не пора ли немного подкрепиться.
Он как раз собрался издать по этому поводу замечание, но тут ти‑ни вернула его маме. Мама положила его на спину ти‑ни, и он стал с интересом смотреть, как вокруг летают длинные розовые волосы ти‑ни. Такие пушистые. Мама тем временем меняла ему пеленки. Ти‑ни повернула голову. Ему это показалось страшно уморительным. И мама тоже смеялась! Последнее время она не так часто смеялась. Адам был в восторге.
Робин расстегнула рубашку, и он легко нашел сосок.
Мир обрел полное совершенство.

Добравшись до дальнего конца висячего моста, отряд начал переправляться. Адам уже уснул. Робин тоже хотела спать. Искра больше чем хотела, но по‑прежнему тащилась далеко позади остальных.
Они прошли под сводчатым проходом, над которым намалевано было название древесного дома Криса: «Смокинг‑клуб». Робин задумалась, что бы это значило.

Преисподняя снова была в пути.
Вышагивая по лесам Северного Гипериона, Гея размышляла о последних событиях. Она была недовольна, а когда Гея бывала недовольна, это чувствовали все окружающие. Один слон не успел вовремя убраться с дороги. Не сбавляя ходу, Гея поддала его ногой. Слон взлетел в воздух и приземлился в сотне метров оттуда, разорванный надвое.
Гея обдумывала программу для очередной стоянки. После долгих размышлений она выбрала «Семь самураев» Куросавы. Затем припомнила еще двоих — тех, что ждали в «Смокинг‑клубе». Криса и Сирокко. Так, был, кажется, какой‑то фильм 1994 года, где в названии упоминалась девятка. Хранитель фильмотеки наверняка сможет его разыскать.
Тут она вспомнила именно то, что нужно, и громко расхохоталась. Вторым фильмом двойного сеанса станет «8 1/2» Феллини.

ЭПИЗОД II

Крис ловко скинул яичницу с медной сковороды на земного производства тарелку. Сковорода составляла почти метр в поперечнике. Впрочем, вся его кухонная посуда была примерно таких же габаритов. В основном в гости к Крису приходили титаниды, и покушать они любили не меньше, чем готовить.
Повар из Криса был так себе, но Сирокко это нисколько не волновало. Она махнула вилкой в знак благодарности, пока Крис убирал первую тарелку и ставил на стол вторую порцию яичницы. Сирокко сидела на высоком табурете перед высоким столом, зацепившись ногами за поперечины. Пошире расставив локти и пониже опустив голову, она увлеченно уминала еду. Влажные волосы Фея завязала сзади, чтобы не мешали процессу.
Крис подтащил табурет к столу напротив своей гостьи и на него взгромоздился. Пока Сирокко расправлялась с четырнадцатым яйцом, Крис принялся поглощать те два, что припас для себя. Он то и дело поглядывал на Фею.
Вид у Сирокко был бледный. Очень исхудала. Крис мог пересчитать ее ребра. От грудей остались одни соски.
— Как прогулка? — поинтересовался он.
Сирокко с полным ртом кивнула и потянулась за чашкой кофе — помочь яичнице проскочить. Ей потребовались обе руки. Чашка, понятное дело, была титанидская.
— Ажур, — выговорила она и тыльной стороной ладони вытерла рот. Затем, словно удивившись, взглянула на Криса и взяла салфетку. Сперва Фея вытерла Руку, затем рот.
— Извини, — сказала она и нервно хихикнула.
— Твои застольные привычки меня не касаются, — отозвался Крис. — Между прочим, это и твой дом.
— Да, но свиньей тоже быть ни к чему. Просто так вкусно. Все‑таки настоящая еда.
Крис понял, о чем она. Сирокко все последнее время питалась подножным кормом. Но при слове «настоящая» удержаться от улыбки он все же не смог. Еще бы. Под так называемой грудинкой имелось в виду мясо смехача со свиными генами у предков, продукт поразительной гейской системы скрещивания, которая свела бы Лютера Бербанка в сумасшедший дом. Так называемые яйца происходили от одного кустарника, обычного для Диониса. Если их не собирали, из них со временем вылуплялись многоногие рептилии, в чьих экскрементах содержались семена того самого кустарника. На вкус плоды очень напоминали настоящие куриные яйца.
Кофе, как ни странно, был самый что ни есть настоящий, сваренный из семян приспособленного к слабому освещению Геи гибрида. С крушением торговли «Земля — Гея» стало выгодно выращивать кофе на нагорьях заодно с кокаином, традиционным гейским экспортом.
— Конг умер, — проглотив еще порцию, сообщила Сирокко.
— Правда? И кто же постарался?
— Ты еще спрашиваешь?
Крис подумал — и нашел только одну вероятную кандидатку.
— Не хочешь рассказать?
— Если еще грудинки на ту сковороду шлепнешь. — Сирокко ухмыльнулась. Крис со вздохом поднялся.
Пока грудинка аппетитно шипела, Сирокко рассказала Крису про то, что увидела в Фебе. За рассказом прикончила и добавку. Сполоснула тарелку. Потом встала рядом с Крисом и, нарезав громадную буханку хлеба, разложила ломти на поддоне для гренков, — Думаю, он все‑таки должен умереть, когда ему раскурочат мозги. Разве нет? — Сирокко присела на корточки и сунула поддон в самый низ плиты, под топку, чье тепло будет медленно его нагревать.
— Наверное. — Крис поморщился.
Сирокко встала и распустила волосы, затем встряхнула их и пробежала пальцами. Крис подметил, что волосы у Сирокко теперь почти сплошь седые. Опускались они чуть ли не до самого пояса. Крис задумался, будет ли она их еще когда‑нибудь подстригать. До трепанаций черепа, пять лет назад, она редко отпускала их нижа плеч. Затем ей выбрили голову, и Сирокко, казалось, вновь обрела вкус к длинным волосам.
— Еще что‑нибудь расскажешь? — спросил он.
— Опять с Габи разговаривала.
Крис молчал, продолжая ворошить куски грудинки. Сирокко стала рыться в шкафу.
— Что она сказала?
Найдя титанидскую скребницу, Сирокко принялась расчесывать волосы. Она немного помолчала, затем вздохнула:
— Я ее дважды видела. Первый раз примерно за три гектаоборота до того, как на горе Конга оказалась. А еще раз в Тефиде — вскоре после Конга. В первый раз она сказала, что Робин возвращается в Гею. Она не сказала почему. У Робин с собой дети.
Крис опять промолчал. Не так давно он бы кое‑что высказал, но с некоторых пор стал кое о чем задумываться. Например — над определением «рационального», смыслом магии, гранью между живым и мертвым. Крис всегда считал себя рационалистом. Человеком цивилизованным. И в колдовство не верил. Хотя он прожил двадцать лет в месте, где ему довелось пообщаться с «Богом», заняться любовью с «Демоном», которая прежде была «Феей», он не принимал эти слова в их буквальном смысле. Гея — низкопробная богиня. Сирокко замечательная, но никаких магических сил — добрых ли, злых — у нее нет.
Перед лицом того, о чем Крис слышал или чему сам был свидетелем, стоило ли тревожиться по поводу какого‑то жалкого воскрешения?
Хотя это уже доставило ему массу переживаний. Ведь Габи умерла у него на руках. Никогда Крису не забыть ее ужасные ожоги. Когда Сирокко в первый раз сообщила ему, что виделась с Габи, он взорвался. Позднее стал относиться к этому деликатно, полагал, что его старая подруга впадает в маразм. Впрочем, маразм был слишком простым объяснением. Даже если рационализм следовало выкинуть на свалку, прагматизм по‑прежнему оставался в цене, а Крис считал себя прагматиком. Действует, следовательно, существует. А по разговорам Сирокко с Габи можно было очень неплохо предсказывать будущее.
— И когда она сюда прибудет? — спросил Крис.
— Куда сюда? В Гею? Она уже здесь. Собственно говоря, сейчас она уже должна приближаться к Клубу.
— Она идет сюда?
— Их ведет Конел. С ними еще несколько титанид. А что? Ты не хочешь, чтобы они здесь оказались?
— Не в этом дело. Славно будет снова ее увидеть. Никогда не думал, что доведется. — Он оглядел кухню. — Я просто подумал, хватит ли для гостей того, что тут под рукой. Может, мне сбегать к Хуа и посмотреть, нет ли там...
Сирокко рассмеялась и обняла его. Заглянув ей в лицо, Крис подметил озорную нотку.
— Бога ради, Крис, не превращайся в хозяюшку, — сказала Сирокко и поцеловала его. — У титанид куда лучше выходит. К тому же им это нравится.
— Ладно. Так чем ты хочешь заняться? — Скользнув руками к ее ягодицам, он легко ее приподнял.
— Для начала давай снимем с плиты грудинку и вынем гренки, пока они не подгорели. По‑моему, я уже не так голодна, как мне казалось.
— Правда?
— Ну, не в этом смысле. Я чуть не все это чертово колесо обежала, а кроме железных мастеров и глянуть было не на кого. — Она сунула руку вниз его живота — и сжала. — А твое домашнее лицо вдруг показалось мне странно привлекательным.
— Эх, старушка, это же не лицо.
— Ничего, сойдет, — отозвалась она и снова сжала.

Под конец ее тринадцатого десятка скука стала одним из главных страхов Сирокко. Она была избавлена от опустошительных набегов старости, притупления эмоций и умственных сил. И все же легко было себе представить, что однажды ей надоест ложиться с любовником в постель и исполнять древний ритуал совокупления. Пожалуй, в такой день Сирокко будет готова умереть.
Но пока что...
Они забрались в «воронье гнездо», на мансарду, возвышавшуюся над главным зданием «Смокинг‑клуба». В каждой из шести стен здесь было по окну. Одна лестница спускалась на третий этаж, другая вела еще выше, на колокольню. Сквозь дырки в потолке оттуда свисало две дюжины веревок.
— Ур‑ра! — выкрикнула Сирокко и протянула руку к веревкам. Выбрав одну, она ее дернула. Самый большой медный колокол издал радостный звон.
— Неужели настолько? — спросил Крис и, лежа на ней, расслабился.
— Три раза кряду, — ответила Сирокко и еще дважды ударила в колокол. Затем оплела Криса руками и ногами и что было силы притянула к себе.
Жизнь в Гее имела свои плюсы и минусы. Что‑то, как, например, неизменность света, Сирокко уже едва замечала. Смена дней и ночей превратилась в смутное воспоминание. Одним из плюсов, на который она обычно также не обращала внимания, была низкая гравитация. Именно благодаря ей, так приятно было заниматься в Гее любовью. Даже такой крупный мужчина, как Крис, в Гее много не весил. Вместо того чтобы стать тяжким грузом, тело его давало ощущение приятной и теплой близости. При желании так можно было лежать часами. Крис полностью расслаблялся — и Сирокко при этом не опасалась, что он ее придавит. Безумно приятное ощущение. И уж если мужчина в нее входил, ей уже не хотелось его отпускать.
Крис чуть приподнялся и посмотрел на нее. Кожа его блестела от пота. Сирокко и ото нравилось.
— А она ничего не сказала про... — Крис не знал, как закончить фразу, но этого и не требовалось. Сирокко поняла, о чем он.
— Ничего. Ни слова. Но я знаю, что уже не за горами.
— Откуда? Она пожала плечами:
— Назовем это интуицией шестого десятка.
— Давненько прошел твой шестой десяток.
— О чем речь? Уже дважды прошел. Два раза по шесть и еще десяток.
— По‑моему, ты от этого стала в два раза сексуальнее всех остальных, и еще на десяток.
— Да, черт побери. Я...
Они одновременно это услышали — раздававшуюся невдалеке звонкую песнь титанид. Поцеловав Сирокко, Крис встал и подошел к окну, выходящему на мост. Сирокко повернулась на бок и стала смотреть на Криса. Ей понравилось то, что она увидела. Вот только что об этом подумает Робин?
Ниже пояса мужчины волосатее Криса не было во всей Солнечной системе. Можно было подумать, что на нем штаны из медвежьей шкуры. Шерсть была светло‑каштановая, как и волосы на голове, а длиной никак не меньше двадцати пяти сантиметров. Мягкая и нежная — лучшая шкура, какую можно себе представить, чтобы только можно закутать ноги.
Крис превращался в титаниду. Происходило это уже пять мириоборотов. На груди и руках волос не было вовсе. Борода уже давно перестала расти, и теперь его подбородок стал гладким, как у мальчика. В нужном освещении это лицо могло сойти за лицо двенадцатилетки. Было и еще кое‑что, что наверняка поразит Робин... например хвост. Мясистая его часть составляла не более пятнадцати сантиметров в длину. Однако Крис уже мог крутить им не хуже игривого коня. Втайне Крис гордился своим хвостом и имел над ним не больше власти, чем любой пес. Пока Крис смотрел на переправляющийся через мост отряд, хвост так и дергался взад и вперед. Наконец Крис с улыбкой обернулся.
— Это они, — сказал он, и его длинные уши встали торчком — так, что их кончики оказались выше макушки. Мысли Сирокко унеслись назад на столетие с четвертью — к мультфильму, который был стар уже тогда. Как мальчики пьют из лужи и превращаются в ослов. Какой‑то деревянный мальчуган... а мама держит ее за руку в темном зале... но Сирокко никак не могла припомнить названия.
— Пойду их встречу, — сказал Крис, спускаясь вниз по лестнице. Потом он помедлил. — Ты идешь?
— Чуть погодя. — Сирокко посмотрела, как он уходит, затем села на массивном ящике с соломой, что заменял им постель. Отбросив назад густую массу седых волос, она потянулась и выглянула в окно, противоположное тому, у которого стоял Крис.
Там была Габи. Она сидела на ветви дерева на одном уровне с колокольней — всего метрах в пятнадцати от Сирокко.
— Ну как, неплохо? — поинтересовалась Габи.
— Ага. — Поняв, что Габи, может статься, уже давно там сидит, Сирокко не испытала ни смущения, ни негодования.
— Ты с ним поосторожнее. Он в великой опасности.
— Что я могу сделать?
— Я тоже многого не знаю. — Габи заметно погрустнела, затем встряхнулась. — Значит так, — сказала она. — Во‑первых, он отец обоих детей. Он тоже может это узнать, потому что Робин уже в этом не сомневается.
— Крис?
— Да. Сама увидишь. По Искре очень заметно. Да и по мальчику тоже.
— По мальчику? По какому еще мальчику?
— Во‑вторых, — ухмыляясь, продолжила Габи, — не придуши девчонку. Она тебя до белого каления доведет, но ты сдержись. Есть смысл.
— Габи, я... — Тут Сирокко охнула, когда Габи прыгнула с ветви прямо в бассейн. Она еще раз успела ее заметить — Габи летела, устремив руки вниз, вытянув пальцы ног — а затем листва поглотила видение.
Сирокко долго прислушивалась, но всплеска так и не последовало.

ЭПИЗОД III

Титаниды готовили трапезу. По их радостному пению Робин заключила, что они не замечают вокруг себя людских трений. И ошиблась. Титаниды не хуже самой Робин сознавали происходящее, но также понимали, что они не в силах что‑либо с этим поделать. Тогда они применили ту тактику, что уже почти столетие практически не давала сбоев. А именно — оставили дела людей самим людям.
Робин успела забыть, какими восхитительными могут быть титанидские блюда. Вскоре после ее возвращением в Ковен, перед самым рождением Искры, Робин растолстела на двадцать кило сверх своего обычного веса. Жестокая диета помогла согнать эти двадцать кило и держаться в форме еще лет двенадцать.
А потом, в какой‑то момент, Робин потеряла интерес к еде. Пять лет не было проблемы в том, чтобы поддерживать фигуру. Тогда ей приходилось напоминать себе, что есть все‑таки надо. Все казалось невкусным. Теперь же, расправляясь с целыми горами предложенных титанидами кушаний, Робин задумалась, не придется ли снова соблюдать умеренность.
Трапеза выходила какой‑то нервной, нерадостной. Крис, Сирокко и Конел много улыбались, но мало говорили. Искра, разумеется, забилась со своей тарелкой в самый дальний угол комнаты. Ела она украдкой, как зверек, и не сводила глаз с Сирокко.
— Искра, — позвала ее Робин. — Иди сядь за стол.
— Я лучше здесь, мама.
— Искра.
Волоча ноги и хмурясь, Искра все‑таки подошла. Долго ли еще это будет продолжаться, задумалась Робин. Добродетель повиновения старшим едва ли не в первую очередь воспитывалась в дщерях Ковена, где семьи сильно отличались от традиционной земной модели. До своего двадцатилетия Искра обязана была беспрекословно подчиняться Робин, а позже оказывать ей значительное уважение. Сейчас, однако, ей было уже восемнадцать. Через год‑два... впрочем, в Гее это большого значения не имело.
Однако перебранок стало уже меньше. Со времени прибытия в «Смокинг‑клуб» — так вообще ни одной. Робин благодарила судьбу. Ссоры разрывали ей сердце. Когда ссоришься, желательно не сомневаться в своей правоте — а этим Робин уже похвастаться не могла.
По сути, Искра не сказала и десятка слов с тех пор, как они сюда прибыли. Сидела молчком, разглядывая либо свои ладони, либо Сирокко. Робин проследила за пристальным взглядом своей дочери на Фею — ах да, на Капитана, поправила она себя. Сирокко пропела Змею на титанидском пару невразумительных фраз, затем тоже посмотрела на Искру.
«Великая Матерь, нас спаси».
— Робин, ты уже поела?
Взволнованная, Робин стряхнула с себя удивление и попыталась улыбнуться Сирокко. Зачерпнув ложкой приготовленное титанидами детское питание, она сунула его в рот Адаму.
— Я? Ну я‑то уже давно. А вот с ним приходится возиться.
— Можно с тобой поговорить? Наедине?
Робин ничего так не желала, но тут вдруг испугалась. Подобрав лишнюю пищу с губ Адама, она сделала неопределенный жест:
— Да, конечно, как только...
Но Сирокко уже обошла стол и взяла Адама на руки, затем передала его Крису, явно этим обрадованному.
— Пойдем. Крис о нем позаботится. Правда, старина?
— Ясное дело, Капитан.
Сирокко нежно, но настойчиво потянула Робин за локоть. Маленькая ведьма сдалась и проследовала за Сирокко через кухню, по одному из огражденных проходов, лежащему на горизонтальной ветви, затем вверх, по пологой лестнице к отдельному строению, полускрытому в ветвях. Деревянное строение это представляло собой пятигранник. Дверь была так низка, что Сирокко пришлось пригнуться. А вот Робин вошла без проблем — даже пара свободных сантиметров осталась.
— Странное место.
— Крис тоже со странностями. — Сирокко зажгла масляную лампаду и поставила ее на стол в центре комнаты.
— Расскажи мне о нем. Валья предупреждала, что он изменился, но я не думала... — Тут Робин осеклась и стала осматривать интерьер помещения.
Все стены были обшиты медью. Металл покрывали сотни гравюр. Некоторые Робин узнавала, другие казались совсем незнакомыми. Очень многие словно напоминали ей о чем‑то сокровенном.
— Что это? — прошептала она.
Сирокко указала на самую крупную композицию. Подойдя ближе, Робин увидела стилизованную женщину, угловатую и примитивную как иероглиф. Женщина была голая, беременная и имела три глаза. От одной лодыжки до противоположного плеча ее обвивал змей. У плеча змей отводил голову и смотрел женщине в глаза. Та тоже не сводила пристального взгляда с рептилии.
— Неужели... это что, я? — Рука ее невольно потянулась ко лбу. Именно там находился вытатуированный Третий Глаз. Робин заслужила его двадцать лет назад — и, не будь у нее Глаза, не вернуться бы ей в Гею.
Была у нее и татуировка змея, что обвивал ногу, туловище и доходил до груди.
— Что все это значит?
В комнате стояли два деревянных стула с прямыми спинками. Сирокко подтащила один к столу и села.
— Об этом тебе, пожалуй, лучше спросить у Криса. По‑моему, это что‑то вроде мемориала. Ты ему нравилась. Он уже не рассчитывал с тобой увидеться. Вот он все это и построил.
— Но... тут все так причудливо.
— Так я же и говорю — Крис тоже чудак.
— Что с ним происходит? — спросила Робин.
— В физическом плане? Ну, он получает то, что ему много лет назад обещала Гея.
— Как отвратительно!
Сирокко рассмеялась. Робин снова вспыхнула, затем поняла, что Сирокко смеется не над ней, а над какой‑то своей мыслью.
— Вовсе нет, — сказала она. — Просто поразительно. Ты увидела все сразу. А я наблюдала день за днем, и это кажется совершенно нормальным и естественным. Что же до поразительного... то ты удивила его гораздо больше, чем он тебя.
Робин пришлось отвернуться. Она знала, на что она теперь похожа.
— Возраст есть возраст, — сказала маленькая ведьма. Самое ужасное состояло в том, что она теперь выглядела куда старше Сирокко.
— Нет. Ты постарела, но это не самое поразительное. В своем роде ты переменилась так же радикально, как Крис. Ужасный страх изводит твою душу.
— Не верю. Неудача и позор — это точно. Но не страх.
— Страх, — уверенно продолжила Сирокко. — Великая Матерь предала тебя. Ты лишилась точки опоры. Ты уже не горишь — просто плывешь по течению. Твои ноги неспособны коснуться земного чрева. Тебе уже негде стоять — ты лишилась Пупа.
— Откуда тебе все это известно? — вскричала Робин.
— Я знаю то, что вижу.
— Да, но слова... это тайные слова. — Многое там было из ковенского ритуала, из церемоний и заговоров, про которые Робин никогда Фее не рассказывала. Другие же таились в самых сокровенных уголках ее души.
— Кое‑какое руководство у меня было. А теперь я хочу знать, какова твоя цель. Зачем ты сюда прибыла? Что собираешься делать?
Робин вытерла слезы и подтащила свой стул поближе к Сирокко. Наконец ей удалось взглянуть в лицо старой знакомой. И она поведала Сирокко свою историю.
Как и многие другие, Робин явилась в Гею за исцелением.
Гея была богиней, которая так просто ничего не раздавала. Робин было сказано, что для начала она должна как‑то себя проявить, совершить нечто героическое — и только тогда исцеление станет возможным. Ничего подобного Робин делать не намеревалась. Не таким уж невыносимым был ее недуг — уживалась же она с ним раньше. Однажды, когда ее рука задрожала от начинающегося приступа, Робин просто отрезала себе мизинец.
Однако, убежденная Габи Мерсье, Робин присоединилась к походу по внутренности обода в сопровождении Габи, Сирокко, титанид Псалтериона, Фанфары, Менестреля и Вальи, а также Криса Мажора, который, как и Робин, искал себе исцеления.
У Габи и Сирокко имелся скрытый мотив. Они искали себе союзников среди одиннадцати региональных мозгов Геи. Габи искала энергичней, чем Сирокко; Фея в то время была горькой пьяницей, которую с трудом удалось втянуть в предприятие. Некоторые региональные мозги были союзниками Геи, остальные — врагами. Линия между теми и другими была проведена во время Океанического бунта — когда люди еще жили в пещерах.
План Габи сводился не менее чем к перевороту и свержению самой Геи. Вот она и искала кандидата в новое божество. Миссия стоила ей жизни — а быть может, и не просто жизни. Сирокко же это стоило статуса Феи. И еще оставалось неясно, не обойдется ли это титанидам вымиранием всей их расы.
Единственными, кто, похоже, приобрел выгоду от неудачного переворота, оказались Робин, Крис и железные мастера. Робин и Крис исцелились. Железным мастерам, живущим на крошечном острове, по неясным причинам позволено было расселиться в Фебе — так что теперь они стали бросать вызов титанидам, преобладающим на великом колесе.
В конце концов Робин отправилась домой, намереваясь с той поры зажить счастливо.
— Поначалу все было замечательно, — сказала она и улыбнулась от воспоминания. — Крис оказался прав. Воистину, в том, чтобы отрастить назад палец, была великая «лабра». Я бы даже рекомендовала это, чтобы изумить твоих друзей.
Робин знала, что Габи и Сирокко отвергли «лабру» как женский аналог «мачо». Они ошибались, но для Робин это мало что значило. Тот факт, что именно Гея заменила отрубленный мизинец Робин, продолжал ее глодать и в конце концов опустошил Робин и ее победу.
Все это было так же бессмысленно, как и Третий Глаз, который, как предполагалось, придавал непогрешимость. На самом же деле носительницы Глаза были безвредными задирами и хвастуньями, лицемерными, как папа римский.
— Я покидала Ковен уже как полумифическая фигура, — продолжала Робин. — А вернулась... даже слова не подыскать. Ковен никогда такого не видел.
— Суперзвездой, — подсказала Сирокко.
— Что это?
— Одно древнее слово. Человек, чья репутация превосходит все мыслимые пределы. Очень скоро репутации начинают верить.
Робин подумала.
— Что‑то вроде того. Да. Я продвинулась так быстро, как только хотела. Пожалуй, можно было и быстрее... но не уверена, что следовало.
— Ты услышала голос, — предположила Сирокко.
— Да. Свой собственный. Думаю, я могла бы объявить себя самое Великой Матерью. Но я знала, что я не она. Знала, что на самом деле я не особенно‑то хороша.
— Не будь к себе строга. Как я помню, ты была чертовски хороша.
— Чертовски быстра. Чертовски сильна. Чертовски злобная и упрямая сучка. Но там, где все и впрямь чего‑то стоит... — Робин ударила себя кулаком в грудь — ... вот здесь, я знала, кто я такая. И я решила уйти из общественной жизни. У нас там есть такие места, куда можно удалиться... вроде как у монахинь. Ведь монахини именно так поступают?
— Насколько мне известно.
— Я собиралась около года заниматься самосозерцанием. А потом завести девочку и посвятить себя ее воспитанию. Но времени не было. Я вдруг поняла, что уже беременна.
Робин некоторое время молчала, вспоминая минувшее. Потом прикусила нижнюю губу и снова встретилась глазами с Сирокко.
— Прошел уже год — больше года — с тех пор, как я вернулась с Геи. На Земле все сошло бы как нельзя лучше. Но в Ковене нам приходится искусственно...
— Я помню. Знаю, о чем ты говоришь.
— Да, но понимаешь, женщины в родильных центрах всегда знают, кто к ним приходит. И когда меня начало разносить... — Она вздохнула и покачала головой. — Самое ужасное в том, что, случись это с кем‑нибудь другим, ее бы сожгли. Мы никого не жгли за христианство уже... гм, лет пятьдесят. Но здесь могли быть два варианта. Либо я вступила в плотскую связь с христианским демоном, либо... с Гинорум Санктум — в союз смертной женщины со Святой Матерью, прекрасный и невинный.
Сирокко смотрела на Робин — а та опустила лицо на ладони.
— И они на это купились? — спросила Фея.
— И да, и нет. Есть консервативная фракция, которая считает, что все догматы буквально истинны. Так или иначе это решило мою судьбу. Не стану говорить, что я этому не посодействовала. Какое‑то время я и вправду верила, что меня посетила Великая Матерь. Но всякий раз, как я смотрела на лицо Искры, становилось ясно, что тут что‑то другое.
Сирокко устало покачала головой. Стольких вещей можно было бы избежать, не будь она так занята, когда Робин готовилась к отъезду.
«Прекрати», — мысленно обругала себя Сирокко. — Да, конечно, какое‑то время ты была занята, зато потом пила чуть ли не килооборот".
— А у тебя появились подозрения, откуда взялся ребенок?
— Довольно скоро. Как я уже сказала, несложно было принять все как есть. Но скоро я уже сознательно себя об этом спросила.
— Я могла бы предупредить тебя, что Гея отпустит тебя с прощальным подарком. То же самое она проделала со мной, с Габи и Август — не успели мы впервые сюда попасть. Все мы оказались беременны. И сделали аборты. — Тут Сирокко помедлила и снова взглянула на Робин. — А у тебя... есть у тебя догадка... кто может быть отцом ребенка?
Робин рассмеялась:
— Иди посмотри на нее. Разве не ясно?
— Ну, рот у Искры твой.
— Ага. Зато глаза Криса.

Крис был в подвале — отыскивал кинопроектор. Пожалуй, семантической ошибкой было бы называть помещение «подвалом» в древесном доме, где все этажи располагались над землей, но Крис и с этим справился. Люк в полу главного здания вел к участку, вырубленному в стволе громадного дерева. В этой комнате со временем скапливалось все то, чему Крису так и не удалось найти применение. Набралась там уже масса всякой всячины.
Конел, стоя на лестнице и держа лампаду повыше, пока Крис перекладывал предметы с места на место, смущенно обозревал пеструю смесь.
— Мало того, что ты помешан на архитектуре, — заметил он, — так у тебя еще тяжелый случай скопидомства.
— Пожалуй, тут перебор, — согласился Крис. — Но знаешь ли, то же можно сказать и про Смитсониан.
— А что это такое?
— Теперь, когда ты спросил, уже ничего. Взорван много лет назад. Когда‑то был музей. А вот в Гее музеев нет. — Крис выпрямился и утер со лба смесь пыли и пота. — Грязная работенка, но должен же кто‑то ее делать.
— У титанид есть музей.
— Замечание принято. Но самый старый его экспонат не старше Сирокко. Тогда титанид еще просто не было. Человеческих музеев в Гее нет. А на Земле, если и остались, то еще ненадолго. Так почему же не начать здесь?
Конел еще раз с сомнением оглядел кучи хлама:
— Признайся, Крис, — по‑моему, ты просто не можешь ничего выбрасывать.
— Каюсь. — Потянувшись поглубже в кучу диковин, Крис извлек оттуда древний «кодак‑брауни». — Но ведь никогда не знаешь, что вдруг может понадобиться.
— Да, но где ты все это раздобыл?
Подпихнув Конела вверх по лестнице, Крис последовал за ним и захлопнул за собой люк. Потом Конел последовал за хозяином «Смокинг‑клуба» по лабиринту дверей и комнат, пока оба не добрались до помещения, которое Крис отвел под свою мастерскую. На самом деле там было несколько комнат, где Крис чем только ни занимался — от стеклодувных работ до починки компьютеров.
Установив проектор на верстак, он взялся его разбирать.
— Просто подбираю тут и там всякую всячину, — стал объяснять Крис. — Так все начиналось. А теперь титаниды приходят в гости и приносят подарки. Они много торгуют. Чего только к ним не попадает. Нынче с Земли уже мало что везут, а вот в прежние времена подвалить могло все, что угодно. Колонисты захватывали кучу своего добра. Но то еще до войны.
Сняв боковую панель, Крис принялся разглядывать внутренности, сдувая обильные хлопья пыли. Потом сунул палец в механизм и закрутил колесо. Наконец вытащил из проектора длинную стеклянную лампочку и бросил ее Конелу. Тот ловко ее поймал.
— Проверь, ладно? Сомневаюсь, что она хорошая. Пожалуй, придется ввернуть другую.
Конел повернулся к электрическому верстаку. Закрепив там лампочку, он взял два изолированных проводка с оголенными концами. Одним коснулся латунного кожуха, другим — тупого металлического конца. Потом щелкнул выключателем — и нить ярко засветилась.
Крис подтащил проектор и установил его рядом с лампочкой.
— Ага, значит, все‑таки работает? Что ж, сэкономим время. — Привинтив лампочку на место, он соединил на верстаке несколько устройств, а затем коснулся проводками контактов мотора проектора. Мотор загудел, в воздухе запахло озоном, но больше ничего не произошло. Крис что‑то пробурчал и попробовал по‑другому расположить трансформаторы. Опять ничего. Тут он поднял глаза на вошедших в комнату Сирокко и Робин. Позади них шла Искра.
— Знаешь, Сирокко, — сказал Крис, — я, конечно, могу разыскать новый мотор к этой штуковине и присобачить его так, чтобы она могла гонять фильм. Но... — Он сделал характерный жест, затем указал на проектор. — Тебе не кажется, что ты можешь его исцелить?
Сирокко одарила его странным взглядом, затем пожала плечами и прошла к верстаку. Оглядев проектор, она возложила на него руки и нахмурилась. Посыпались искры; Робин охнула, однако Сирокко лишь моргнула. Раздался треск, но почти сразу прекратился. Сирокко нагнулась ниже, не обращая внимания на голубые вольтовы дуги, что изгибались у нее между пальцами. Лишь на мгновение Конел заметил, как глаза ее сонно помутнели. Затем Сирокко выпрямилась и сунула большой палец в рот.
— Жжется, мерзавец, — пробормотала она, посасывая палец.
Крис поднял бровь, затем щелкнул выключателем проектора. Тот сначала помедлил, затем заработал так ровно, как ни одна старая машина никогда не работала.
Все молчали. Конел расставлял стулья, а Крис тем временем заправлял пленку Сирокко в проектор. Приемной катушки у него не было, но значения это не имело. Он полагал, что дважды никто такое смотреть не захочет.
Сирокко и Робин растянули на дальней стене простыню.
— Быть может, стоит пригласить титанид? — спросила Робин.
— Они не в восторге от кинофильмов, — сказала Сирокко.
— Мы не знаем, что там, — добавил Крис, отвечая на еще один, уже безмолвный вопрос Робин. — Похоже, их разум к такому не приспособлен. Для них это все равно как морская болезнь.
И он включил проектор.
Мгновение спустя у двери послышались звуки рвоты. Обернувшись, Конел увидел, как Искра убегает от того, что видит на экране. Он подумал было пойти за ней, но вовремя понял, что это глупо. И снова повернулся к экрану.
Гея откусывала голову второму мужчине. На этом была оранжевая мантия. Первый носил традиционный воротник жреца и черную ризу.
Это была разминка перед схваткой с Конгом. Гигантская обезьяна уже виднелась на фоне в некоторых кадрах. Болекса, который их снимал, куда больше интересовало съедение священнослужителя. Каждый кадр был выполнен безупречно.
Схватка началась. Гея и Конг схватились. Конг тут же перелетел через голову Геи и приземлился на спину.
Казалось, он потрясен, а Гея тяжело дотопала до него и пригвоздила к земле. Огромный зверь отшвырнул ее и двинулся следом. Небольшая пауза — и Конг снова оказался внизу. Гея нависла над ним, а затем набросилась. На сей раз, однако, она его не просто пригвоздила. Конел никак не мог разобрать. Он внимательнее уставился на экран — и во рту у него пересохло. Стыд и потрясение переполнили парня. Наконец, ему пришлось отвернуться. Он смотрел на Криса, Сирокко, Робин — на все, кроме экрана.
— Я могла бы поклясться, что он бесполый, — некоторое время спустя проговорила Сирокко.
— Все было хорошо спрятано, — сказал Крис. — Ей пришлось эту штуку из него вытаскивать.
— Великая Матерь нас сохрани, — прошептала Робин. Конел снова посмотрел на экран. Он никогда не думал, что самка может изнасиловать самца. Возможно, этого бы не произошло, не будь Конг тяжело ранен. Кровь хлестала из раны на груди, пока Гея его седлала. Она омылась в этой крови.
— Выключите, — взмолился Конел. Сирокко с каменным лицом на него взглянула и покачала головой. Оставалось либо остаться, либо уйти. Тогда он отвел глаза.
Гея шаталась как пьяная. Натолкнувшись на каменную стену пещеры, она упала на бок. Экран на мгновение погас, затем снова вспыхнул. Гея, по‑прежнему голая, лежала на боку. На ее лице и руках подсыхала кровь. Вот она перекатилась на спину. Застонала. Белый ее живот ходил вверх и вниз.
— Она рожает, — сказал Крис.
— Ага, — прорычала Сирокко. — Только вот кого? Конец пленки пробежал через обтюратор и упал на пол. Белый экран, вспыхнув, освещал три мертвенно‑бледных лица, пока Крис не выключил его из милосердия.

Это был верблюд. Дохлый.
Верблюд родился живым, и Гея, пытаясь найти ему применение, предназначила его для включения в антураж горы Конга — теперешней стоянки Преисподней.
Верблюда Гея не планировала. Она вообще в последнее время мало что планировала. Просто наслаждалась хаосом. Наслаждаться хаосом было куда приятней, чем править этим паскудным миром.
Гея порождала разных тварей просто потому, что считала это надлежащей функцией богини. И не менее прочих удивлялась тому, что у нее выходило. Разум ее уже раздробился на многие части, одна независимей другой — и все предельно безумные.
Заметка на память: показать в ближайшее время «Три лица Евы».
Та часть Геи, что заведовала эквивалентом ее матки, и не думала сообщать остальным, что намеревается произвести. Такое положение полностью ее удовлетворяло. Три миллиона лет, спустя удивление кое‑чего стоит. Раз в килооборот тело Геи радовало ее чем‑нибудь новеньким. За последний год она произвела на свет помет драконов, четырехметрового тигра, а также помесь Модели‑Т и осьминога. Большинство из них, впрочем, долго не жили, не имея таких важных органов, как сердца или носы. Остальные получились мулами. Подсознание Геи не могло отвлекаться на мелкие детали.
Но верблюд вышел на славу. Взрослый дромадер, хитрый и подлый, как работник собеса, — но теперь он был мертв просто потому, что Гея придумала, что с ним делать. Она решила провести его через игольное ушко.
Иголка, надо отдать должное, была немалая. Там была крупная воронка, а также оборудование, чтобы растереть верблюда до мелкой консистенции.
Установив сотню работающих камер, Гея взобралась по специально возведенным лесам над воронкой и вылила туда первый баррель пюре из верблюда.
Через три оборота, усталая и голодная, она крикнула «стоп‑машина». Примерно полверблюда уже прошло, а остальное было бы утомительным делом. Кроме того, метраж уже отснятой пленки мог быть дополнен снимками, сделанными после очистки воронки.
Затем Гея устроилась в своем кресле понаблюдать за двойным сеансом, куда вошли «Лоуренс Аравийский» и... она уже забыла что. В нетерпении Гея так и ерзала в кресле.
Когда же Сирокко наконец возьмется за дело?
Гея ждала Главного События.

ЭПИЗОД IV

— Робин, проснись.
Робин проснулась мгновенно. Над ней наклонилась Сирокко.
— Все в порядке. Не бойся.
— Я и не боюсь. — Робин потерла глаза. — А который час...
Сирокко улыбнулась, видя, с каким трудом Робин вспоминает, куда она попала.
— Ты уже семь часов спишь. Разве не достаточно?
— Конечно. — Раз Сирокко шептала, то и Робин перешла на шепот. — Но... для чего достаточно?
— Нужно, чтобы ты со мной пошла, — сказала Сирокко.

Искра не раскрывала глаз и не двигалась, пока ее мать одевалась. После того как Робин вышла, прикрыв за собой дверь, Искра тоже прокралась к двери. Открыв ее на какой‑то сантиметр, она увидела, как Сирокко и Робин негромко беседуют в коридоре. Вскоре они уже скрылись из виду. Искра услышала, как они спускаются по лестнице на первый этаж.
Затем она увидела их в главном зале. Открылась и закрылась входная дверь. Искра поспешила назад в комнату, которую они делили с матерью и Адамом. И очень удивилась, увидев, что Адама нет. Зная, что Робин маленького монстра не брала, она заключила, что это Сирокко.
Высунувшись из окна, Искра увидела дальний конец висячего моста. Высунулась — и тут же отпрянула. Обе женщины шли по мосту. Ребенка несла Сирокко.
Искра оделась, сбежала вниз по лестнице и уже взялась за дверную ручку — но тут задумалась.
Нет, не пойдет.
Искра превосходно представляла себе свои способности. Да, на ее родной земле ей, быть может, удалось бы проследовать за Сирокко и не быть обнаруженной. Но Сирокко слишком искусна. Казалось, она кожей чувствует на себе чужой взгляд, легко ловит мимолетную мысль. И Искра понимала — преследовать в джунглях такую женщину равносильно безумию.
Но, Великая Матерь, как же ей хотелось быть с ней рядом!

Поначалу Робин не понимала, что они следуют по тропе. Слишком уж тропа эта была смутно очерчена, но она там была. Постоянно приходилось пригибаться под низкими ветвями и перебираться через упавшие деревья. И все же путь прослеживался. Робин обшаривала свой небогатый запас знаний о повадках диких животных, прикидывая, не охотничья ли это тропа. Затем поняла, что то малое, что ей известно, применимо к Земле, а не к Гее. Кто может знать, почему гейское животное ведет себя так, а не иначе?
— Скажи, Робин, ты мне доверяешь?
— Доверяю ли я тебе? Конечно, по‑моему да. А что?
— "По‑моему" — недостаточно. Подумай еще. Робин так и сделала, следуя за женщиной, которая по‑прежнему оставалась для нее Феей. Чувствовала она себя неуклюжей, слабосильной старухой. А вот идущая впереди Сирокко была сама гибкость и легкость. Казалось, она растет из земли, что у нее под ногами.
Довериться ей. Робин могла придумать массу «за» и «против». Раньше, когда Робин ее знала, Фея была алкоголичкой. Разве алкоголики когда‑нибудь по‑настоящему вылечиваются? Разве не может статься, что, если дело обернется круто, Сирокко опять возьмется за бутылку?
Робин еще раз все пересмотрела. Нет, не возьмется. Маленькая ведьма сама не знала, отчего она так уверена, но уверенность была полной. С этой женщиной произошла кардинальная перемена.
— Я верю, что ты сдержишь слово. Верю — раз ты утверждаешь, что что‑то сделаешь, можно считать, что это сделано.
— Сделаю, если буду жива.
— Еще я верю, что ты делаешь то, что считаешь правильным.
— Правильным для кого? Для тебя, для меня или для всех? Это не всегда одно и то же.
Робин тоже это понимала. Пришлось еще подумать.
— Для всех. Думаю, если ты скажешь мне, что должна сделать то, что считаешь лучшим, мне это не повредит.
— Так и будет.
Некоторое время они шли молча, затем Сирокко обернулась и жестом предложила Робин идти рядом с ней. В этом месте тропа была достаточно широкой. Сирокко взяла Робин под руку, и они пошли бок о бок.
— Веришь ли ты, что я могу хранить тайну?
— Конечно.
— А вот я того же сказать не могу. Кое‑что я вынуждена держать от тебя в секрете. И не могу сказать почему. Отчасти — из‑за старого золотого правила «общности информации». То, чего ты не знаешь, ты не сможешь рассказать.
— Ты что, серьезно?
— Детка, я тут не в игрушки играю. Будь уверена, здесь такая же война, как и на Земле. В каком‑то смысле еще и почище.
— Да, тут я тебе доверяю. По крайней мере пока не узнаю больше.
— Вот и хорошо. — Сирокко остановилась и повернулась к Робин лицом. — А теперь вот что, Робин. Расслабься и посмотри мне в глаза. Нужно, чтобы ты полностью расслабилась. Мышцы становятся вялыми, и ты начинаешь засыпать.
Робин и раньше гипнотизировали, но никогда с такой легкостью. Сирокко мало говорила и не пользовалась никакими инструментами. Она просто смотрела Робин в глаза — и глаза ее становились большими, как море Фебы. Она тихонько шептала и прикладывала ладони к щекам своей подопечной. Робин расслабилась.
— Закрой глаза, — сказала Сирокко, и Робин подчинилась. — Ты заснешь, но тебе нужно пойти глубже. Ты чувствуешь все окружающее, запах тоже, прекрасно все слышишь — но ничего не видишь. Понимаешь меня?
— Да.
Робин почувствовала, как ее поднимают. Чудесное ощущение. Еще она слышала, как ветер шуршит листвой. Пахло примерно так, как пахнет перезрелой земляникой. Потом она почувствовала легкое покачивание, когда Сирокко понесла ее по тропе. Затем они повернули. Так продолжалось неопределенное время, пока чувство направления не пропало совсем.
Робин было все равно. Почти все, что она чувствовала, — это сильные руки Сирокко под своей спиной и ногами. Она касалась своими бедрами твердых мышц ее живота, вдыхала отчетливый, чуть сладковатый аромат, который всегда связывался у нее с Феей. В голове рождались приятные фантазии. Давненько у нее уже не было любовницы.
Так прекрасно Робин не чувствовала себя с... с тех долгих дней плавания по Офиону с семью друзьями навстречу неведомой судьбе. Наверняка можно было сказать, что с тех пор ее сбили с ног силы — или Маги, — ничьей власти не подчиняющиеся.
— Искра не спала, когда я за тобой приходила, — сказала Сирокко.
— Правда?
— Ага. Она последовала за нами по лестнице. Потом смотрела из окна. По‑моему, она хотела нас выследить, но не решилась.
— Она не дурочка.
— Это я заметила. Она... трудная. Робин рассмеялась:
— Ты тоже, наверное, стала бы трудной, если б тебя выставили из девственных дщерей и сделали парией и беженкой.
— Почему она сюда явилась? Тебя она, похоже, ненавидит.
— Отчасти, пожалуй. Я так резко и низко пала... что, похоже, потянула ее за собой. — Робин умолкла, недоумевая, как она говорит все это без боли, затем вспомнила, что она под наркозом. Ее это устраивало. Им нужно было переговорить.
— Она вышла из повиновения? Это не в ее стиле.
— Ты не знаешь Ковен. Тут дело в долге... и в страхе. Не думаю, что мои возлюбленные сестры куда‑либо доберутся. Скорее всего замерзнут где‑нибудь в космосе. Но к тому времени, когда принималось решение, у меня уже не было права голоса. Нова тоже не думала, что у них выгорит. А кроме того, у нее и выбора‑то особого не было. Все обернулось для нас слишком круто. Девяносто дней после того, как обнаружили Адама, мы уже ни для кого не существовали. Третий Глаз спас мне жизнь — но и только.
— Но почему пришлось уйти и ей? Ведь ребенок‑то был твой.
— Ну, это уже ничего не значило. Понимаешь, она была уродкой. Про Адама она узнала, когда тому было шесть месяцев. И попыталась его убить. Я ее остановила. Затем мы обе его скрывали, но понимали, что так долго не продлится. И в конце концов все вскрылось. Мне потребовался весь мой прежний престиж до последней капли, чтобы поклясться, что Адам девочка. Никто проверять не стал, но все и так знали.
— А в каком смысле Искра была уродкой?
— Она единственная девушка в Ковене, у кого оказался брат. Связанная родственной связью со мной, великой грешницей. — Она вздохнула. — Странные существа эти люди.
— Они всюду примерно одинаковы.
Сирокко некоторое время молчала. А Робин посетила странная мысль. Где Адам? Сначала его несла Сирокко. Но теперь она несла ее, Робин, а для этого требовались обе руки.
Впрочем, ее это не интересовало. Она действительно доверяла Сирокко.
— Еще Искра была подозрительно высокая. Это не имело значения, когда мы были наверху. Позднее пошли шепотки о действиях, которые лучше не описывать. И была любовь.
— Любовь?
— Она меня любит. В последнее время это не слишком заметно, но она меня любит.
— Я это заметила.
— Она и тебя любит. Только совсем по‑другому.
— Я и это заметила.

Сирокко наконец опустила ее. Робин испытывала восхитительную остроту чувств. Она ощущала под босыми ногами мягкую, влажную почву. (Что случилось с ее ботинками? Впрочем, неважно.) В воздухе чувствовались ароматные пары. По спине у Робин бежала струйка пота. Она стояла в темноте и ждала. Голос Сирокко донесся откуда‑то спереди:
— Можешь сесть, Робин, и открыть глаза.
Робин так и сделала. Теперь она увидела, что Сирокко стоит перед ней на коленях. Глаза Феи казались глубокими, завораживающими озерцами. Робин взглянула влево и заметила Криса. Тот также стоял на коленях, держа перед собой завернутого в розовое одеяльце Адама. Крис улыбнулся Робин. Затем Сирокко, коснувшись пальцем ее подбородка, повернула голову Робин вперед.
— Не смотри на него. Смотри на меня.
— Хорошо.
— Нужно, чтобы ты пошла еще глубже. Можешь держать глаза открытыми, но не обращай внимания на то, что увидишь. Важен только звук моего голоса.
— Хорошо.
— Насколько ты сейчас глубоко? Робин честно обдумала вопрос.
— Примерно на три фута.
— Пусть будет еще фут.
Робин подчинилась. Глаз она не закрывала. Но все, что она видела, были клубящиеся облака пара. Сирокко уже перед ней не было, но Робин просто не могла разобрать, что перед ней. Затем она почувствовала легкое давление на макушку. Это была рука Сирокко.
— Скажи, Робин, зачем ты оставила Адаму жизнь?
Свой голос Робин услышала словно откуда‑то издалека. Ей явилось краткое видение всех их троих, причем сверху: крупный, наполовину мохнатый мужчина; сильная женщина; крошечная, беспомощная, жалкая...
Мысль тут же прервалась.
— Мне приснился сон.
— О чем был этот сон?
— Об Адаме. — Улыбается. Розовый. Крошечные пальчики. Запах ее собственного молока и его мокрых пеленок. — О Габи. — Черная, шелушащаяся. Хрупкая кожа. Вытекший глаз. Сладковатый запах.
— Тебе снилась Габи?
— Она сидела рядом со мной. Помогала его принимать. Подняла его на руках — ужасного, окровавленного. Потом поцеловала меня, и я заплакала.
— Во сне?
— Да. — Робин помрачнела. — Нет. Она выглядела намного лучше. Совсем не обгоревшая.
— Во сне?
— Нет. Да... Не помню, как проснулась. Помню, что сразу после сна опять задремала. Адам сосал грудь.
— Что сказала Габи?
— Сказала, что я должна найти в своем сердце желание его сохранить. Сказала, что мир будет уничтожен. Земля, Ковен... может статься, и Гея. Сказала, Адам очень важен. Я должна была привезти его сюда. Сказала, что Крис его отец. А я в ответ сказала, что два непорочных зачатия — это уже слишком. Она сказала, все это проделала Гея. Гея воспользовалась магией, чтобы... чтобы часть Криса во мне осталась. Крошечные «капсулы времени» — так она их назвала. А потом Габи ушла.
— Исчезла? Робин удивилась:
— Нет, просто вышла за дверь.
Некоторое время Сирокко молчала, но Робин не беспокоилась. Она ждала новых вопросов. Вместо этого давление руки Сирокко на ее макушку исчезло, затем снова вернулось. Но на сей раз это была не ладонь, а сжатый кулак. Касание было легким, но Робин показалось, что она различает своей макушкой все выпуклости и впадины. Послышался тоненький голосок:
— Оставь меня, ты, сука драная.
Робин никогда не слышала, чтобы кто‑то так обращался к Сирокко. Еще какое‑то время голосок продолжал в том же духе. Робин почувствовала, как кулак напрягается, и голосок перешел на писк.
— Ты, ведро с блевотиной, вот доложу о тебе твоему долбаному начальству. Протрахаю твои большие мохнатые уши, а у меня, между прочим, сифилис. Да что там сифилис! У меня такое, чему еще и названия не придумали. Да я тебе...
Снова сжатие — и еще более пронзительный писк.
— Приказываю тебе говорить, — велела Сирокко. Робин молчала. Почему‑то она поняла, что команда адресована не ей.
— Гея будет ссать керосином и срать напалмом, когда услышит...
— Говори!
— Свои права я знаю. И требую АДВОКА‑А‑ТА! Я требую...
— Го‑во‑ри!
— А‑а‑а! А‑а! Ладно, ладно, ладно, я буду говорить!
— Есть ли рука Геи на этом ребенке? Приказываю тебе отвечать.
— Не могу, не могу, не знаю... знаю... думаю, может быть...
— Говори!
— Нет, нет, нет! Гея давным‑давно ее коснулась. Гея знает, что она здесь. Гея спланировала семью ребенка, но их не касалась. Руки Геи на этом ребенке нет.
И вдруг рука Сирокко также оставила макушку Робин. Та села, чувствуя отчего‑то, что громадная тяжесть снята с ее головы.
— Теперь, Робин, можешь подняться. Медленно и спокойно. Все в порядке.
И Робин действительно поднялась. Чувствуя себя обновленной, она перевела дыхание, снова поморгала и огляделась. Сирокко убирала в рюкзак какую‑то банку. В одной руке она держала до боли знакомый Робин предмет — старый кольт 45‑го калибра. Затем Сирокко передала пистолет владелице. Робин повертела его в руках. Предохранитель был снят. Снова его защелкнув, Робин подняла глаза:
— Это мой пистолет.
— Я забрал его до того, как Сирокко тебя разбудила, — объяснил Крис.
— А там что такое? — Робин указала на рюкзак.
— Мой демон. — Сирокко сверлила Робин глазами. — Можешь хранить тайну?
Робин долго не отводила глаз от Феи, затем наконец кивнула:
— Если пожелаешь.
Сирокко тоже кивнула и немного расслабилась.
— Многого я тебе не скажу. Просто это следовало проделать. Обычно я применяла другой метод. Он не так надежен и далеко не так прост. — В глазах у нее на мгновение мелькнула жуткая боль. Она отвернулась, затем снова повернулась к Робин. — Как‑нибудь расспроси об этом Конела. Но только дождись, пока он хорошенько напьется.
— Ты думала, я шпионю для Геи?
— Я обязана была предположить, что такое возможно. Разве ты сама могла быть уверена в обратном?
Робин уже собиралась испустить негодующее «конечно могла», ко вовремя остановилась. И вспомнила про «капсулы времени», про девственные зачатия. Гея давным‑давно ее коснулась. Гея спланировала ее семью.
— Неужели ей все‑все доступно?
— Ей очень хотелось бы тебя в этом убедить. Впрочем — да, почти все. Пока что ты даже понятия не имеешь, как скверно это бывает.
— И ты бы меня убила?
— Да.
Робин подумала, что ей полагается обозлиться, но почему‑то не обозлилась. Наоборот — ее охватил странный покой. Ведь если бы Гея и впрямь вложила в ее тело какую‑то хитрую ловушку, то лучше тогда не жить.
— А как насчет Искры? — вдруг спросила она.
— Ну вот, ты уже начинаешь проявлять полезную паранойю, — кивая, похвалила Сирокко. — Хотя до меня тебе еще далеко. Искру я уже проверила несколько часов назад. Я подумала, что будет уместно — учитывая ее темперамент, — чтобы она этого не помнила. Я велела ей забыть, и она забыла.
— А Адам?
— Невинен как дитя, — с улыбкой ответил Крис. Робин улыбнулась в ответ, припомнив, как тепло относились они друг к другу много лет назад. Она даже готова была простить ему его шерсть — пусть даже на время. Затем она впервые оглядела окрестности и нахмурилась.
— Что это за место? — спросила она.
— Источник молодости, — ответила Сирокко.

Некогда в Гее было двенадцать источников. Затем тот, что в Океане, пропал во время Бунта. Тот, что в Тейе, ушел глубоко под лед, а источники в Мнемосине и Тефиде скрылись в толще песка. Из оставшихся восьми семь были резко перекрыты в один и тот же день двадцать лет назад — в тот самый день, что увидел смерть первого воплощения Геи и дождь соборов с небес.
Но над Дионисом Гея была не властна, ибо центральный мозг этого региона был мертв. Гея никак не могла повлиять на эти земли — ни по‑хорошему, ни по‑плохому. Она лишь могла послать сюда свое воинство и превратить Беллинзону в кромешный ад, но более тонкие функции под поверхностью оказывались ей недоступны.
Несмотря на это, Дионис на удивление процветал. Сирокко полагала, что тут могли приложить свою руку гномы. Так или иначе растения продолжали расти, воды течь, а воздух циркулировать.
И источник по‑прежнему давал свои плоды.
Именно источник был той первопричиной, почему Крис построил «Смокинг‑клуб» именно в тех краях. Он сам нуждался в этом не меньше Сирокко. Это была хорошая мысль быть поближе к источнику и не спускать с него глаз.
— Откуда мне знать, что он мне не повредит? — поинтересовалась Робин.
— Об этом и думать нечего, — ответила Сирокко.
— Да, я знаю, ты говорила, но... откуда тебе знать? Может, тут фокус. Может, рука Геи на тебе.
— Если так, тебе уже крышка, — заметила Сирокко. — Ты уже сказала, что мне доверяешь. Так либо доверяешь, либо нет.
— Доверяю. На уровне эмоций.
— Только так и может быть. Логика тут ни при чем. Нет логического способа доказать, что Гея мной не руководит.
— Знаю. Извини. Я просто немного нервничаю.
— Не надо. Просто разденься.
Сирокко отвернулась, чувствуя, что Робин так же нервничает насчет раздевания, как и насчет всего остального. Она даже решила отослать Криса и пригласить его позже для его собственной процедуры. Но затем, повернувшись и увидев, как Робин выступает из штанов, поняла, что Крис тут ни при чем. Сирокко отчаянно надеялась, что у нее ничего не выразилось на лице, но в горле неотвратимо застрял комок внезапной жалости.
Вид голая Робин имела очень жалкий. Она и так выглядела бы достаточно жалко, но для той, кто видел ее в блеске славы, это просто разрывало сердце.
Все татуировки сильно выцвели. Сирокко уже видела Глаз и Пентазм на голове, а также часть змеи на предплечье. Какие же они у девятнадцатилетней Робин были яркие и красочные! А теперь они выглядели мутными; на пепельно‑сером рисунке едва виднелись тускло‑красные и грязно‑зеленые краски. Четвертая татуировка — змея вокруг ноги — мало чем отличалась от остальных. Но пятая была совсем исковеркана.
Невелика потеря для мира искусства, подумала Сирокко, но все равно страшное издевательство. Робин очень рано узнала о том, что все ее дети получат тот же недуг, который был у нее и избавляться от которого она явилась в Гею. И в порыве юношеской бравады сделала у себя на животе чудовищный рисунок. Рисунок этот изображал жуткого монстра, который прорывался из‑под ее кожи — пытался пробиться из матки во внешний мир с помощью клыков и когтей.
— Искра оказалась слишком велика, — скорбно пояснила Робин, потирая шрам, от которого татуировка казалась еще уродливей. — Мне пришлось сделать кесарево сечение. — Она стояла с поникшими плечами, пытаясь как бы случайно сцепить руки на животе. Кожа ее была бледной, а волосы безжизненными. Лицо покрывали морщины, и даже зубы выглядели скверно. Робин давно махнула на себя рукой. Одно дело — старение; здесь же было нечто совсем иное.
— Ничего, — пообещала Сирокко. — Все скоро наладится.
Она вошла в воду и протянула подруге руку.

Робин и Ее предполагала, что вода бывает такой горячей. Но странное дело — жар чувствовался, однако ожогов не было и в помине.
Входили они не спеша. Вначале погрузились по лодыжки, затем по колени, затем помедлили, прежде чем войти по бедра. Крис был по одну сторону от Робин, Сирокко по другую. Все трое держались за руки.
Вода — если это была вода — имела сладковатый запах, а цветом и консистенцией напоминала мед. Нет, подумала Робин, на сироп это не похоже. Скорее что‑то вроде нектара.
Войдя по талию, Робин невольно охнула. Жидкость сочилась ей вовнутрь. Чувство было такое, будто ее вагину и кишечник наполняет прекрасное масло. Казалось, Робин должна была бы чувствовать отвращение, но голая правда заключалась в том, что как раз этого она не ощущала. Все казалось восхитительным. Ничего подобного Робин никогда не испытывала. Тело ее подрагивало, а колени слабели. Сирокко ее поддерживала. Вода уже доходила ей до груди.
Робин расслабилась в руках Сирокко, а Фея тем временем говорила ей, что делать. Закрыв глаза, Робин почувствовала, как рука зажимает ей ноздри, — и погрузилась в воду.
Все было как во сне. Не хотелось вообще выходить наружу. Потребность сделать вдох постепенно нарастала, но в тот самый миг, когда потребность эта сделалась слишком сильной, Робин почувствовала, как губы Сирокко прижались к ее губам, и она втянула в себя дыхание Феи. Потом медленно выпустила.
Так продолжалось долго. Робин не считала, сколько раз, но точно знала, что долго. Затем подводные поцелуи прекратились. Робин снова ощутила, как нарастает потребность вдохнуть. Сирокко сказала ей, что делать, но Робин все еще была немного напугана. Неужели она должна до такой степени довериться Фее?
А почему бы и нет? Робин почувствовала, как рука отпускает ее ноздри. Горячий нектар сразу туда проник. Она открыла рот. Воздух забулькал наружу, а влага потекла внутрь.
Пока наполнялись легкие, Робин испытала несколько спазмов и попыталась выкашлять остатки воздуха. Она билась, но ее крепко держали. А потом снова наступил мир.

Сирокко почти пол‑оборота держала Робин в воде, затем вынесла на берег и положила рядом с Адамом, который все еще спал. Крис достал полотенце, и Сирокко принялась вытирать маленькую ведьму. Золотистая влага капала у Робин изо рта. Сирокко похлопала ее по спине — и Робин снова задышала, выплюнув из горла последние два‑три литра. Кожа ее стала коричневой и такой горячей, что нельзя было дотронуться.
— Давай теперь ты, — сказал Крис, беря полотенце. — Я о ней позабочусь.
Кивнув, Сирокко вошла в бассейн. Мгновение — и она уже плавала под самой поверхностью. Когда через пол‑оборота она вынырнула, ее длинные волосы — мокрые, прилипшие к плечам, — были уже не седые, а блестяще‑черные.
Крис купался дольше всех. Вынырнув, он оказался на пару сантиметров выше, а его лицо слегка изменилось.
Сирокко снова ввела Робин в легкий транс, и Крис поднял ее вместе с Адамом на руках. Оглянувшись через плечо на Сирокко, гигант собрался доставить Робин назад в «Смокинг‑клуб» — и сделать свое предложение.

ЭПИЗОД V

Лютер вышагивал по пристаням Беллинзоны — безлюдным, как пыльные улицы западного городка в фильме «Самый полдень», с Гэри Купером в главной роли. Возможно, ум его и усматривал такую аналогию, тем более что он совсем недавно посмотрел этот фильм в Преисподней.
На Гэри Купера Лютер был, мягко говоря, не похож. Скорее он походил на чудовище Франкенштейна после трехдневного пьянства и автомобильной аварии. Едва ли не вся левая сторона его физиономии отсутствовала, выставляя напоказ кусок челюсти и обломки зубов, а также часть сосцевидного отростка и пустую глазницу. В зазубренной трещине виднелось зеленоватое вещество мозга — причем создавалось впечатление, будто его, вытекшее оттуда, торопливо запихали назад. Единственный оставшийся глаз был черной дырой в красном море, пылающей праведным гневом. Швы окольцовывали шею Лютера; причем не шрамы, а именно толстые нити, впившиеся в кожу. Если их удалить, голова просто бы отвалилась.
Все тело Лютера, за исключением рук, скрывалось под грязной черной сутаной. Руки сплошь были покрыты стигматами, откуда сочились кровь и гной. Одна нога была короче другой. Это, впрочем, было не уродством, а простой механической неувязкой; раньше нога эта принадлежала одной монахине. Разность ног, однако, гордой поступи Лютера не замедляла.
Прятаться не было нужды, да Лютер и не пытался. Даже в лучшие времена такое для него и его банды было крайне затруднительно. Запах и самого‑то Лютера был, опять‑таки мягко говоря, не из приятных, но аромат его апостолов за пятьдесят шагов ошарашил бы любого борова. Даже люди, с их почти атрофированным нюхом, обычно чувствовали Лютера раньше, чем он появлялся в их поле зрения. Порой срабатывал подход с подветренной стороны, но в последнее время беллинзонцы, казалось, развили по отношению к жрецам шестое чувство.
Следом тащились двенадцать его апостолов. По сравнению с ними Лютер был просто красавцем.
Все они представляли из себя всего‑навсего зомби, однако Лютер прежде был Артуром Лундквистом, пастором Американской Объединенной Лютеранской церкви в Урбане, что в штате Иллинойс. Урбану давно разрушили — как, впрочем, и большую часть тела пастора Артура Лундквиста. Клочки и кусочки его раньше принадлежали совсем другим людям — Гея собирала своих жрецов из подручных материалов. Время от времени случайная мысль о доме мелькала в его мрачном мозгу — мысль о жене и двоих ребятишках. Мысль эта мучила его и делала еще более ревностным в Господнем служении. Через мозг Лютера также проходили воздушные массы — результат пистолетного выстрела — что обеспечивало его весьма узнаваемой улыбкой и манерой говорить. Это также его мучило.
Лютер домаршировал до зоны смерти, что вела в Феминистский квартал. Единственный глаз его обозревал воздвигнутые впереди фортификации. Никого из женщин он не увидел, но не сомневался, что они там — и следят за ним. Всем своим видом Лютер демонстрировал вызов и презрение, гордо выпятив грудь и уперев руки в бока.
— Врагини Господни! — выкрикнул он — или по крайней мере попытался. Без левой щеки ему трудно было произнести любой звук, для которого требовались губы. «Врагини» поэтому скорее звучали как «вагины».
— Я Лютел! Я ждешь хо Гошходней воле!
Стрела, прошипев по ровной траектории, ударила его в грудь. Все, кроме оперения, оказалось в груди у посланца Господней воли. Лютер даже не потрудился обломать стрелу, как и не оторвал рук от бедер.
Одна феминистка с факелом в руках поспешила к мосту. Факел она бросила в масло, разлитое там при первом слухе о появлении Лютера и его банды в Беллинзоне. Между Лютером и Кварталом взметнулась стена огня. Женщина поспешила обратно в укрытие.
— Дитя выло хлинешено в шие хешто вного... нешколько овелотов нажад. Вагине хотъевно шие дитя. Вагиня щедло вождашт той, котолая укажет, где найти то дитя. Выходите, выходите шуда, ищите вилошти Вагини!
Но никто к «вилошти Вагини» интереса не проявил. Лютер ничего другого и не ожидал, но такое отношение все равно его разъярило. Он взвыл. Потом принялся выкрикивать в сторону горящего моста непристойности, вертеться волчком и топать ногой — той, что подлиннее, — по доскам пристани. Вскоре из его глаза потекла кровь, а из разверстой стороны лица — смесь слюны с черной мокротой. Перед его сутаны потемнел у бедер. Сила была возложена на него, и сила эта все нарастала. Он рухнул на колени, простер руки к небесам и запел:

Белая тхел‑хел‑дыня шутъ Вог наш!
Щит и веч хлаведныя;
Хлеломит он угнетателя жежл
И оделжит хаведы хлавныя!

Стих за стихом лишенный музыкального слуха жрец выкрикивал гимн бессвязным, шепелявым басом, а там, где не помнил слов, — просто дико ревел. Слова, впрочем, ничего здесь не значили. Значила сила, и Лютер чувствовал ее на себе, как бывало несколько раз после его воскрешения. Он вытянулся в струнку, вспомнив те дни, когда читал проповеди со своей кафедры. Те дни он был едва ли не громовержцем — и все же ничего похожего на сегодняшнее не случалось. Гея будет им горда. Позади Лютера зашевелились даже изъеденные червями зомби. Скулили, словно пытаясь запеть. Их вялые языки свешивались из жутких пастей и переваливались из стороны в сторону, когда покачивались их тела.
И вот она вышла, единственная феминистка — встала и отбросила свое оружие. Улыбка ее была просто бессмысленной дырой на лице, а глаза горели как у безумной.
Феминистки завизжали. Они начали орать еще когда Лютер завел свой тошнотворный гимн, а теперь удвоили усилия. Кричали они не от страха — хотя каждая была напугана до глубины души. Нет — просто такая тактика помогала отвести Силу. Раздавалась какая‑то многоголосая, поразительная песнь, на манер, наверное, тех, что исполняли, арабские воительницы или плакальщицы. Многие заткнули себе уши воском или ватой, желая защититься по примеру спутников Одиссея. Лютер только расхохотался таким потугам, зная, что это ошибка. С заткнутыми ушами женщины становились еще уязвимее, ибо так они не слышали общего вопля — этого звука солидарности, служившего единственной защитой против Лютера и ему подобных.
Женщина шла вперед. Стрела последовала за ней, но рука лучницы слишком дрожала, чтобы направить ее в цель. Промах, еще один. Третья погрузилась в спину женщины. Та задрожала, но шла дальше.
Феминистки стреляли не из презрения и не потому, что считали свою сестру предательницей. Нет, слишком хорошо они знали, как Сила Лютера способна затуманивать женские головы. И стреляли просто потому, что смерть в данном случае была для женщины милосердной альтернативой.

Жловный влаг вледить нав хоклялся,
Вот шо штлахов и дохлештъю вштает он на витву.
Нет на Жевле еву лавного!

Женщина шла прямо в огонь.
Еще две стрелы вонзились в нее. Она упала на четвереньки, и волосы ее вспыхнули, словно сухой трут. Обугливаясь на глазах, женщина продолжала ползти. Ничего не видя и не слыша, попыталась подняться на ноги, но горящая доска сломалась под ней. Женщина упала навзничь и скатилась с моста в смрадную воду.
Феминистки вырвались из своих укрытий и ринулись вперед, закрывая лица от жара пламени и его собственного мерзкого вида. Некоторые делали Лютеру рога, что еще больше его позабавило. Неужто они и впрямь думают, что, если они выставят вперед мизинец и указательный палец, это их защитит?
Зацепив тело своей сестры веревкой, они вытащили его на пристань. Женщина была еще жива, но, даже будь она мертва, сестры бросились бы за ней с еще большим рвением. Теперь она могла умереть и имела шанс остаться мертвой.
— Вог ваш хокалает! — выкрикнул Лютер, затем повернулся к своему воинству. — Андрей! Иоанн! Фаддей! Фил... Иуда! — Пятерка зомби выступила вперед, включая Филиппа, чье смутное сознание не позволяло решить, вызвали его все‑таки или нет. Лютер раздраженно махнул ему, делая знак отступить. Именно этим четырем Лютер всегда доверял ответственные задания, и причина секрета не составляла. В именах всех прочих присутствовала буквы "Б", "М" или "П". "Ф" и "Р" Лютер еще кое‑как выговаривал. Имена же двух третей его учеников оказывались для него непроизносимыми скороговорками.
— Наштухайте на невелных, — приказал он им. — Ходавите глешников! «В хлавенеющем огне швелшитца отвщение не хожнавшив Вога и не хоколяющився влаговештвованию Гошхода нашего!» Второе Фешшалоникийцав! Один! Вошевь! Вхелед, вой ученики!
Лютер смотрел, как все четверо идут в огонь. С ними все кончено, однако вначале они нанесут некоторый вред. Апостолы уже ощетинились стрелами, на которые не обращали ни малейшего внимания, — как и на то, что горят. Какое это имело значение, раз они уже были мертвы?
Бывший пастор Лундквист отвернулся от зрелища. Боли он уже не чувствовал, и ничего похожего на сомнение тоже, но порой в него закрадывалось чувство, заставлявшее его шарить в потемках. Примерно так мог шарить в потемках слепой, глухой и четвертованный. Прежде всего Лютера тревожило, что от него к своему разрушению уходит Иуда. Пожалуй, это был уже двадцатый потерянный им «Иуда». Что‑то всегда заставляло Лютера выбирать Иудами самых крупных, сильных и менее разложившихся рекрутов. Что, он не знал.
Было и что‑то еще. Как ни пытался, Лютер не мог извлечь из себя даже самое туманное представление, кто такие фессалоникийцы.

Лишь привычка вывела Лютера в предместья города — к тропе, что вела к старому кладбищу. Он не ожидал ничего найти.
Но ему пофартило.
Там оказались шесть погребальных костров, которые еще предстояло возжечь, — и даже недавно взрытая почва. Приближение Лютера очевидно отпугнуло могильщиков, которые намеревались сжечь трупы. А разве можно здесь было кого‑нибудь по‑настоящему схоронить?
Двумя вещами, по поводу которых в Беллинзоне соглашались почти все, были смерть и безумие. Безумных оставляли в покое, пока они не буйствовали. А мертвецов поскорей сжигали. Перед лицом смерти преобладало перемирие — единственный пример общности духа, какой когда‑либо проявлялся в Беллинзоне. Все помогали доставлять мертвецов на кладбище, где их сжигали по обычаю, взятому у живших на берегах Ганги индусов.
Так было не всегда. В городе, где девяносто процентов жителей никаких родственников не имели, трупы просто игнорировали. Они могли гнить сутками, пока кого‑нибудь не охватывало такое отвращение, что он пинком сбрасывал тело в воду и позволял ему утонуть.
Но затем трупы начали всплывать, лезть через борта лодок и таиться в укромных уголках. Тогда бдительные и феминистки организовали похоронные ритуалы.
Погребение ничего хорошего не принесло. Мертвецы выползали из могил. Единственным верным методом стала кремация.
— Но для этого нужно шпелва лажжечь огонь, — принялся зубоскалить Лютер. — Плинешыте вне тела, — приказал он оставшимся апостолам. Порывшись в грязи, Варфоломей и Симон Петр явились с расчлененным трупом. Кто‑то, похоже, решил, что сможет так поломать систему, но Лютеру лучше было знать. Даже такое было во власти всемогущей Госпожи.
Трупы оказались самые что ни на есть свежие, не считая одного, пролежавшего уже пару суток. Один был в белом саване — богатей, учитывая цены на ткань в Беллинзоне. Остальных оставили голыми. Распоров ткань на физиономии богатея, Лютер сразу понял, что это Иуда Искариот.
Он ввел себя в легкое исступление. Оно и близко не походило на то священное буйство, что он обрушил на феминисток; воскрешение было делом обычным, вроде раздачи облаток. Приведя себя в нужное состояние, Лютер опустился на колени и по очереди поцеловал каждую пару холодных губ. Ему пришлось подождать, пока Петр сложит из кусков последнего.
Через считанные минуты трупы начали открывать глаза. Апостолы помогали им встать на ноги, а Лютер тем временем наблюдал за процессом зорким оком старшины роты. Черная женщина будет Фаддеем, решил он. А тот китаец станет отличным Иоанном. Имена Лютер присваивал, не обращая ни малейшего внимания на пол. Через несколько недель его так или иначе будет чертовски нелегко определить.
Семь новых зомби были слабы и неустойчивы. Понадобится десять‑двадцать оборотов, чтобы они смогли набрать полную мощь. У расчлененного, конечно, на это уйдет больше. Лютер отнесет его в леса и оставит там с двумя другими, которые пока не понадобятся. В конце концов они вместе доберутся до Преисподней. Лютер всегда путешествовал именно с Двенадцатью.

У берега реки Лютер преклонил колена в молитве.
Добро, зло — все это уже больших различий не имело. Лютер мог испытывать и гнев, и ненависть, и религиозный экстаз, который сильно смахивал и на гнев, и на ненависть. Ближе всего Лютер подходил к ощущению блага — так, как его мог понять Артур Лундквист, — это когда он соединялся с Богиней. Когда молился.
Лютер нечасто это делал. Богиня была женщина занятая и не любила, когда ее отвлекали по пустякам. Просто не добиться ее ответа было уже достаточно мучительно. Но Ее упрек мог бросить Лютера на землю, будто какую‑нибудь букашку. Однако сегодня Она слушала, и Она отвечала. Лютер узнал, где ребенок. Поднявшись на ноги, он собрал свое воинство и дал приказ на выступление.
Он только надеялся, что эта сукина дочь Кали не поспеет до «Смокинг‑клуба» раньше него.

ЭПИЗОД VI

После купания в источнике Сирокко почувствовала усталость. Так бывало не всегда. Когда она была моложе, купание наполняло ее такой энергией, что это бывало едва ли не мучительно. Два‑три дня она не нуждалась в пище. Крис говорил, что у него до сих пор так. Ну да, ему всего‑навсего сорок девять. Так же, наверное, будет и с Робин. Но в последние лет пятьдесят Сирокко после омоложения требовалось немного полежать.
Делала она это не у источника, соблюдая известный «принцип водопоя». В Дионис могли прийти враги. Они могли прийти к источнику, зная, что Сирокко каждые три килооборота приходится его посещать.
Так что она отправлялась к одному уединенному озерцу примерно в пяти милях от «Смокинг‑клуба». Там был пляж черного песка, мелкого как пудра и теплого от подгейского тепла.
С удовольствием потянувшись, Сирокко подложила под голову рюкзак и задремала.

Искра заметила их, когда они показались на мосту. Какое‑то время она не понимала, кто идет рука об руку со здоровенным волосатым мужчиной, хотя на самом деле сомнений тут быть не могло. Робин была в одних шортах, и татуировки, придававшие ее телу уникальность, так и бросались в глаза. Змеи казались почти живыми. Робин светилась такими яркими красками, какие Искра знала только из фотографий ее матери в молодые годы. Пожалуй, краски даже стали еще ярче. Золотистые фрагменты, казалось, сияли, а красные, лиловые, зеленые и желтые переливались будто редкие самоцветы. Маленькая ведьма выглядела как коричневое рождественское яичко.
Коричневое?
Искра посмотрела снова. Нет, точно — у Робин откуда‑то взялся загар. И хитрый же фокус при таком хилом солнечном свете! Еще хитрее было заполучить его всего за два часа и при этом не обгореть.
Продолжая наблюдать за другим концом моста, Сирокко Искра так и не приметила. Тогда она вздохнула и направилась вниз по лестнице их встретить.
Еще поразительнее было увидеть эту перемену вблизи. Робин сбросила добрые пять лет. Искра уже начала понимать, что Сирокко и впрямь могучая ведьма, но в такое было просто невозможно поверить. Искру несколько раздражало, что она вовсе не рада увидеть, какой свежей и счастливой выглядит ее мать. У Робин просто нет права быть такой счастливой, когда она, Искра, так несчастна.

Еду уже приготовили, а Сирокко так и не появилась.
Робин и Крис куда‑то отправились вместе. Искра поглядела, как они уходят, а потом поспешила к себе в комнату. Некоторое время спустя она снова вышла и прошла на кухню. Там не было никого, кроме Змея, который смешивал что‑то пахнущее как масло для выпечки в большой чаше. Мельком взглянув на Искру, титанида вернулась к своей работе.
Тогда Искра пробралась к громадному стеллажу со специями. Сотни банок из дутого стекла содержали листья, порошки, кристаллы и еще некоторые ингредиенты, которые Искра почла за лучшее оставить неназванными. Значительная часть этого добра была гейского происхождения. Проблема заключалась в том, что, хотя Искре точно было известно, что там есть и земные специи, все банки были помечены титанидским шрифтом, выгравированным на стекле.
Вытаскивая затычки и вынюхивая несколько вероятных кандидатов, Искра сумела отыскать корень кирказона, затем путем проб и ошибок нечто, по запаху похожее на измельченный экстракт кубеба. Цвет был тот самый, и вкус что надо. Но тут ее загнали в тупик.
— Быть может, я смогу чем‑то помочь.
Искра аж подскочила от изумления — что при низкой гравитации не такое малое дело. Она так старалась проигнорировать существование титаниды, что в конце концов про нее забыла.
— Сомневаюсь, — ответила Искра. Почему‑то ее озадачило, что эти инопланетные животные еще и разговаривать умеют. Они претендовали на разумность, но так паршиво с этим справлялись.
— А ты попытайся, — предложил Змей.
— Я просто подумала, нет ли... нет ли тут кардамона.
— Большого или малого?
— Что‑что?
— Мы пользуемся двумя разновидностями — большим и...
— Да‑да, я знаю. Меньший.
— Тебе нужна сушеная корка или молотые зерна?
— Зерна, зерна! — От возбуждения Искра забыла, что ее все‑таки втянули в разговор. Но Змей дал ей банку, из которой она отсыпала немного на листок бумаги и завернула в плотный пакетик. Затем он помог ей найти корицу. От Искры не ускользнуло — Змея явно интересует, что она собирается готовить. Причем в любом случав ее выбор специй он не одобрял.
— Что‑нибудь еще?
— Гм... не найдется ли у тебя немного бензоина? Змей чопорно поджал губы.
— Это добро тебе стоит поискать в аптечке. — Не вызывало сомнений, что его мнение о рецепте Искры упало еще ниже. — Там так и будет написано по‑земному — «бензоин». — Тут он сделал паузу, вроде бы собрался задать вопрос, но все‑таки вспомнил, что Сирокко предупреждала его в общении с этой женщиной Действовать предельно осмотрительно. — Если это имеет значение, — продолжил Змей, — то раствора цианистого калия там нет, зато спирт найти можно.
Искра хотела было сказать, что имела в виду клейкую смолу, а не кристаллы, но раздумала. Выйдя из кухни, она поспешила вверх по лестнице в изолятор, который уже обнаружила и обшарила в поисках других ингредиентов.
Снова оказавшись у себя в комнате, Искра крепко‑накрепко заперла дверь, опустила шторы, зажгла свечу и разделась догола. Сидя со скрещенными ногами на полу, она принялась ссыпать порции своих приобретений на металлическую тарелочку, заменявшую ей плавильный тигель. Потом добавила воды и размешала все пальцем. Далее, проколов иголкой большой палец, она выдавила немного крови и стала капать ее в ароматную смесь, когда та забулькала над пламенем свечи. Убедившись, что все хорошо размешалось, Искра выдернула у себя три лобковых волоска, опалила их в пламени свечи и добавила в тигель.
От изрядной дозы водки, позаимствованной из шкафа в гостиной, смесь вскоре зашипела голубым пламенем. Искра продолжала ее нагревать, пока не получила несколько унций сероватого порошка. Понюхав продукт, она скорчила физиономию. Ладно, много она использовать не станет. Некоторое время она беспокоилась насчет бензоина, а также о том, что рецепт требует не водки, а грибного ликера. Но, в конце концов, — это же симпатическая магия, а не подлинное колдовство. Так что должно сойти.
Искра принялась выдергивать еще волоски. Дергала, пока не стало саднить, а потом сплела их вместе и связала в золотистую щеточку. Натянув штаны и рубашку, она выглянула за дверь. Убедилась, что никто не следит, — и поспешила по коридору к комнате Сирокко.
Оказавшись внутри, Искра воспользовалась щеточкой, чтобы оставить крошечные мазки порошка на столбиках кровати и под подушкой. Под кроватью она начертала пятигранную фигуру и оставила в центре один лобковый волосок. Затем она вернулась к двери, через каждый метр оставляя на полу микроскопические мазки.
По коридору Искра шла, то и дело макая кисточку в импровизированный тигель и оставляя крошечные пятнышки порошка до самой своей двери.
Когда она закрыла дверь, пришлось ненадолго к ней прислониться. Сердце выскакивало из груди, а щеки раскраснелись. Наконец Искра сорвала с себя одежду и прыгнула в постель. Все той же кисточкой она поставила метку между грудей, а затем, бормоча обращение к Великой Матери, сунула ее себе между ног. Затем поставила тигель на пол у стены, где Робин его не увидит. Наконец, натянув одеяло до самого подбородка, глубоко и судорожно вдохнула.
«Спокойно, сердечко. Твоя возлюбленная придет».
Затем Искра опять выскочила из постели и бросилась к громадному, дивной работы туалетному столику с волнистым зеркалом. Там она стала рыться в косметике и с бесконечным прилежанием накрасила лицо, надушилась лучшими своими духами — и прыгнула обратно в постель.
Но что, если духи заглушат запах зелья? Что, если Сирокко не по вкусу губная помада? Сама она губы не красила. Она вообще не пользовалась никакой косметикой — и тем не менее женщины красивее Искра в жизни своей не видела.
Рыдая, Искра метнулась по коридору в ванную. Сначала смыла всю косметику, затем вызвала рвоту и освободила желудок в туалете. Спустила воду, почистила зубы и поспешила обратно в постель.
Нет, это точно любовь — иначе откуда такая боль?
Искра и плакала, и стонала, потом разорвала в клочья все простыни — а Сирокко все не шла.
Наконец, ведьма дорыдалась до того, что заснула.

ЭПИЗОД VII

Во сне Сирокко открыла глаза. Она лежала спиной на мелком черном песке. Голова ее покоилась на рюкзаке. Песок был совершенно сухой, и ее тело тоже. Сирокко раскинула руки и зарылась пальцами в песок, вытянула ноги и почувствовала, как песок перетекает под ее ступнями. Затем она стала медленно, с чувством, поводить плечами и бедрами, отчего в песке образовалась сироккообразная ямка в несколько сантиметров глубиной. Наконец она испустила глубокий вздох и полностью расслабилась.
Сирокко чувствовала каждую свою мышцу и каждую свою косточку. Кожа ее была туго натянута, а каждое нервное окончание снова ждало того странного ощущения.
После неопределенного периода сонного времени то ощущение пришло опять. Небольшая ладошка терла левую ногу Сирокко — от верха ступни до колена и снова вниз. Сирокко вполне явственно это чувствовала. Вот пять пальцев, вот сама ладошка. Сильно она не давила, не массировала, но и воздушным касанием это тоже нельзя было назвать. Сирокко наблюдала без тревоги, как это порой бывает во сне. Она видела, как меняется текстура ее кожи в тех местах, где проходит ладонь.
Соски ее отвердели. Закрыв глаза (под веками было не совсем темно), Сирокко прижалась затылком к рюкзаку, оторвала от песка плечи и выгнула спину. Ладонь двинулась вверх, к ее бедру, а другая накрыла ее грудь, легко пробегая кончиками пальцев по изгибам чашечки. Большой палец коснулся сморщенного соска. Сирокко со вздохом осела на теплый приветливый песок.
И снова открыла глаза. Во сне.
Вокруг стало мрачнее. В стране неизменного света сумерки, казалось, сгущаются над тихим озером. Сирокко застонала. Ноги ее словно отяжелели, налились кровью; она развела их по сторонам, предлагая себя темнеющему небу. Ее бедра, казалось, растут из земли; она толкала их вверх в самом примитивном движении из всех. Затем снова расслабилась.
Тут один за другим между ее ног появились два следа маленьких ступней. Затем возникли отпечатки коленей. Песок смещался, принимая форму ног, освобождая место для бедра, пока фантом опускался на колени и менял положение. Обе ладони лежали теперь на бедрах Сирокко, нежно прохаживаясь вверх и вниз.
Сирокко снова закрыла глаза — и сразу стала видеть лучше. Призрачные образы озера, дальнего берега, неба пульсировали на фоне внутренней стороны век. Приподнявшись на локтях, она запрокинула голову. Сквозь тонкую кожу она видела, как высокие деревья сходятся в небе в одной точке. Само небо имело цвет крови. Сирокко согнула ноги и развела колени. И тут же охнула, когда руки стали ее ощупывать. Не открывая глаз, она подняла голову.
Когда Сирокко посмотрела прямо перед собой, то не увидела ничего, кроме биения собственного пульса, сверкающего и эфемерного хаоса собственной радужки. Но стоило ей взглянуть вбок — предусмотрительно не раскрывая глаз, — как меж ее расставленных ног стала видна стоящая на коленях фигура. Это было воплощение кубистской концепции, слоистое существо, существующее сразу со всех сторон, с такими глубинами, которых периферическое сонное зрение Сирокко достичь не могло. Существо из цветного дыма, сплетенное воедино лунными лучами. Сирокко знала, кто это, — и не боялась.
Во сне она открыла глаза навстречу почти кромешному мраку.
Призрак стоял там на коленях. Сирокко чувствовала, как руки опускаются к ее бедрам и расходятся по животу, видела, как опускается все ниже лицо ее прозрачной любовницы, ощущала касание длинных волос, испытывала легкую щекотку от теплого дыхания. Последовал нежный поцелуй, затем более настойчивый поцелуй. Рот и вульва раскрылись одинаково жадно, язык проник внутрь, а руки скользнули под ягодицы — сжать их и приподнять над податливым песком.
На мгновение Сирокко была словно парализована. Она запрокинула голову, рот раскрылся, но ни звука оттуда не вышло. Когда ей удалось наконец со всхлипом вздохнуть, выдох оказался стоном, в конце которого шепотом было произнесено одно‑единственное слово:
— ... Габи...
Теперь кругом царил кромешный мрак. Сирокко потянулась вниз и пробежала руками по густым волосам, по шее Габи, ее плечам. Она сжала старую подругу ногами, и Габи целовала живот Сирокко, ее груди и шею. Сирокко чувствовала, как на нее давит чудесная тяжесть знакомых грудей. Руки ее жадно ощупывали восхитительную твердость габиного тела. Она услышала дыхание Габи у самого своего уха, узнала особый, принадлежащий только Габи аромат. И заплакала.
Во сне Сирокко снова закрыла глаза.
Она увидела слезы в глазах у Габи — и улыбку на ее губах. Они поцеловались. Черные как вороново крыло волосы Габи скрыли их лица.
Сирокко открыла глаза. Уже светало. Габи все еще лежала на ней. Они обменивались каким‑то невнятным воркованием, пока мутные сумерки, окутавшие землю, рассеивались. Наконец Сирокко увидела любимое лицо. И поцеловала его. Габи тихо рассмеялась. Затем, упершись ладонями в песок, поднялась на колени и оседлала Сирокко. Потом она встала на ноги, протянула Сирокко руку и потянула ее за собой. Земля липла как бумажка от мух. Сирокко пришлось поднатужиться, чтобы встать. Когда же она наконец встала, Габи развернула ее и указала вниз. Внизу Сирокко увидела свое собственное неподвижное тело, развалившееся на песке.
— Я умерла? — спросила она. Вопрос этот показался ей не очень важным.
— Нет, любимая. Я не ангел смерти. Иди со мной. — Габи обняла Сирокко, и они пошли по берегу.
Во сне они разговаривали. Но при этом не пользовались целыми фразами. Одного слова вполне хватало. Старые боли, старые радости вытаскивались наружу, поднимались под желтое небо Япета, оплакивались и осмеивались, а затем аккуратно укладывались на место. Они говорили о событиях столетней давности, но умалчивали о том, что случилось в последние двадцать лет. Эти два десятилетия для старых подруг не существовали.
Наконец Габи пришло время уходить. Сирокко заметила, что ноги ее подруги уже не касаются земли. Она попыталась ее удержать, но малышка продолжала уплывать в небо. К тому же, как часто бывает во сне, все движения Сирокко были слишком замедленными и ничего не могли предотвратить. Сирокко охватила тоска. Она поплакала немного после отлета Габи, стоя там под вновь возвратившимся светом.
Пора просыпаться, подумала она.
Когда ничего не случилось, Сирокко посмотрела на пляж. Туда, где она стояла, усталая и обескураженная, вели две дорожки следов.
Сирокко закрыла глаза и отвесила себе пару пощечин. Когда она снова открыла глаза, то никаких изменений не обнаружила. Тогда она побрела назад вдоль водной кромки.
По пути она разглядывала свои босые ноги. Они делали новые отпечатки рядом с теми, что вели в обратную сторону. «Где не побывал Вуузль», — подумала она — и не смогла вспомнить, откуда это. Да, Сирокко, старость не радость.
Тело ее оказалось невдалеке от воды — там, где песок был сух и так мелок, что хоть прямо в песочные часы насыпай. Оно лежало, пристроив голову на рюкзаке и сложив руки на животе, а ноги были вытянуты и скрещены в лодыжках. Сирокко опустилась на колени и нагнулась поближе. Тело ровно и медленно дышало.
Тогда она отвернулась от тела и взглянула на... на себя. На то тело, в котором жила. Оно оказалось совершенно знакомо. Сирокко коснулась себя, потерла ладони друг о друга, вытянула руку и попыталась сквозь нее посмотреть. Не вышло. Тогда она ущипнула себя за ляжку. Ляжка покраснела.
Некоторое время спустя Сирокко протянула руку и коснулась того, другого тела у предплечья. Тело было чужое, не свое. Такое будничное раздвоение — но с малоприятным поворотом. Что, если тело сядет и захочет поговорить?
Нет, определенно пора просыпаться, решила Сирокко.
Или засыпать.
Сирокко призвала на помощь опыт своей жизни как духом, так и рассудком — и где‑то на задворках ее сознания заворошилось некое невербальное понятие. Даже не стоило пытаться это осмыслить. Порой в Гее иного отношения к жизни и быть не могло. Всякое здесь случалось. И не все поддавалось объяснению.
И Сирокко позволила своему инстинкту взять верх. Ни о чем не думая, она закрыла глаза и повалилась вперед, поворачиваясь при падении. Она почувствовала краткое прикосновение чужой кожи, своеобразное, но не такое уж неприятное ощущение наполненности — вроде как при беременности — и покатилась по песку. Потом открыла глаза и села. Одна.
Следы на песке никуда не делись. Две дорожки вели от нее, одна назад.
Поднявшись на четвереньки, Сирокко поползла ближе к воде — к более влажному и плотному песку. Выбрала один из меньших следов — резко рельефный, отпечатки всех пяти пальцев ясно были видны — и слегка коснулась пальцами углублений. Затем передвинулась к следующему и буквально сунула в него нос. От следа исходил вполне отчетливый запах Габи. Отпечатки более крупных ступней никак не пахли. Так с ее собственными следами всегда и бывало. Обоняние Сирокко — хотя и нечеловечески острое — не могло различить запах ее следа в неизменно присутствующем аромате ее самой.
Она могла бы размышлять об этом и дальше, но вдруг почуяла нечто совсем иное, весьма далекое. Почуяла безошибочно. Прихватив свой рюкзак, Сирокко на всех парах помчалась к «Смокинг‑клубу».

ЭПИЗОД VIII

Робин болтала едва ли не целый оборот. Крис этого ожидал, и не обращал внимания. Маленькая ведьма буквально неслась на волне омоложения. Отчасти ее восторг имел химическое происхождение. То был результат действия магических веществ, что все еще струились в ее теле, входя в каждую клетку и производя там изменения. Отчасти же восторг был психологическим и вполне понятным. Робин теперь выглядела на пять лет моложе, а чувствовала себя так, как никогда за последние лет десять. Результат купания в источнике несколько напоминал действие амфетаминов, а отчасти — маниакально‑депрессивный психоз. Сначала ты на вершине Гималаев и в блаженном восторге, затем следует резкий спад. Счастье еще, что спады бывают такими краткими. Крис хорошо это помнил.
Его это уже не так возбуждало. После визита к источнику чувствовал он себя почти так же хорошо, как и раньше, но чувство это долго не длилось, а оборотов через пять сменялось болью. Крис уже чувствовал, как она начинается вдоль по позвоночнику и у висков.
Робин выболтала большую часть истории своей Жизни, не в силах усидеть на месте — то и дело расхаживая по пятигранной комнате, которую он построил и усеял воспоминаниями о ней. Крис просто сидел за столом в центре комнаты, кивая в нужных местах, вставляя из вежливости уклончивые замечания. При этом он не отрывал взгляда от стоявшей перед ним единственной свечи.
В конце концов Робин сбросила напряжение. Усевшись на высокий стул напротив Криса, она уперла локти в стол, глядя на свечу глазами ярче пламени. Постепенно дыхание ее успокоилось, и Робин перевела пристальный взгляд со свечи на Криса.
Она словно впервые его заметила. После нескольких попыток заговорить Робин наконец это удалось.
— Извини, — сказала она.
— Не за что. Приятно видеть у кого‑то такой восторг. И раз уж ты обычно держишь рот на замке, это позволило мне избежать многих расспросов.
— Великая Матерь, да я же совсем заболталась, правда? Похоже, я просто не могла остановиться, должна была тебе рассказать...
— Знаю‑знаю.
— Крис, это так... так волшебно! — Робин взглянула на свою руку — на вновь сияющую там татуировку. В сотый раз она недоверчиво потерла кожу, и на лице ее отразились остатки страха, что татуировка сотрется.
Протянув руку к жирной свече, Крис задумчиво покрутил ее, наблюдая, как со всех сторон капает воск.
— Да, это замечательно, — согласился он. — Там одно из немногих мест, куда Гее не дотянуться. Когда туда попадаешь, начинаешь понимать, каким же чертовски замечательным было давным‑давно это колесо.
Склонив голову набок, Робин посмотрела на Криса. А он не смог на нее взглянуть.
— Ладно, — сказала она. — Ты попросил меня прийти сюда, чтобы что‑то обсудить. Речь шла о каком‑то предложении. Не хочешь ли, теперь сказать, в чем оно заключается?
Крис снова волком посмотрел на свечу. Он знал, что Робин ценит прямоту и занервничает, если он станет медлить и дальше, но никак не мог начать.
— Скажи, Робин, какие у тебя планы?
— В каком смысле?
— Где ты собираешься остаться? Что будешь делать? Робин, похоже, изумилась, затем еще раз оглядела безумную комнату, построенную Крисом.
— Боюсь, я об этом не думала. Этот парень, Конел, сказал, что ничего страшного, если мы тут на какое‑то время задержимся, так что...
— Тут никаких проблем. Пойми, Робин, это место принадлежит всем моим друзьям. Я буду счастлив, если оно станет твоим домом. Навсегда.
В благодарном взгляде Робин проскользнула настороженность.
— Я ценю это, Крис. Чудесно будет немного здесь пожить и во всем разобраться.
Вздохнув, Крис наконец посмотрел прямо в глаза Робин:
— Хотел бы попросить тебя об этом прямо сейчас. И надеюсь, ты подумаешь, прежде чем ответить. Еще надеюсь, ты будешь откровенна.
— Все в порядке. Валяй.
— Мне нужен Адам.
Лицо Робин окаменело. Долгое время она даже мышцей двинуть не могла.
— Что ты сейчас чувствуешь? — спросил Крис.
— Гнев, — ровным тоном проговорила она.
— А раньше? До того, как на тебя это обрушилось?
— Радость, — ответила она и встала.
Подойдя к медной копии самой себя на дальней стене, Робин медленно провела по ней рукой. Потом оглянулась на Криса:
— По‑твоему, я плохая мать?
— Я тебя уже двадцать лет не видел. Не знаю. Но я вижу Искру и знаю, что для нее ты хорошая мать.
— А для Адама я, по‑твоему, хорошая мать?
— Думаю, ты пытаешься ею быть, и это разрывает тебе сердце.
Робин вернулась к столу, вытащила стул и уселась на него задом наперед. Потом сложила руки на столе и посмотрела на Криса.
— Ты хороший, Крис, но не идеальный. Я рассказывала тебе, что чуть не убила его, когда родила. Возможно, тебе будет трудно понять. Если бы я и правда его убила... убийцей я бы себя не почувствовала. Я просто сделала бы то, что полагалось. А когда я оставила ему жизнь, то разрушила себя политически, социально... да почти во всех отношениях. И прошу тебя поверить — все это на мое решение не повлияло.
— Я верю. Мнение других тебя всегда мало волновало.
Робин усмехнулась — и на миг стала девятнадцатилетней.
— Вот за это спасибо. И все же какое‑то время мнения сестер были крайне для меня важны. Наверное, ты плохо меня знал. Но, когда он вышел из моей утробы на воздух, я хорошенько на себя посмотрела. И до сих пор постоянно это делаю.
— Ты его любишь?
— Нет. Я чувствую к нему сильнейшую привязанность. И умру, защищая его. Мои чувства к нему... «двойственны», Крис, — нет, не то слово. Быть может, я все‑таки его люблю. — Она снова вздохнула. — Но он не разрывает мне сердце. Я примирилась с ним и — в нашей общей судьбе — буду ему хорошей матерью.
— Никогда в этом не сомневался.
Робин нахмурилась, затем пригладила волосы:
— Тогда я просто не понимаю.
— Робин, я вовсе не собирался его спасать, потому что даже представить себе не мог, что он в этом нуждается. — Лицо его ненадолго помрачнело. — Признаюсь, меня тревожит Искра.
— Она сама чуть его не убила.
— Это меня не удивляет. Она очень похожа на тебя в ее годы.
— Я была подлее. Разница между мной и Искрой в том, что я бы его все‑таки убила. А она — нет. Не убила же она его просто потому, что на самом деле и не хотела. Искра специально выбрала такое время, когда я точно ее застану. Она просто показывала мне свою боль и проверяла, действительно ли я ее остановлю.
— Думаешь, теперь она для него не представляет угрозы?
— Абсолютно уверена. Искра дала слово. А ты же помнишь, как для меня важна была клятва? Нет, у меня точно кишка была тонка по сравнению с нею. — Потянувшись к свече в центре стола, Робин сдвинула ее вбок. — Может, ты все‑таки скажешь, почему он тебе так нужен?
— Потому что я его отец. — Крис перевел дыхание. — Я исхожу из незнания. Мне неизвестно, что представляет собой ковенская семья. Я не знаю, как это бывает, когда кругом одни женщины. Вы вступаете в браки? Сколько у ребенка родительниц? Две?
Робин немного подумала, затем скривилась:
— Давным‑давно я говорила об этом с Габи, и она рассказала мне про гетеросексуальные обычаи. В конце концов я пришла к выводу, что два жизненных стиля не так уж и различны. Примерно тридцать‑сорок процентов из нас составляют пары, и все у них бывает нормально. Большинство остальных пытаются взять на себя жизненное обязательство, но через несколько лет все у них идет прахом. Около десяти процентов полностью отделяют сексуальную жизнь от семейной, имеют случайных или периодических любовниц и этим довольствуются.
— Родители‑одиночки, — задумчиво произнес Крис. — Там, где я жил, уровень разводов держался где‑то на семидесяти пяти процентах. Но я говорю о моем воспитании, моих представлениях о... о том, что хорошо и что плохо. А представления эти подсказывают мне, что отец несет ответственность за своих детей.
— Как тогда насчет Искры? Она тоже твоя дочь.
— Я боялся этого вопроса. Она уже не ребенок. Но она по‑прежнему моя частичка, и я буду делать для нее все, что следует.
Робин рассмеялась.
— Только не скрипи так зубами, — сказала она. — А то я начну сомневаться, серьезно ли ты говоришь.
— Признаюсь, это будет нелегко.
— Напрасно беспокоишься. Искра — все, что угодно, но только не что‑то конкретное. Впрочем, если оставить на минутку и убрать в стол твое замечание насчет того, чтобы делать для Искры «все, что следует», чем бы это «все» ни было... то ты так и не сказал мне, зачем тебе нужен Адам. Просто потому, что ты его отец?
Крис развел руками и посмотрел, как они легли на стол — большие, натруженные и бессильные.
— Не знаю, могу ли я. — Тут он вдруг понял, что близок к слезам. — Меня мучили... сомнения. — Он указал на свои уши, длинные и остроконечные, полускрытые под пышными волосами. — Я просил этого и, кажется, получил. Теперь обратной дороги уже нет. Мы с Вальей... нет, Господи, не могу сейчас в это лезть. Даже начать не могу.
Закрыв лицо ладонями, Крис заплакал. Нет, невозможно — как же ей это объяснить?
Крис сам не знал, сколько он проплакал. Когда он поднял взгляд, Робин по‑прежнему смотрела на него с любопытством. Она едва заметно ему улыбнулась, предлагая поддержку. Крис вытер глаза:
— Я чувствуют себя обманутым. У меня был Змей, и я страстно его люблю. Я люблю титанид. Однажды я сам таким стану.
— Когда?
— Я и сам не знаю. Процесс для меня загадочный. Все это продолжается уже долгое время и начинает становиться болезненным. Полагаю, процесс мог бы завершиться сейчас, и я навсегда застрял бы между человеком и титанидой. Понимаешь, Робин... ведь титаниды — не люди. Они и лучше, и хуже, они и похожи, и непохожи, но они не люди. Девяносто девять процентов меня хочет стать титанидой... чтобы не было так больно, как больно уже давно. Так что я могу понять Валью, а быть может — даже объяснить ей, почему я делал то, что делал. Но один навязчивый процент до смерти боится перестать быть человеком.
— Значит, это именно твое сердце рвется на части.
— По‑моему, ты в точку попала.
— Адам — твоя связь с человечеством.
— Да. И я, между прочим, его отец — неважно, каким окольным путем это получилось.
Робин встала и снова подошла к стене. Крис взял свечу и последовал за ней. Свечу он поднял повыше, пока Робин нежно касалась чеканки по меди.
— Мне нравится, — сказала Робин.
— Спасибо.
— Сначала я не думала, что понравится, но с каждым разом нравится все больше. — Она аккуратно обвела очертания, двигая пальцем по беременному животу. Потом повернулась к Крису.
— А почему ты сделал меня беременной:
— Не знаю. Просто интуитивно.
— И ты оставил... — Робин положила ладони на свой живот — туда, где раньше была чудовищная татуировка — отвратительное, вызывающее, полное отчаяния граффити, выколотое самой же Робин еще непомерно гордым ребенком. Источник унес татуировку. Будто ее там никогда и не было.
— Тогда возьми его, — сказала Робин.
На мгновение Крис не мог понять, так ли он все расслышал.
— Спасибо, — сказал он затем.
— Похоже, ты не рассчитывал.
— Не рассчитывал. Почему же ты передумала? Уголок ее рта выгнулся от удовольствия.
— Ты слишком многое обо мне забыл. Передумала я примерно через полсекунды после того, как ты попросил об Адаме. Потом мне просто пришлось выслушать твои доводы, чтобы подыскать выход полегче.
Крис был в таком восторге, что подхватил ее на руки, будто ребенка, и поцеловал. Робин же со смехом притворилась, будто дает ему отпор.
Оба все еще хохотали, когда до них вдруг долетел отзвук крика. Отзвук этот пулей метнулся мимо сознания Криса — к чему‑то столь основательному, как инстинкт. Гигант рванулся к дверям раньше, чем осознал, кто это кричит.

ЭПИЗОД IX

Рокки и Валья находились в двух километрах от «Смокинг‑клуба» — на одном из ровных, открытых местечек по соседству — и тащили за собой плуг подобно тягловому скоту, каковым безусловно не являлись. Сравнение их, впрочем, не раздражало. Просто титанидский фермер шел впереди плуга, а не позади. Титаниды были неизменно прямы и честны — что касалось прямой сделки. Они платили долги. Им даже в голову не приходило принять чье‑то жилье или пищу — и не сделать чего‑то взамен. Титаниды также умели сочетать выплату долга с собственным легитимным интересом. Рокки и Валья любили навещать Клуб, любили оставаться с Крисом в его причудливом гнезде и, разумеется, любили хорошо поесть. Благо существовали в окрестностях определенные ингредиенты, которые не процветали в гейских джунглях, зато в изобилии имелись на свету, на равнинах, а также в отсутствии конкуренции. Отсюда и работа с плугом. Самому Крису она была не по силам, зато на вспаханном поле можно было собрать лучший урожай, а значит — устроить более богатый стол. Все в наилучшем виде уравновешивалось.
Обработали они уже примерно два акра. Запах свежевспаханной почвы нравился Рокки. Приятно было прилагать усилия, чувствовать, как твои копыта погружаются в землю, слышать поскрипывание упряжи, видеть, как богатая бурая почва дымится от подгейского тепла. Приятно было тереться боками с Вальей. Желтый был любимый цвет Рокки, а Мадригалы были желтее желтого.
Познакомились они недавно. То есть о Валье Рокки знал едва ли не с рождения, когда она отправилась в тот жуткий поход с Капитаном, — в поход, прославленный в песнях и преданиях. Уже не один мириоборот Рокки был знаком со Змеем, сыном Вальи. Но саму Валью накоротке Рокки узнал лишь около семи кило‑оборотов назад.
И всего килооборот назад Рокки понял, что любит Валью. Это его удивило. Разумеется, как и любой другой разумной расе, причуды были свойственны и титанидам. Так что и Рокки подумывал об Эолийских Соло. Любить их, он, впрочем, был не склонен. Рокки считал едва ли не верхом неразумия, что единственный родитель Соло находил в себе достаточно эгоизма, чтобы возыметь желание произвести на свет генетическую копию самого себя без помощи какой‑либо другой титаниды. Ребенок Эолийского Соло был, понятное дело, столь же невинен, что и любой другой... и все же раз он представлял собой точную копию матери, оставалось предположить, что и дитя Эолийского Соло унаследует материнский эгоизм.
Именно Эолийским Соло и была Валья.
Пара дошла до конца ряда. Оба приятно вспотели и самую малость устали. Валья потянулась к застежкам своей упряжи — ее примеру последовал и Рокки. Они отстегнули плуг, и Валья протопала на несколько шагов вперед, после чего повернулась, высоко задрав хвост, и снова вернулась к Рокки. Затем она потянулась под его живот, чтобы пожать ту складку, где скрывался задний пенис.
— Мне охота, — пропела она. — Не хочешь ли потрахаться?
— Звучит заманчиво, — пропел он и подобрался к ней сзади.
То, что они в действительности сказали друг другу своими песнями, было гораздо больше. Впрочем, титанидские песни никогда в точности не переводились ни на английский, ни на любой другой земной язык. Фраза Вальи из четырех нот была выражена в земной тональности, так что «охота» и «потрахаться» почти соответствовали действительности. Но то, как Валья гарцевала, тоже составляло часть песни — причем ту ее часть, где имелось в виду, что Рокки ее покроет, а не наоборот. Ответ Рокки заключал в себе много больше простого одобрения. По сути, весь обмен репликами и последующими движениями был не большей формальностью, чем процесс одевания.
Итак, Валья развела задние ноги и чуть опустила круп. Легко пройдясь передними ногами по ее спине, Рокки оседлал ее и вошел. Он обнял сзади торс Вальи, а та потянулась назад и крепко обняла его передние ноги. Тогда Валья развернула голову, и они поцеловались, а затем радостно и бодро спаривались добрых две минуты, пока не достигли задних оргазмов — которые, по здравым неврологическим причинам, у титанид всегда наступают одновременно. Некоторое время Рокки отдыхал в этой позиции, крепко прижимаясь своими грудями к сильной спине Вальи, затем подался назад.
Валья спросила, не оказать ли и Рокки ту же услугу, но Рокки отказался — и вовсе не потому, что не хотел быть покрытым. Напротив, ему страшно этого хотелось. Просто на уме у него в тот момент были куда более серьезные и интимные материи.
Тогда он погарцевал перед Вальей, высоко вскидывая передние ноги, а затем встал с ней лицом к лицу — в считанных дюймах. Улыбнувшись Рокки, Валья положила руку ему на плечо, желая слегка повернуть к себе его голову и поцеловать. Но тут заметила его переднюю эрекцию.
— Простите, сир, но мы едва с вами знакомы, — пропела она в формальной тональности.
— О да, синьора, мы знакомы недолго, — согласился Рокки. — Но любовь столь сильная, как моя к вам, рождается порой мгновенно, в манере тех‑кто‑ходит‑на‑двух‑ногах. Если прекрасная госпожа позволит, я предложил бы моей даме союз.
— Спойте же о нем.
— Трио. Мне быть задоматерью. Прошу прощения, если об этом не упоминал, но задоматерью мне еще быть не доводилось.
— Вы молоды.
— О, вы правы.
— Миксолидийское?
— Лидийское. И Змею быть задоотцом.
Валья задумчиво потупила взгляд.
— Диезное? — пропела она.
— О да.
Так Рокки обрисовал Диезное Лидийское Трио, один из наиболее привычных из двадцати девяти способов. Они с Вальей произведут переднее сношение, результатом которого станет полуоплодотворенное яйцо: Рокки как передоотец, Валья — как передомать. Яйцо это затем будет активировано Сирокко Джонс, имплантировано в матку Рокки и стимулировано Змеем: Рокки таким образом станет задоматерью, Змей — задоотцом.
Рокки видел, как Валья все обдумывает. Генетика была для титанид настолько же интуитивна, насколько легковесна она была для людей. Рокки знал, что ни малейшего изъяна Валья в его предложении не найдет, хотя тот факт, что Валья была задоматерью Змея, мог бы показаться человеку инцестуозным. Однако инцест становился для титанид генетической проблемой лишь в особых и ограниченных случаях, а морально вообще никакой проблемы не составлял.
— Брак всем хорош, — наконец пропела Валья. — Но некоторых раздумий он все же потребует.
— Как будет угодно госпоже.
— О дело вовсе не в вас, сударь, — начала было Валья, но тут же перешла в менее формальную тональность. — Черт возьми, Рокки. Похоже, и я начинаю в тебя влюбляться. Да, ты славный парнишка, но меня тревожат нынешние времена.
— Понимаю, Валья. Колесо нынче крутится скверно.
— Не знаю, стоит ли нам вводить детишек в подобный мир.
— Разве во времена твоей задоматери мы не воевали с ангелами?
Валья кивнула и утерла слезу.
— Да, знаю. И Змей будет в восторге. Ты уже с ним говорил?
— Ни одна живая душа еще не знает.
Не успели они поцеловаться, как тут же услышали — из джунглей на полном галопе вылетел Змей. Грязь так и летела у него из‑под копыт, пока он громыхал по вспаханному полю.
— А я думал, вы тут пашете! — пропела титанида. — И почувствовал себя таким виноватым. Сидишь себе дома и готовишь, а единственная твоя забота — это бешеное человеческое дитя. А вы тем временем трудитесь в поте лица, как простые крестьяне. Вот я и поспешил — только бы найти вас и...
Тут Змей замер, зарывшись в землю всеми четырьмя копытами, — и долгих две секунды стоял как вкопанный. Затем он вдруг встал на дыбы — резкий разворот — и вот уже летит туда, откуда прискакал.
— Зомби! — выкрикнул он по‑английски, но к тому времени Рокки и Валья уже сами почуяли нечисть — и бросились в жаркую погоню.

— Вот и спасай после этого ребенка, — заметил Конел, глядя на Адама. У того с подбородка капала слюна. — Нянькой тебя делают — только и всего!
Зевнув, Конел еще глубже зарылся в кушетку. Они с Адамом играли в угловой комнате на первом этаже главного здания Клуба — той самой, где множество окон и прекрасный вид на водопад. Искра занималась наверху чем‑то таким, от чего по дому порой разносились странные запахи. Так или иначе, чем бы приготовленная гадость ни была, девушку от нее вырвало. А чуть раньше она бегала по дому, явно изображая из себя шпионку. Но уже час с лишним ни звука оттуда не доносилось.
— Конечно, слишком хороша, чтобы сидеть со своим братишкой, — сказал Конел Адаму. Ребенок с серьезным видом понаблюдал за «своим нянем», затем швырнул в него титанидским яйцом.
На самом деле Конелу жаловаться было не на что. И по‑правде, он испытывал громадное удовлетворение от того, что и ему нашлось занятие.
А парнишка был ничего себе. Не рева‑корова. По‑настоящему смышленый и сильный. Еще годик, и он бы уже взялся за гири — только бы на ноги чуть покрепче встать. Костяк у него для гирь что надо. По‑своему Конел даже гордился, что Робин доверила ему такого парнишку.
Ребенка Конел усадил в центр комнаты, выклянчил для него кое‑какие игрушки. Адам с удовольствием расшвыривал игрушки по сторонам, а потом за ними ползал. Особенно полюбилась Адаму полка с титанидскими яйцами. Яйца были круглые, размером примерно с шарик для гольфа — и всевозможных цветов. В рот Адаму они не влезали, хотя пытаться это делать ему не мешало. Вдобавок они не бились. Пожалуй, единственным недостатком яиц была их склонность закатываться под мебель. Тогда Конел соорудил вокруг Адама палисад из подушек четырех метров в диаметре. Дальше ребенку утопать не удавалось. Так что Адам голый шлепал по округе, падая не слишком часто, но когда все‑таки падал, то почти сразу вскакивал.
Глядя, как Адам замирает, а потом начинает прыскать на пол, Конел рассмеялся. Тогда Адам неуклюже повернулся и тоже рассмеялся.
— Ма! — заверещал мальчуган. — Ти‑ни! Ма!
— Пи‑пи, — объяснил ему Конел, вставая. — Пора бы уже, парнишка, выучиться. — Хочу пи‑пи. — Адам засмеялся еще громче, кивая.
Конел взял из ванной полотенце и вытер лужу. Досада, конечно, но что уж тут поделаешь? Да и всяко лучше пеленок.
Потом Конел снова сел и мысленно уже в сто первый раз обратился к Искре. Скорее всего она просто там спит. Ну и штучка эта Искра! Н‑да, Искра. Ох и штучка. Что же с ней интересно делать? С чего начать?
Ничего хорошего Конелу в голову не лезло. Сперва он думал, что она ненавидит все живые существа — в равной степени. Позднее он пришел к выводу, что для него, Конела, в сердце девушки уготовано особое место — чуть ниже гремучих змей, педерастов и спирохет. Ничего не скажешь, неплохо для начала. Впрочем, целеустремленность всегда была сильной стороной Конела.
Целеустремленность — но, к несчастью, не воображение. И не скрытность. Сирокко однажды заметила ему, что его прямота просто очаровательна, но к ней требуется привыкнуть.
Так что когда мысли Конела обращались к Искре, они крутились вокруг одного и того же невыгодного шаблона. Конел понимал, что все это смехотворно, что должно случиться нечто радикальное. Только тогда Искра перестанет видеть в Конеле что‑то кроме отталкивающего чудовища. Но ничего, помимо привычных фантазий, бедняге в голову не приходило. Фантазия начиналась с того, что он встает со стула и поднимается по лестнице. Затем стучит в дверь.
— Входите, пожалуйста, — скажет Искра. И Конел, с самой своей победной улыбкой, войдет.
— Просто зашел заглянуть, не нужно ли вам чего‑нибудь, Искра, — скажет он.
Затем — насчет подробных деталей этой части у Конела уверенности не было — он сядет рядом с ней на постель, наклонится ее поцеловать, их губы сольются в нежном поцелуе...
И тут она закричала.
Жуткий, устрашающий вопль, вырвавшийся из самого горла. И так далеко зашла фантазия Конела, что на одно мгновение замешательства он попытался придумать подобающее извинение — а потом кровь его застыла в жилах, стоило ему понять, что вопль реален.
Нижняя ступенька, девятая ступенька, затем верхняя ступенька — и Конел уже пулей летит по коридору к ее комнате.

ЭПИЗОД X

Искра пробуждалась медленно, не сознавая, что ее тревожит. Она так и лежала в постели, снова ожидая того звука. Интересно, почему она решила, что Сирокко стоит у ее двери и собирается войти?
Вот опять. Опять что‑то скребется. Но здесь не скребутся в двери — здесь открывают их кулаками. Да и не дверь это вовсе. Окно.
Зевая, Искра дотопала до окна и высунула наружу голову. Потом взглянула вниз.
То, что она увидела, забыть ей уже было не суждено.
Снаружи дома карабкалась какая‑то тварь. Искра увидела лапы — сплошь из костей и змей; макушку, покрытую сморщенным пергаментом и клочками длинных волос. Но ужаснее всего были ладони твари. Вот оголенные кости пальцев, куски гниющего мяса — и пасти, пасти. Каждый палец заканчивался слепой змейкой с широкой пастью с игольчатыми зубами, и, когда такая лапа хваталась за вертикальную стену, змейки вгрызались туда со вполне различимым хрустом. Тварь двигалась быстро, лапа поспевала за лапой. Искра лихорадочно нашаривала оружие, запоздало понимая, что на ней нет ни клочка одежды. И тут тварь подняла взгляд. Вместе лица Искра увидела череп. В глазницах роились черви.
Искру тяжело было напугать. Даже это жуткое лицо не смогло довести ее до крика. Но затем она повернулась за пистолетом — и оказалась лицом к лицу со второй тварью. Эта висела на стене рядом с окном — и ее физиономия оказалась в каком‑то полуметре от лица девушки. Над бровями чудища торчала зазубренная кость, и кишела масса червей. Тварь потянулась к Искре — тут‑то она и закричала.
Тварь ухватила Искру за кисть. Все еще крича, она дернулась, а змейки впились в ее плоть. Наконец удалось высвободиться.
Искра не помнила, как ей удалось добраться до другого конца комнаты. Время то шло мучительно медленно, то жульничало, оставляя минутные провалы. Искра вдруг обнаружила у себя в руке пистолет. Рука дрожала, осторожно шаря. Наконец, удалось поднять оружие. Вторая тварь, уже оказавшись в комнате, шла прямо на Искру. Той удалось спустить курок, но ничего хорошего из этого не вышло. Пистолет выскользнул из окровавленной руки и упал на пол. А тварь как шла, так и шла. Тогда Искра прыгнула в щель меж стеной и кроватью — и забилась туда. Тут она услышала, как дверь разлетается в щепы. Так, где‑то тут должен быть еще пистолет. Искра боролась со всепоглощающей жаждой поискать еще, но тут услышала, как что‑то смачно по чему‑то ударяет. Одновременно что‑то еще так колошматило в дверь, что содрогался весь дом. Наконец, Искра все‑таки отыскала пистолет и, придерживая его здоровой рукой, выставила прямо перед собой над кроватью.
Конел оказался в десятой доли секунды от смерти. Нервный импульс был уже на пути к давившему на спусковой крючок пальцу Искры, когда она вдруг поняла, что это Конел и что сцепился он с одной из тварей. Тогда девушка молниеносно вскинула руку. Первая ракетная пуля влетела на фут ниже потолка.
У Искры не было ни малейшей возможности всадить пулю в тварь, сцепившуюся с Конелом, и не отоварить самого бодибилдера. Зато второй монстр как раз вырисовывался в окне, намереваясь забраться в комнату. Этому Искра всадила две разрывные пули — одну в голову, а другую в грудь — а потом помедлила секунду, чтобы посмотреть, как твари это понравится.
Голова взорвалась, исчезла, превратившись в кусочки кости. Грудь тоже собралась было разлететься на части, но серебристые змейки, что загадочным образом вели тело твари, снова сумели собрать ее воедино.
И тварь продолжала идти.
«Еще немножко, — подумала Искра, — и мне кранты».
Та тварь, что оказалась на полу, сбросила с себя Конела. Искра порадовала ее тремя пулями — но с тем же результатом. Силой взрыва порождение мрака оказалось отброшено к стене, а левая его рука оторвалась от плеча. Но тварь встала, однорукая, и снова направилась к Конелу.
То же самое — и рука. Стремительно перебирая пальцами, она тоже подбиралась к своему противнику.
Искра сглотнула кислую блевотину и всадила три оставшиеся пули в ту тварь, что как раз влезала в окно. В безголовую. Та зашаталась, ударилась о подоконник и полетела навзничь — вниз. Услышав, как что‑то скребется по стене, удаляясь, Искра затем разобрала всплеск, когда тварь плюхнулась в воду.
Но тут к ней повернулся второй зомби.
Конел, похоже, был потрясен. На ноги он кое‑как подымался, но голова заметно тряслась. А монстр тем временем на разбитой ноге тащился к Искре, сыпля по дороге осколки кости, кусочки желеобразной плоти, шустрых семенящих жуков и мелких зубастых грызунов.
Искра швырнула в монстра пистолет, сожалея, что это не увесистый кольт ее матери, а новомодный, облегченный тип. Удар раскроил щеку зомби, и оттуда посыпались черви.
Тогда Искра что было сил подняла кровать и швырнула ее в монстра. Зомби легко отбил очередной снаряд.
Теперь Искра уже спускалась вниз, неспособная удержаться от отступления.
Она швырнула лампу, вазу, прикроватный столик — но зомби все подбирался и подбирался. Конел медленно подходил сзади, но зомби уже нависал над Искрой, загоняя ее в угол. Никуда ей уже было не деться. Рука Девушки лихорадочно шарила в поисках оружия. Что‑нибудь. Хоть что‑нибудь. Наконец, она что‑то нашла и швырнула.
И тварь рухнула на пол в тот самый миг, когда в дверь, наконец, ворвался Крис.
Искра увидела, как Крис пинает упавшего зомби, видела, как он собирается сделать из монстра котлету... а затем останавливается. Гигант нахмурился, и Искра поняла, что что‑то тут не так. Потом она поняла — Крису не ясно, почему тварь не дает отпора. Он еще раз пнул монстра. Зомби начал распадаться. Серебристые змейки, что держали зомби воедино и, казалось, одушевляли его, теперь стали вялыми и безжизненными.
Крис опустился перед нею на корточки. Искра не очень хорошо его видела. Осмотрев ее руку, он, похоже, удовлетворился тем, что раны жизни не угрожают. Потом Крис положил свои здоровенные ручищи на плечи девушки и посмотрел ей в глаза.
— Ну как, справишься? — спросил он.
Искра сумела кивнуть, и Крис ушел. Потом она услышала, как он что‑то говорит Конелу — что‑то насчет Адама. Наконец, его тяжелые шаги стали удаляться.
Казалось, в комнате нет ничего, кроме дохлого существа. Искра глаз не могла от него отвести. Лежало оно всего в каком‑то метре от нее. Без всякого сознательного намерения ноги сами стали отталкивать Искру прочь. Спина ее скользила вдоль стены, а ноги продолжали толкать, пока она не наткнулась на что‑то мягкое. Ничего хорошего насчет мягкого Искре в голову не приходило. Твердые стены и полы были гораздо лучше. Она вскрикнула. Вышел робкий испуганный вскрик, о котором она тут же пожалела, но сделать с собой ничего не смогла. Искра уже поняла, что наткнулась она на Конела. Грубая ткань его куртки оцарапала ей плечо, но это было приятно. Все теплое было приятно. Тварь, когда она ее схватила, была зверски холодная, и сама Искра была теперь как ледышка.
Искра сидела там, дрожа, — а Конел накинул ей на плечи куртку. Девушка слышала крики из других комнат, шум борьбы и понимала, что должна помогать. Но тем не менее сидела тихо, пока Конел рвал свою рубашку на лоскутья и перевязывал ей окровавленную руку. Пока он этим занимался, Искра слышала топот титанидских копыт и то, что вполне могло быть боевыми выкриками.
Наконец Конел стал вставать, и Искра вдруг поняла, что цепляется своей здоровой рукой за его предплечье.
Он остановился, подождал, пока она встанет, и вывел ее из комнаты. Все это время Искра так и не сводила глаз с твари на полу.

Никак не понять было, почему это зомби вдруг оказался мертв.
Мертв? «Ну да, черт побери», — подумал Крис. Ясное дело — мертв. Да он с самого начала был мертв. Но раньше почему‑то это никогда их не останавливало.
Конечно, Крис пинал бы злобную тварь до тех пор, пока ее не пришлось бы соскабливать со стен. Впрочем, на это у него не было времени. Не было у него времени и выяснять, что ее убило. На самом деле у него не было времени проверить, как там Искра, но все же он это сделал.
У Конела явно кружилась голова. Кровь бежала у него из раны на скальпе, а у виска вздулась опухоль размером с хорошее яйцо.
— Где Адам? Конел. Ты меня слышишь?
— ...внизу, — пробормотал Конел. — Вниз по лестнице. Поспеши, Крис... там зомби.
В коридоре оказался еще один мертвый — или недвижный — зомби. Пришел он, судя по всему, от комнаты Сирокко. Крис сбежал по лестнице, завернул за угол, промчался через музыкальную комнату — и угодил прямо в лапы еще одного зомби.
Этот сражался с Крисом. И, судя по его виду, еще не так далеко зашел, как тот, что был в комнате у Искры. Пожалуй, умер неделю‑другую тому назад. Крис поднял зомби и отшвырнул его в сторону, надеясь выиграть время. Единственным оружием, хоть как‑то подходящим для борьбы с этими тварями, было колющее. Неплохо было также овладеть постоянным ритмом лесоруба, обтесывающего бревно, а так же крепким желудком Конана‑варвара. Бить же их или бороться с ними означало почти верную смерть. Они могли впитывать удары чуть ли не вечность и, даже если ты их расчленял, все равно продолжали биться. Однако если удавалось разрубить достаточное количество смертезмей, что обеспечивали зомби непристойное подобие жизни, то дело в конце концов выгорало.
Зомби обладали страшной силой. Если они подбирались поближе, смертезмеи рвали тебе плоть.
Не успел зомби удариться об стену, как Крис уже стал подыскивать себе топор или тесак. Но ничего подходящего не находилось. Тогда Крис схватил стул, намереваясь давать зомби отпор, пока не доберется до кухни, где он кое‑что заприметил. Но зомби не вставал.
Зомбиня — казалось дикой нелепостью использовать по отношению к твари женский род, хотя у нее были раздутые и гниющие груди, — распростерлась на полу, смяв прекрасный тромбон старого серебра.
И снова Крис не стал медлить, чтобы задуматься или попытать удачи. Он даже не имел намерения биться с зомби — тот просто стоял у него на пути. Проскочив музыкальную комнату, Крис ворвался в кухню, где прихватил самый большой тесак, — и снова назад через весь дом. А там, куда он направлялся, ему явилась мгновенная картина — Робин стоит на подоконнике, ноги полусогнуты, а руки вытянуты перед собой.
Крис успел ей крикнуть — но она уже прыгнула.

Робин едва не обогнала Криса на пути к дверям Медной комнаты. Затем чуть не столкнулась с ним в тех же дверях, что было бы крайне болезненно. Еще бы — Крис уже так разогнался, что никакие двери ему уже не требовались, — он просто раздавил бы старую подругу об стенку. Тогда Робин сбавила ход ровно настолько, чтобы пропустить гиганта, затем проскочила сама, затем снова, на полном ходу, разинула рот на впечатляющее зрелище несущегося вперед Криса Мажора. Долго смотреть не пришлось. С таким же успехом Крис мог лететь.
Великая Матерь, да ведь тут одно колоссальное дерево!
Казалось, ушла целая вечность, но в конце концов Робин все‑таки вломилась в заднюю дверь и стала пролетать комнату за комнатой, выкликая Криса, Искру, Конела... кого‑нибудь. Все бежала и бежала. Как‑то раз, уголком глаза, Робин заметила что‑то жуткое, шаркающее наружу из пустой комнаты — но не остановилась. Ничто не могло остановить Робин, пока она не найдет Искру и не выяснит причину того вопля. Она слишком хорошо знала свою дочь и понимала, что от вида мышки Искра так кричать не станет.
Но что‑то заставило Робин остановиться. Она заглянула в комнату с горами подушек и игрушками на полу. Послышался плач Адама, и похожее на человека существо — что‑то не то было с этим существом, но, что именно, быстрый взгляд разобрать не позволял — так вот это самое существо нырнуло в окно с Адамом на руках.
Остановка при четвертной гравитации требует немалой практики. Робин такой практики пока не имела. Пришлось стукнуться об стену, оттолкнуться от нее обеими руками и метнуться в комнату, ухватившись одной рукой за дверной косяк. Подбежав к окну, Робин выглянула и увидела, как существо уплывает прочь, гребя одной рукой. Другой рукой похититель приподнимал над водой Адама.
Скинув ботинки, Робин вспрыгнула на подоконник и нырнула.
Позднее она стала бы отрицать, что забыла в тот момент, что не умеет плавать. Раньше лишь раз Робин погружалась в воду с головой. Тогда с ней что‑то такое случилось — и она сумела доплыть до берега. Робин рассчитывала, что и на сей раз выйдет так же. Не вышло.
Она нырнула с умопомрачительным всплеском, а затем стала пробиваться на свет.
Голова ее вырвалась на поверхность, и Робин перевела дыхание. Затем попыталась плыть. Но чем сильнее она старалась, тем хуже выходило. Голова то и дело уходила вниз. Тогда лучшее, что пришло ей на ум, — держать повыше нос. Но такое стремление Робин сама же перебивала, махая руками будто ветряная мельница. Поток нес Робин в том же направлении, что и ее цель, но такая тактика опять‑таки ничего не давала. Похититель тоже плыл вниз по течению — и всякий раз, как Робин удавалось поднять голову, цель заметно отдалялась. Теперь оба уже плыли по быстрой воде, с рассеянными там и тут валунами, но по‑прежнему тут было и глубоко, и холодно. Робин поняла, что жить ей осталось недолго. Все реже ее голова появлялась над водой, и все более краткими бывали такие появления. Кроме того, Робин все чаще вместо воздуха от души хватала воды.
Затем чья‑то рука обвила Робин, и ее потащили наверх, спиной вниз. Она стала отбиваться, но рука стала сжимать все крепче, пока чуть ее не удушила. Тогда Робин выкашляла воду и расслабилась. Крис со скоростью моторной лодки тащил ее по воде к берегу.
Но по пути, в середине потока, им попался приличный валун. Крис вытащил туда Робин, подняв ее торс повыше, откуда ее не утянуло бы слишком сильное течение.
— Держись! — велел он ей.
— Достань его, Крис! — прохрипела Робин.
Но Крис уже пустился в погоню. Робин подтянулась повыше и стала наблюдать с вершины валуна.
Похититель был, наверное, метрах в тридцати впереди Криса, и расстояние сокращалось. Но вода впереди была страшно бурная.
Робин погрузилась в какую‑то оцепенелую летаргию. Она вымоталась до предела, оказалась лицом к лицу со смертью — и теперь в ее силах было только цепляться за камень и смотреть, как разворачиваются события. Казалось, к ней они особого отношения не имеют. Робин способна была прикинуть, сумеет ли вор одолеть пороги и оставить жизнь Адаму, но никак не могла связать его смерть или жизнь с собой лично. В горле у нее булькал крик, и выхода этому крику не было.
Дальше Робин услышала, как мост, грохоча подобно лавине, пересекают титаниды. Обернувшись, она увидела, как Змей указывает в сторону Криса, увидела, как Рокки прыгает прямо через ограду и летит передними ногами вниз. Потом последовал такой всплеск, от которого вода взметнулась метров на двадцать. Голова Рокки вскоре появилась над водой, и он стремительно поплыл, а Змей и Валья тем временем вломились во входную дверь «Смокинг‑клуба», даже не потрудившись ее открыть.
Потом стало слышно, как что‑то пробирается сквозь кусты, и Робин повернулась в тот самый миг, когда из кустов выскочила бешено мчащаяся по берегу реки Сирокко. Миновав валун Робин, миновав Криса, она достигла удобного места для прыжка — и прыгнула. Тело ее пронеслось по почти ровной траектории, и, прежде чем удариться о воду, она уже оказалась в десяти с лишним метрах от берега.
Нырнуть Фея и не подумала. Выгнув спину и отставив руки назад — наподобие реактивного лайнера, — она выше задрала подбородок и сделала собой несколько блинчиков, будто плоский камушек, отыграв таким образом драгоценные два метра, прежде чем все‑таки погрузиться в воду. Так Сирокко оказалась в десяти метрах позади своего противника, а плыла она чуть ли не как скоростной глиссер.
Робин вдруг поняла, что раскачивается, стоя на коленях, сжав кулаки и стиснув зубы, — словно помогает Сирокко плыть. Лишь смутно сознавала она то, как где‑то позади в воду ныряют Валья и Змей. Маленькая ведьма не спускала глаз с женщины, что всегда была для нее Феей. Похоже было, что, добравшись до негодяя, Сирокко порвет его на мелкие клочки. А Робин больше ничего в мире так не хотелось увидеть.
Тут позади нее раздались крики. Широкая тень пронеслась над ней с захватывающей дух скоростью. А затем все, что успела увидеть Робин, был узкий профиль ангела, с размахом крыльев никак не меньше шести метров. Крылья эти скользили по‑над самой водой.
Ангел чуть сложил крылья — и, казалось, заколебался в своем бешеном полете. А затем, с грациозной легкостью орла, набрасывающегося на ягненка, ангел схватил Адама. И взмыл вверх, используя всю инерцию для набора высоты. Набрав сотню метров, он замахал огромными крылами и в считанные мгновения испарился на востоке.

ЭПИЗОД XI

На пути к «Смокинг‑клубу» к Лютеру пришло Зрение. Он знал, что ничего хорошего это ему не сулит. И понял, что такой информацией Гея скорее всего просто его подстегивает. И точно — когда Лютер и его Двенадцать добрались до высокого холма, что выходит на озеро, великое древо и древесный дом, увидеть Лютер успел лишь самую концовку.
Зрение так с ним и осталось. Оно не полагалось на его единственный глаз. Деревья, стены и расстояния были для Зрения ничто. Лютер видел воинство Кали в доме, ребенка, в одиночку играющего в комнате. Наблюдал он, как полутитанидский язычник бегает вверх и вниз по лестнице, видел, как на сцене появляется Сирокко Джонс, знал, что два человека и три титаниды нырнули в воду.
На считанные мгновения Лютер осмелился понадеяться, увидев, как Демон очертя голову бросается в реку. Ненавистной Джонс, знал он, даже нечестивая банда Кали не ровня — как, впрочем, если уж на то пошло, и его собственные ученики. Ничто так не порадовало бы Лютера, как зрелище того, как Демон покромсает эту непотребную блудницу Кали на составляющие. Тогда ребенок может достаться ему, Лютеру...
Не веря своим глазам, он смотрел, как мимо проносится ангел.
— Ангелы? — возопил Лютер. — Ангелы? Воже мой, Воже мой, жафем ты веня оштавил?
Его ученики нервно шаркали позади, озабоченные походом. Не имея собственных разумов, они неким образом были настроены на эмоции Лютера. До них доходило его растущее разочарование, его ненависть к Демону и к Кали... а также мгновенный и ядовитый страх перед смертным грехом, что содержался в только что сказанной фразе.
На поясе Лютер носил особый крест, сработанный из бронзы и острый как бритва по всем граням. Вот он вынул его и взялся полосовать себе ноги, чувствуя, как глубоко вгрызается оружие, торжествуя в умерщвлении плоти.
Тут откуда‑то сверху донеслось кулдыканье.
Стоило Лютеру поднять взгляд — и вот она, Кали, спускается со своего насеста на дереве. По ее невероятных размеров груди постукивал бинокль. Ее личный раб, голый мальчуган на восьмом году, прыткий как мартышка, спешил за госпожой. Золотой ошейник на шее несчастного крепился к метру с небольшим золотой же цепочки, что привязывала его к Кали.
Кали была сплошь золото, гниение и скверна. Рабская цепочка составляла четырнадцать карат, но десятки колец, что Кали носила на пальцах рук и ног, были чистейшими, мягчайшими и тончайшей работы. Носила она также подлинный бронзовый лифчик, устроенный наподобие готического собора — поддерживать ее колоссальные охряные груди. Обе ее ноги и две пары рук окольцованы были сотней причудливых колец и повязок — слишком маленьких для ее раздавшихся форм. Выходило, что каждое кольцо вгрызалось в соответствующую конечность, а плоть как бы сочилась вокруг. Талию пережимал золотой пояс десяти дюймов в окружности, а дальше тело ее доходило до изобилия курдючной овцы. Эпитет «осиная талия» мог быть придуман специально для Кали.
Бронзовые ногти составляли сантиметров пятнадцать в длину.
Лицо Кали... впрочем, не вполне точно было бы говорить о ее лице, раз уж у нее было три головы. Однако правую и левую некогда просто туда присобачили. На каждой шее была надежно затянута веревка душителя. Когда одна из голов сгнивала, Кали, долго не раздумывая, просто заменяла ее новой из неизменно доступных в Гее запасов. К тому времени, как она спрыгнула с дерева и пошла навстречу Лютеру — гротескной походкой, покачивая бедрами — ни дать ни взять, проститутка в морге, — одна из голов уже явно дозрела, а другая столь же явно была недавним добавлением. Старая была женская и белая. Теперь она уже достигла последней стадии умирания — багровая, с красными выпученными глазищами и черным высунутым языком. Вдобавок она запрокидывалась назад, ибо висела на жалком клочке плоти. Другая голова прежде принадлежала негру, чей цвет лица лишь незначительно изменился после удушения.
Центральная голова некогда принадлежала — в том же смысле, в каком Лютер некогда был преподобным Артуром Лундквистом, — жрице, чье имя в предыдущей жизни звучало как Майя Чандрапрабха. От той Майи, впрочем, осталась одна голова. Тело ее при жизни было мальчишеским, угловатым и бесплодным. Та, что теперь звала себя Кали, ни секунды ни о чем не жалела. Не испытывала она и тех кратких мучений, порой посещавших того, кто ныне был Лютером. Кали торжествовала в своем ядовитом плодородии. Матка ее выдавалась будто медуза; каждый килооборот Кали щенилась еще одним пищащим чудовищем во имя вящей славы Геи.
Она носила пояс из человеческих черепов.
Лицо Кали было мертво. Глаза двигались, но она не могла моргать, улыбаться, хмуриться или закрывать рот. Челюсть ее висела, и язык вечно торчал изо рта. Кулдыканье, которое услышал Лютер, — именно таков был смех Кали.
Кали была самим воплощением кровожадности.
Вот она что‑то закулдыкала Лютеру, а пальцы двух ее рук изобразили в воздухе странные жесты.
— Грит, где тебя, Лютер, черти носят? — забубнил мальчик.
Мальчуган этот был наследником великой судьбы. Сразу после начала войны ему стукнул год. Когда они с семьей спустились из своего пристанища в горах Мексики, одна из гейских «миссий милосердия» подобрала его с собой. Мать мальчика была глухонемой, что обеспечило ему навык, столь полезный для Кали. Когда‑то парнишка был радостным, здоровым и бодрым шестилеткой. Теперь же его тело напоминало то, которое мог бы нарисовать политический карикатурист, — умышленно преувеличенная худоба и табличка на груди: «Мировой Голод». Бывший мексиканец никогда не отрывал глаз от рук Кали. Теперь он казался лет на восемь старше, чем был два года назад.
— Гея дала вне плаво завлать евенка, — прогремел Лютер.
Кали закулдыкала еще громче, а пальцы ее так и запорхали.
— Грит, Гея не давала тебе никакого права его забрать, если не явишься первым, — затараторил мальчик. — Грит, не хрен было опаздывать. Грит, ты противень... — Тут Кали влепила по и без того измочаленному лицу мальчугана.
— Грит, ты паразит... Еще пощечина.
— ...проблядь... И еще.
— ...про‑тес‑тант... грит, гнида ты протестантская... грит, с таким христианским говном в башке лучше сразу повеситься. Грит, с уродами и разговора нет. Грит, отсоси‑ка ты у папы римского.
— Блудница Вавилоншкая! Шлюха Говоллы!
— Грит, ты в точку попал. Грит, дала бы тебе и всему твоему хитрожопому кагалу. Грит, не дал бы ты своего целлофана...
Кали снова его ударила.
— ...целлю... целко... цели‑ли‑ли... целибина... целбата... це‑ли‑ба‑та.
Мальчик аж выдохнул от радости и облегчения, когда правильно назвал обет безбрачия и Кали перестала его бить.
— Целибат, целибат, целибат, — бормотал он. Уж в другой‑то раз он не ошибется — без вопросов.
— Фафизв! — прошипел Лютер, подразумевая «папизм». Артур Лундквист, чей слабый дух информировал о действиях ту тварь, в которую он превратился, безусловно, не знал бы папизма по абсолютным индульгенциям, будучи трижды реформированным лютеранином, а значит — духовным союзником большинства католических сект. Однако Гея любила видеть своих жрецов фундаменталистами, а раз память у нее была долгая, то Лютер еще больше распалился.
— Фафизв! — повторил он, а в хвосте у него сочувственно зафукали и зафыркали его апостолы. — Фафизв! Да какое выло у тевя хлаво завилать евенка?
— Грит, Гея ей сказала. Грит, она до хрена больше работы переделала, чем ты и твои раздолбай.
— Но ангелы. Вне... — В ярости Лютер умолк, неспособный ничего сказать без возможного богохульства.
Почему Гея дала ей ангелов? Лютеру ангелов никогда не давали. У него никогда не было никаких ангелов. Лютеру даже не говорили, что ему могут дать ангелов.
— Не выйдет, — отважился он. — Твой ангел не долетит до Флеишходней.
Мальчик снова смотрел за руками хозяйки.
— Грит, очень даже выйдет. Грит, у нее этих ангелов как говна. Грит, у нее классно получится доставить любого мелкого засранца в Преисподнюю и гораздо дальше. Грит, как тебе отсосать сочного и сладенького от ее сочной и сладенькой...
Тут Лютер завизжал и ударил мальчонку. Тот принял это смиренно, как смиренно принимал все, что ему доставалось два последних года, — даже не отрывая глаз от рук Кали и не переставая переводить ее злобные проклятия. Он уже понял, что ни от какого врага ему не получить такой взбучки, как от родной госпожи.
Он ошибся. Лютер взмахнул крестом — и мгновение спустя мальчик упал замертво. А бывший пастор Артур Лундквист и его двенадцать апостолов тем временем насели на Кали. Все увлеченно ее рвали. Кали не сопротивлялась. Лежа на спине, она увлеченно кулдыкала, и смех ее еще сильней распалял Лютера...
Пока он вдруг не заметил, что все его апостолы мертвы.

ЭПИЗОД XII

Все собрались в той комнате, откуда похитили Адама.
Конел смотрел, как они входят — один за другим. Голова все еще страшно болела, но это была сущая ерунда по сравнению с тем страхом, что постепенно в него закрадывался.
Три титаниды были мокрые, но внимания не обращали. Мокрой была и Сирокко — но тоже как будто не замечала. Крис вытирался полотенцем. Выглядел он страшно усталым и сдержанным. Конел и понятия не имел о тех особых кругах ада, которые сейчас проходит Крис, но некоторые признаки не заметить не мог.
Мокрая Робин дрожала. Крис, когда закончил, отдал ей полотенце.
Искра...
На Искре по‑прежнему была куртка Конела. Одной рукой она придерживала ее на плечах и дрожала при этом почти так же сильно, как и ее мать. И, хотя на девушке была куртка, и хотя она ее придерживала, она не делала никаких попыток прикрыться. Куртка и так доходила ей только до талии, так что низа не прикрывала. Так мало того — Искра так держала раненую руку, пока ее обрабатывал Рокки, что наружу вылезла одна грудь.
Похоже, Искра была лишена телесной стыдливости. Конел привык к такому у Сирокко и часто наблюдал ту же манеру поведения у давнишних обитателей Беллинзоны. Но для вновь прибывших это было удивительно.
Тут Конел вспомнил, как они прижимались друг к Другу в ее спальне. Никогда ему этого не забыть. А теперь он просто не мог оторвать от Искры глаз.
— Болеть будет сильно, — заметил Рокки.
— Доктора обычно так не говорят, — отозвалась Искра. — Наоборот — клянутся, что сильно болеть не будет.
— А я не доктор. Я целитель. И говорю, что боль будет адская.
Рокки вылил на порезы Искры антисептический раствор и принялся чистить. Лицо Искры окаменело, даже сделалось совсем некрасивым, но она не кричала.
Конел подумал, что она просто дурочка. Ему уже обрабатывали ранения от зомби. Рокки приходилось залезать глубоко, убеждаясь, что он добрался до каждой частички тления. Одно дыхание зомби могло на неделю уложить в постель. А с такими рваными ранами, как у Искры...
Ему пришлось отвернуться. Крепким желудком Конел не отличался.
Сирокко, как каменная статуя, ждала, пока все соберутся. Теперь, когда все были здесь, времени терять она не стала.
— Кто был в комнате с Адамом, когда его забрали? — спросила она.
Сердце Конела екнуло.
Он заметил, как Крис мрачно оглядывается, пытаясь сложить все воедино.
— Мы с Робин были в Ведьминой комнате, — сказал он. — Когда я сюда добрался...
— Я задала простой вопрос, — перебила Сирокко. — Я просто хочу знать, кто был здесь. Нам нужно с чего‑то начать.
— Никого здесь не было, — сказал Конел и сглотнул комок в горле.
Сирокко повернулась к нему:
— Откуда тебе это известно?
— Потому что, когда я услышал вопль, я побежал наверх...
Сирокко продолжала на него смотреть. Фея была не в том настроении, чтобы попусту тратить время, поэтому взгляд держался две секунды. Но с уверенностью можно сказать, что за эти две секунды много больше двадцати лет не прошло.
— Я велела тебе его защищать — любой ценой, — ровным тоном проговорила она. На мгновение открылись дверцы двух доменных печей. Затем она отвернулась, и Конел смог перевести дух. Заговорил Крис:
— Сирокко, ты не права. Что оставалось делать Конелу, когда он услышал крик Искры? Плюнуть и растереть? У него просто не было выбора...
Тогда Сирокко посмотрела на Криса, и он больше ничего не сказал.
— Не трать мое время, Крис. Правоту и неправоту обсудим как‑нибудь потом.
«Да, верно, — подумал Конел. — Никто не сообщал тебе, что все будет по правилам. Ты подходишь к самой злобной и полоумной маньячке в Солнечной системе... и пытаешься сделать человека из того, что еще в тебе осталось».
— Сирокко, а как насчет Искры? — спросила Робин. — Не мог же Крис...
— Заткнись, Робин.
— Капитан, — начал Рокки.
— Заткнись, Рокки.
Раздалось сразу несколько голосов, в том числе и Искры.
— Заткнитесь все.
Сирокко особенно не повышала голос, но вкладывала в него что‑то такое, с чем никто спорить не мог. И она не дожидалась тишины. Тишина наступала, но Сирокко уже шла дальше.
— Скорость полета ангела мне известна, — сказала она. — Этого негодяя мне не удалось разглядеть настолько, чтобы понять, из какого он клана. Есть двадцать пять видов ангелов, и все они настолько непохожи, что нам, быть может, удастся получить помощь от других стай. Их ареал ограничен. Можно предположить, что он направляется к Преисподней, так что...
— А почему бы нам просто не оставить его в покое? — пробурчала Искра.
Сирокко сделала два стремительных шага и влепила Искре такую пощечину, что молодая женщина мигом оказалась на полу. Потом она села, изо рта у нее текла кровь, а Сирокко указала на нее пальцем.
— Пойми, деточка, тебе я уже спустила все, что могла. Вот тебе первое и последнее предупреждение. Ты должна повзрослеть, причем чертовски быстро. Кроме того, либо ты присоединишься к человеческой расе, либо я как‑нибудь случайно тебя прикончу. А сделать мне это будет ох как непросто, ибо Робин — моя подруга. Но я это сделаю. Теперь мы будем обсуждать, как спасти жизнь человеческого существа, которому случилось родиться твоим братом. И говорить ты будешь, только когда спросят. Сирокко опять не повышала голоса. Едва ли была нужда. Ошарашенная Искра лежала на боку — где‑то далеко по ту сторону унижения. Когда она падала, куртка Конела свалилась с ее плеч. Считанные минуты назад Конел весьма заинтересовался бы видом девушки — но теперь он лишь раз взглянул искоса, когда Рокки помогал ей подняться. Сирокко нуждалась в нем, а Искра при этом становилась всего‑навсего еще одной девкой, да еще и тупоумной.
— За этим дельцем стоит Гея. Габи предупреждала меня, что ребенок очень важен. Не знаю, зачем он Гее понадобился. Возможно, просто для того, чтобы выманить меня на битву с нею, чего она уже многие годы добивается. Но Гея еще его не получила. Она в Гиперионе, а тот отсюда очень далеко. Мне нужно узнать кое‑что еще. Крис, когда ты вошел в комнату Искры, зомби был уже мертв?
— Вот именно.
— А тот, в коридоре...
— Его там не было, когда я вошел, но, когда я вышел, он лежал на полу мертвее мертвого.
— Кто‑нибудь из вас его убивал? — Сирокко стремительно обвела всех глазами, и все заверили, что нет.
— Теперь тот, что в музыкальной комнате. Расскажите мне о нем.
— Я уже готов был с ним биться, а он вдруг взял и упал навзничь.
— Но тот, что с Адамом, убрался. — Она повернулась к Искре. — Что ты сделала с самым первым?
— Выстрелила в него, — прошептала Искра. — Выстрелила... три раза.
— Так их не убьешь. Что ты сделала потом?
— Швырнула в него пистолет. Сирокко ждала.
— Я швырнула кровать. Еще всякое.
Искра вяло пожала плечами. Казалось, она все еще в шоке.
— Вазу, лампу, тиг... — Вся кровь отхлынула от ее лица.
— Что? — вцепилась в нее Сирокко.
— Одну... одну вещь... я там сделала.
— Пойми, Искра, я не собираюсь снова тебя бить, но ты должна сказать мне, что ты там такое сделала.
Шепот Искры был едва слышен.
— ...приворотное зелье...
— Она брала с кухне кое‑какие ингредиенты, — отважился Змей.
Сирокко отвернулась от всех и несколько секунд молчала. Никто не шевелился. Наконец Фея повернулась.
— Крис, — сказала она, указывая на него. — Рации.. Три штуки. Принеси их сюда, затем встретимся у пещеры.
Не говоря ни слова, Крис поспешил выполнять поручение.
— Валья. Ты берешь одну рацию и как можно быстрее скачешь в Беллинзону. Призываешь всех титанид, которые еще верят в свою Фею. Мне нужны живые зомби — чем больше, тем лучше. Не рискуйте жизнью, чтобы их добыть, и постоянно держите со мной радиоконтакт.
— Есть, Капитан.
— Рокки, ты останешься здесь. Возможно, последуют дальнейшие инструкции, когда мы выясним, каким образом они собираются доставить Адама в Преисподнюю.
— Есть, Капитан.
— Змей. Как только получишь рацию, ты направишься на запад, и береги силы. Ангела тебе все равно не перегнать, но мы можем попытаться сориентировать тебя с воздуха. Возьми оружие.
— Есть, Капитан.
— Конел, ты отправляешься со мной. Робин, Искра, вы можете отправиться со мной или остаться — на ваше усмотрение.
Уже выходя из комнаты, Сирокко пнула одно из титанидских яиц, которыми играл Адам. Она застыла как столб, затем медленно подошла к стене, куда откатилось яйцо, нагнулась и подняла его.
Сирокко поднесла яйцо к свету и уставилась на него. Причем впервые, на памяти ныне живущих, Фея выглядела ошарашенной. Яйцо было прозрачное.
Бросив яйцо, она несколько мгновений стояла сгорбившись.
— Рокки, — приказала она затем. — Собери все эти яйца. Убедись, что собрал все. Разруби всю мебель, распотроши подушки, но ни одного не пропусти. Я объяснюсь с Крисом по рации после того, как мы отбудем. А когда убедишься, что собрал все до единого, уничтожь их.

Сирокко потребовалось много воли, чтобы отвлечься от мыслей о титанидских яйцах и вернуться к насущной проблеме.
И Робин, и Искра решили к ней присоединиться. Сирокко не стала их разубеждать, а также спрашивать о причинах. Они последовали за ней в джунгли, а затем вверх по холму к пещере.
Странно было, как быстро все вернулось на круги своя. Привычка командовать. Начиная с того, что она считала своим природным талантом — в ту эпоху, когда еще можно было изучить очень немногие женские ролевые модели, — Сирокко прилежно трудилась над тем, чтобы понять, как это делается. Она разговаривала с тысячами стариков, морских капитанов, из которых были и те, кто командовал кораблями еще в Первую ядерную войну. Потом появились космические капитаны и целые новые традиции, новые способы поведения... и все же многое осталось тем же. Люди остались людьми. Быть может, теперь они чуть больше желали, чтобы ими командовала женщина, чем в 1944‑м, но проблемы обеспечения беспрекословного повиновения и завоевания уважения, что всегда воспитывает сильную, единую и преданную команду, были в целом те же, что и всегда.
Существовала тысяча всякой всячины, которой требовалось выучиться, мириады способов добиться того невероятного положения, посредством которого все будут с готовностью повиноваться твоим приказам. НАСА финансировала командирские курсы, и Сирокко прошла их все до единого. Она также прочла биографии великих командующих.
Но втайне она знала, что командирского таланта у нее нет. Один фальшивый фасад. Однако если держать его на месте двадцать четыре часа в сутки, то кто же тогда мудрец?
Свой первый экипаж Сирокко потеряла. Впоследствии ей не удалось собрать выживших членов команды в единый рабочий коллектив. Каждый пошел своим путем — все, кроме Билла и Габи, — и много последующих лет Сирокко прожила с тяжким чувством глубокого провала.
НАСА встревожилась, когда только двоих из семи членов команды «Укротителя» удалось убедить вернуться на Землю, — и пришла в негодование, узнав, что в числе пяти дезертиров оказался и капитан. Впрочем, НАСА была гражданской организацией, и после сложения того, что Сирокко считала своими полномочиями, рассказа про все, что она знала насчет того, как все приключилось и почему, она почувствовала законность своей отставки с должности по собственному желанию.
НАСА не могла преследовать Сирокко по суду — хотя многим того хотелось — даже в ее отсутствие. Но там привели в действие гражданский эквивалент, что предполагало создание десятков комиссий и следственных органов.
У Сирокко было почти столетие, чтобы о многом подумать. В частности, за это время она многое передумала о вождизме. Вожди бывали разные, решила она. Одни — хорошие, другие — плохие. Верным представлялось то, что многие вожди никогда не страдали от сомнений, которые испытывала она, — такие были абсолютно уверены в себе и во всем, что они делали. В основном они страдали преувеличенным самолюбием, манией преследования, просто манией. Хорошие примеры — Атилла, Александр, Шарлемань, Муссолини, Паттон, Суслов — люди с навязчивой идеей, одержимые, часто психотики или параноики. Такие, возможно, могли стать хорошими вождями, однако Сирокко чувствовала, что, по большому счету, мир становился хуже, когда они принимались проштамповывать его по своим шаблонам.
Много десятилетий назад Сирокко освободилась от подобной ответственности. Она лучше сосредоточивалась, когда никто от нее не зависел и ей не приходилось ни от кого зависеть. Единственная ее ответственность за два последних десятилетия заключалась в сохранении собственной жизни — почти любой ценой. Теперь, быть может, все это могло измениться.
Но, когда возникла необходимость, Сирокко приятно было узнать, что она может быстро переключить скорость.
У самой пещеры их догнал Крис.
Пещера была высокая, широкая и глубокая; идеальный склад для части арсенала Сирокко. Пещера казалась открытой, незащищенной. На самом же деле там были свои стражи — столь хорошо маскирующиеся, что незваный гость мог пройти мимо одного из стражей, так его и не заметив. Сирокко собрала в свой арсенал тех существ из Реи, что охраняли там древнего идола, — и выяснила, как перепрограммировать их несложные мозги так, чтобы они удовлетворяли ее нуждам. Титанид существа игнорировали. Но любой человек, без сопровождения Криса или Сирокко, был бы мертв, еще не войдя в пещеру.
Внутри находились самолеты. Всего их было шесть, но три уже были непоправимо разобраны на детали, чтобы обеспечить нормальную работу трех других. Двадцать лет назад, когда Сирокко их купила и доставила в Гею, самолеты эти считались последним словом техники. Такой их статус почти не изменился в последовавшие тринадцать лет и совсем не изменился за время войны. Невероятные, великолепные самолеты имели то же отношение к неуклюжим динозаврам, на которых проходила свою пилотную практику Сирокко, что и машина братьев Райт к сверхзвуковому реактивному истребителю, хотя для стороннего наблюдателя различия могли показаться незначительными.
Сирокко приступила к осмотру.
— Скажи, Крис, давно ты последний раз их выводил? — спросила она.
— С полкилооборота назад, Капитан. Согласно твоему графику. С «двойкой» и «четверкой» — никаких проблем. А вот с «восьмеркой» придется немного повозиться.
— Неважно. Нам она не потребуется. Робин. Искра. Вы летать умеете?
— То есть управлять самолетом? — спросила Робин. — Извини, Капитан.
— Не доставай меня лишний раз этим «Капитаном».
— Я... там, дома... я ле‑летала на...
— Говори, девочка. Обещаю, я больше не сделаю тебе больно.
— Я парила, — полушепотом сообщила Искра. — У нас есть такие планеры, и мы выходим вдоль оси, и...
— Слышала, — отозвалась Сирокко. Она обдумала предложение, по‑прежнему расхаживая вокруг «стрекозы‑два» — самой маленькой из всех самолетов и единственной, уже установленной на катапульту. — Это лучше, чем ничего. Конел, ты полетишь вот на этой и возьмешь с собой Искру. Если будет свободное время, ознакомь ее с основами пилотирования. Давай забирайся, врубай разогрев и начинай проверку. Крис, раздобудь пять наборов спасательных средств. Основная аптечка, дополнительные рационы, ручное оружие, ружья, одежда. Короче, все, что придет в голову и сможет пригодиться. Ну и, разумеется, без лишнего веса.
— Бронежилеты?
Сирокко помедлила, начала было говорить, но затем словно прислушалась к чему‑то в себе.
— Да. Искра может надеть один из моих. Поищи самый маленький для Робин, и...
— Понял, — сказал Крис. Сузив глаза, он следил за Сирокко. — Как насчет пушек? Хочешь их загрузить?
Сирокко взглянула на «двойку», на прозрачных крыльях которой уже располагались два крупнокалиберных орудия.
— Да. Не помешает. Робин, помоги ему.
Сирокко взяла два ящика со снарядами для крыловых орудий и зарядила их, слушая проверку радиоконтакта Конела с титанидами. Затем она плотно защелкнула покрышки, пока Крис и Робин загружали снаряжение в свободное пространство позади сидений.
— Слышимость отменная! — выкрикнул Конел. Потом сделал по пробному выстрелу из каждого орудия. Пещера наполнилась диким грохотом.
Сирокко протянула по полу пещеры топливный рукав и присоединила его к фюзеляжу. Затем стала смотреть, как большой разборный бак наполняется до краев.
— Забирайся, — велела она Искре.
— А куда мне ступить?
— Да куда хочешь. Эта штуковина куда прочней, чем может показаться. — Тревогу Искры она понимала. Когда Сирокко впервые увидела «стрекоз», то решила, что произошла какая‑то чудовищная ошибка. Казалось, они сделаны из целлофана и плечиков для пальто. Наконец Искра забралась внутрь, и Сирокко захлопнула за ней дверцу. Затем Конел стал показывать девушке, как обращаться с ремнями безопасности.
— Слышно что надо! — снова крикнул Конел, хотя его голос был едва слышен из закрытой кабины.
Мотор завелся. Он ясно просматривался сквозь прозрачный фюзеляж: порядка метра в длину и с двадцатисантиметровым каналом. Для стороннего наблюдателя такой мотор был столь же элементарным и несложным, что и бунзеновская горелка. Отчасти так оно и было — но только отчасти. Внешность обманчива. В моторе «стрекозы» почти не было металла. Сработан он был из керамики, обмоток углеволокна и пластмассы. Турбина его вращалась на скоростях, немыслимых без нуль‑гравитационных подшипников, и при температурах, которые обратили бы в пар все, чем люди пользовались, когда Сирокко была молода.
Самолет выкашлял одно облачко дыма, и мотор стал стремительно менять цвет. Сначала он сделался алым, затем оранжевым и наконец остановился на желтом. Конел шлепнул по кнопке катапульты, и самолет полетел в небо. После двух сотен метров он повернулся и направился вертикально вверх.
— Помогите мне тут, — попросила Сирокко, и Робин с Крисом ухватились за другое крыло и хвост «стрекозы‑четыре». Легко ее подняв, они поставили машину на катапульту. Крис стал ее заправлять, Робин грузила снаряжение, а Сирокко забралась в кресло пилота для проверки. «Четверка» вооружения не имела. Сирокко какую‑то секунду об этом пожалела, а затем решила выкинуть такую мелочь из головы. Она неспособна была представить себе достойное применения и для орудий «двойки» — просто действовала по тому принципу, что раз оно есть, глупо не иметь его наготове.
— Конел, ты меня слышишь?
— Слышу громко и ясно, Капитан.
— Где вы сейчас?
— Держим путь к востоку от Клуба, Капитан.
— Зови меня Сирокко и кружи рядом со своей нынешней дислокацией на пяти тысячах до дальнейших распоряжений.
— Ажур, Сирокко.
— Валья, Рокки, Змей, вы слышите?
Все трое дали подтверждение, и Сирокко велела Искре радировать Рокки рецепт и ингредиенты приворотного зелья. Когда самолет был заправлен и загружен, Крис забрался на два задних сиденья, а Робин села рядом с Сирокко. Та запустила мотор.
Когда с тягой все наладилось, она повернулась к Робин.
— Положи голову на подголовник, — велела она. — Эта штука дает чертовскую отдачу.
И они стартовали.

ЭПИЗОД XIII

Сирокко научила Конела управлять «стрекозой» довольно скоро после его прибытия в Гею. Пилотом он оказался классным, и был в восторге от полетов.
Нельзя сказать, чтобы «стрекоза» была сложна в управлении. От одной точки до другой они сами могли сниматься, прокладывать курс и приземляться. «Стрекозы» не нуждались во взлетной полосе и могли летать без всякой наземной поддержки, кроме периодических посадок для дозаправки. Любой, кто хоть раз летал в «Пайпер‑Кубе», уже через несколько минут чувствовал бы себя в «стрекозе» как дома. Хотя недостаток аппаратуры, может статься, его бы раздражал. На «стрекозе», в определенном смысле, имелся всего один прибор: экран компьютера. На единственной клавиатуре, которая располагалась справа от пилота, можно было запросить любую требуемую информацию. Кроме того, мозг корабля, перепроверяющий данные пятьдесят тысяч раз каждую секунду, мог сообщить пилоту о любой критической ситуации и порекомендовать курс действий. «Стрекоза» имела наземный и воздушный радары, а также всю радиоаппаратуру, которая только могла пригодиться. Следует лишь добавить, что Сирокко заменила компасы инерциальными радиолокаторами.
Однако рулевые педали и ручка управления остались теми же, какие использовались на Земле уже полтора столетия. Время ожидания Сирокко Конел использовал для того, чтобы обучить Искру азам управления этими приспособлениями. Девушка внимательно наблюдала и, когда Конел передал ей управление, сделала все, как надо.
Когда же «четверка» поднялась к ним присоединиться, Конел подстроился под более крупный самолет, летя справа и чуть позади.
— План такой, — сказала Сирокко. — Радар действует только километров на тридцать во всех направлениях. Ангел может давать примерно семьдесят километров в час, причем поддерживает он такую скорость всего два часа. Еще и часа не прошло, как он улетел. Будем предполагать, что направляется он в Преисподнюю, а та сейчас в Южном Гиперионе. Мы поднимаемся до двадцати — чтобы яснее, это двойка с одним нулем — километров и полетим в пятидесяти километрах друг от друга, в одном и том же направлении. Мы будем лететь со скоростью один‑два‑ноль километра в час еще тридцать минут и надеяться, что это приведет нас примерно туда, куда надо. Дальше мы сбрасываем газ до шестидесяти и пытаемся засечь паршивца радаром. Если это не сработает, мы станем двигать вперед на высокой скорости, пока не будем уверены, что его опередили, и организуем там поисковый шаблон — диагонально его предполагаемому курсу. Так мы будем делать, пока не найдем гада или пока кому‑то из нас не придет в голову что‑нибудь получше. Есть замечания?
Конел обмозговывал все это в своей тяжеловесной, но методичной манере. Сирокко ему не мешала. Она понимала, что, не считая Криса, с которым она уже все обсудила, Конел знает про Гею больше любого другого мужчины.
— А что, если он заберется выше? — наконец спросил Конел. — Разве поисковый шаблон не должен быть как горизонтальным, так и вертикальным?
— Полагаю, он будет лететь довольно низко.
Конел и это обдумал — и не нашел солидных оснований для такого предположения. Может быть, ангелы и не любят липнуть к сводчатой крыше обода, но запросто на это способны, если придется. Сирокко, очевидно, рассчитывала на какой‑то эстафетный маневр, ибо ни один ангел не мог перенести Адама прямо из Диониса в Гиперион. Должно быть, она считала, что самое вероятное место, где могут таиться последующие гонцы, — наружный обод Геи.
Однако Гея была весьма необычным местом для полетов. Можно было взбираться на все сто пятьдесят километров, прежде чем доберешься до обода. И, если ангел поднимется выше шестидесяти километров, они могут пролететь прямо под ним — и так его и не засечь.
— До Гипериона почти полпути по кольцу, — заметил Конел. — Ангел может просто подняться по спице, пролететь через ступицу и опять опуститься.
— Да, Конел, тут ты совершенно прав, — согласилась Сирокко. — Но пока что я склонна предположить маршрут по ободу. Если через два‑три оборота мы ничего не найдем, можно будет переиграть.
— Ты начальник, тебе видней, — в свою очередь согласился Конел.
— Да, но и ты не переставай подкармливать меня идеями. А кроме того, буквально через несколько минут я от души постараюсь выманить у одного моего соседа шпаргалку.
По мрачному виду Искры Конел заключил, что она понятия не имеет, о чем толкует Капитан. У Конела же была одна превосходная догадка, но рот он держал на замке.
— Прогноз погоды, — сказал компьютер. — Вы входите в район, где сильнейшая турбулентность имеет... — Конел ударил по кнопке отмены, и компьютер заткнулся.
— О чем это он? — спросила Искра. Конел искоса на нее глянул. Девушке, похоже, полегчало. Да, наверняка, подумал он, раз она сподобилась с ним заговорить. Конелу не очень улыбалось долгое путешествие в маленькой кабине с кем‑то, кто его ненавидит.
— Мозг несет в своей башке модель Геи, — стал объяснять он, вызывая на экране боковой разрез мира‑колеса. — Этот самолет и все остальные хранят в себе эту модель. И, основываясь на прошлом опыте, они делают замечания насчет тех мест, где вероятность бури высока. В основном это сущее занудство.
— Думаю, это может быть полезно.
— Да не особенно. Вот смотри. — Конел выделил на ободе колеса тот сегмент, где находился Дионис, показывая часть нависавшей над ним спицы. Внизу картинки замигали два голубых пятнышка, помеченные "2" и "4". — Это мы, — сказал он, указывая на "2". — Двигаясь к Япету, мы приближаемся к сумеречной зоне, а это означает, что теплый воздух поднимается от земли. Когда же в Гее поднимается воздух, он движется к тем воздушным массам, которые перемещаются медленнее, раз они ближе к ступице. Так что он вроде как закругляется, подобно падающей волне. В переходной зоне вообще множество быстрых нисходящих потоков.
Тут Конел взглянул на Искру, чтобы посмотреть, поняла ли она. С его земным образом мыслей он далеко не сразу все это понял. Эквивалентным эффектом на Земле можно было считать вращение воздушных масс, вызванное потоками север — юг и основанное на том факте, что воздух у экватора движется быстрее с вращением планеты, чем воздух от севера к югу. Когда этот эффект становился очень бурным, его называли ураганом.
— Конечно, — сказала Искра. — Эффект Кориолиса. Когда мы у себя дома парим на планерах, нам приходится его учитывать.
— Здесь эффект далеко не так силен. Гея гораздо больше Ковена. Мне не приходится думать об этом, когда я летаю на самолете, но компьютер учитывает это при навигации. — Он снова указал на экран. — Штука в том, что погода в Гее чертовски регулярна. Непогода приходит из спиц. Гея всасывает массу воздуха через одну спицу, переводит ее через ступицу в другую, а потом выпускает все это на ночной регион. Все делается по расписанию. Об этом компьютер мне и сообщал: я вхожу в пограничную область меж днем и ночью. Следовательно, я выхожу из‑под спицы, а значит, возможна небольшая тряска. Штука в том, — тут он указал на гаргантюанскую пасть нависшей над ними спицы Диониса, — что я и сам все прекрасно вижу.
Искра ничего не сказала, но огляделась, изучая спицу, сводчатую крышу, что изгибалась над Япетом, и сравнивая все это с моделью на экране. Конел знал, что к криволинейной геометрии Геи так сразу не привыкнешь. Одно дело — просто смотреть на карту. И совсем другое — стоять на стремительно несущемся ободе и наблюдать за всем глазом муравья.
— Я поняла, что ты говорил насчет поиска ангела, — наконец сказала Искра. — Что помешает ему забраться так далеко, где мы его уже никогда не найдем? К тому же, так короче.
— Все воздушные пути в Гее короче наземных, — ответил Конел. — И если бы ты хотела добраться из Диониса в Рею, вокруг всего колеса, то кратчайший путь лежал бы через спицу, потом через ступицу и вниз по спице Реи. К тому же так легче лететь, ибо по мере подъема ты становишься легче. А после ступицы уже вся дорога под горку.
— Почему же Сирокко думает, что он так не сделает?
— Есть парочка причин. В разных спицах живут разные стаи ангелов. Все они друг друга не любят и ревностно относятся к своим территориям. Неважно, из какой стаи происходит этот, ему так или иначе придется пролететь по недружественной территории, ибо он минует две спицы. Его могут убить, а вдобавок возникнет масса проблем с пищей. На ободе куда легче раздобыть себе корм. Также и другим будет легче спрятаться на ободе, где ни у одной стаи нет прав владения.
— А почему вы считаете, что он направляется в Гиперион?
Конел пожал плечами:
— Ну, об этом тебе лучше расспросить Капитана. Она владеет особым знанием, которым не всегда со мной делится. А потом, могу тебе точно сказать, ангел, что схватил Адама, чертовски ее удивил.

Они находились уже в западном конце Япета, когда Сирокко приказала сбавить ход. Самолет Конела был далеко на севере, невидный для глаза, но дающий на экране компьютера, когда тот показывал карту поверхности, сильный и постоянный выброс сигнала.
Когда трое преследователей принялись рассматривать трехмерную карту, Робин поняла, что ей трудно сохранять самообладание.
В таком виде обод Геи представлял собой плавно закругленную трубу. Возможное местоположение ангела составляло полусферу со «Смокинг‑клубом» в центре. Поисковый профиль самолетов выглядел как вытянутая труба в сотню километров шириной и пятьдесят вышиной. Одного сравнения его с тем регионом, где мог находиться ангел, уже хватало. Столько пространства для его нахождения было наверху — и целое море позади.
— Не все так плохо, как кажется, — заметила Сирокко. — Я собираюсь некоторое время тут поболтаться — в надежде, что он все‑таки покажется. Но, если мы не увидим его через час, я увеличу скорость, и мы начнем делать зигзаги. Мы покроем почти все воздушное пространство.
— А что, если он махнул назад к Метиде?
— Вряд ли. Но если через пять‑шесть часов мы не добьемся результата, я пошлю в ту сторону Конела.
— А спица? — спросил Крис.
— Тут такой логический нонсенс, что этот вариант я просто исключаю.
Робин посмотрела на бескрайние леса под ними:
— А что, если он просто... ну, присел, скажем, вон под тем кустом?
— Да, Робин, если он так поступит, мы уже ничего не сможем поделать.
Робин подумала, что лучше ей было не спрашивать.
— Но только, — продолжила Сирокко, — он так не поступит.
Робин хотела было спросить Сирокко, откуда у нее такая уверенность, но поняла, что не хватает духу. Она сама хотела, чтобы от Феи исходила уверенность — ведь всегда помогает, если рядом кто‑то, кто, похоже, знает, что делать.
— Дай‑ка мне мой рюкзак, Крис. Сейчас будет самое противное.
Рюкзак носил на себе безошибочные следы титанидского производства и напоминал старого друга. Робин смотрела, как Сирокко пристраивает его на прозрачном полу между ног, раскрывает и вытаскивает оттуда стеклянную баночку с металлической крышкой. На дне баночки свернулось клубочком что‑то белое и склизкое. Потом оно подняло голову и заморгало.
— Интересно, какое это из девяти миллиардов христианских извращений? — поинтересовалась Робин.
Сирокко виновато на нее взглянула:
— Именно об этом я не хотела рассказывать тебе у источника. Впрочем, дело уже прошлое, чтобы еще хранить какие‑то секреты. Это кусочек гейского мозга. Эту штуку лет пять назад вынул у меня из головы Рокки. Одним словом, это мой личный Демон.
Робин взглянула на тварь. А та как раз разворачивалась.
Напоминала она двухлапую змейку. Когда тварь встала, то принялась балансировать на двух лапках, а хвост обеспечивал третью точку опоры. Лапки были скорее как руки, с когтистыми пальчиками. Шея была длиной в дюйм, а хвост в три дюйма, причем с обрубленным кончиком. Еще выделялись два круглых, как у ящерицы, глаза и удивительно выразительная пасть.
Робин нагнулась посмотреть на тварь. А та, казалось, заорала. Робин даже смогла различить слова. Неужели эта штука может говорить по‑английски?
— Ее как‑нибудь зовут?
Сирокко откашлялась, и Робин на нее посмотрела.
— На самом деле, — сказала Фея и скривилась, — если ты присмотришься повнимательнее, то увидишь, что он самец.
Робин посмотрела снова. Великая Матерь спаси нас, ведь это и правда самец.
— Он заявляет, что имени у него нет, — сказала Сирокко. — Когда мне охота звать его как‑нибудь иначе, чем «ты, слизняк паршивый», я зову его Стукачком. — Сирокко яростно потерла пальцем нижнюю губу, стала откашливаться — короче, проявила все признаки нервозности, которые Робин считала глубоко чуждыми ее натуре. «Каждый день узнаешь что‑нибудь новенькое», — подумала Робин.
— Понимаешь, — продолжила Сирокко, — ... гм, по тому положению, в котором он находился, когда Рокки его нашел, гм... короче, можно сказать, что он вроде как... ну, лет девяноста трахал мне мозги.
Не находилось никакой разумной причины, почему Гея сделала Стукачка самцом, раз предполагалось, что из головы Сирокко он уже никогда не выйдет. Таким образом, его пол можно было считать очередной извращенной шуткой Геи, а также особым и отвратительным унижением для Сирокко, если она все‑таки когда‑нибудь его отыщет.
Отвинтив крышку банки, Сирокко поставила ее на ровную поверхность как раз над экраном компьютера, — на ту поверхность, которую она по привычке называла приборной доской. Стукачок выпрыгнул и уселся на краю банки. Потом окинул все окружающее туманным взором и зевнул. Одним коготком он, будто паршивый пес, поскребся, затем до предела вжал голову в плечи — точь‑в‑точь крошечный стервятник.
— Выпить бы не мешало, — сказал Стукачок. Робин вспомнила этот голос.
— Я к тебе, мокрощелка, обращаюсь, — добавил он.
Сирокко потянулась и дала ему щелчок. Демон глухо и увесисто стукнулся о ветровое стекло и с воем упал на приборную доску. Сирокко еще раз потянулась и большим пальцем помяла ему голову. Робин услышала хруст. «Великая Матерь, — подумала она. — Она же его прикончила».
— Извини, — сказала Сирокко. — Только так до него и можно достучаться.
— Ты передо мной извиняешься? — взвизгнула Робин. — Сдери с него с живого кожу, а все остальное скорми червям. Я просто удивилась, что ты пять лет с ним нянчилась, а только теперь убила.
— С ним все в порядке. Откровенно говоря, даже не знаю, можно ли его убить. — Сирокко убрала палец, и Стукачок опять поднялся на лапки. Голова его лишилась прежней формы, а из одного глаза капала кровь. Прямо на глазах у Робин голова снова стала, какой была — будто какой‑то волшебный пластик.
— Кому в этом сортире по морде въехать, чтобы выпить дал? — Стукачок подпрыгнул и снова уселся на край банки.
Снова сунув руку в рюкзак, Сирокко достала оттуда металлическую фляжку в кожаном футляре. Отвинтила крышку, потом достала из аптечки пипетку и, сунув ее в фляжку, вытянула оттуда немного прозрачной жидкости. Стукачок переминался с лапки на лапку в нетерпении, голова его запрокинулась, а пасть раскрылась. Сирокко подняла пипетку, и одна жирная капля упала в жаждущую пасть. Стукачок тяжело сглотнул, затем снова разинул пасть.
— Пока хватит, — возразила Сирокко. — Будешь себя хорошо вести, получишь еще.
— А что там за зелье? — поинтересовалась Робин. Стукачок перевел затуманенный взгляд на нее.
— Чистый спирт. Стукачок разбавлять не любит. — Сирокко вздохнула. — Он алкоголик, Робин. Больше ему ничего не требуется — только еще капелька крови раз в день.
Стукачок дернул головой в сторону Робин:
— А это еще что за давалка?
Сирокко снова щелкнула его по лицу, отчего он взвыл, но вскоре заткнулся.
— Быть может... — начала было Робин, но тут же передумала.
— Давай‑давай, — подстегнула ее Сирокко.
— Гм... быть может, это он вызывал твою... твою проблему.
— Знаешь, Робин, нет смысла ходить вокруг да около. Быть может, это из‑за него я так нажиралась, верно? — Сирокко вздохнула и покачала головой. — Я долго и упорно об этом думала. Но потом поняла, что просто пытаюсь свалить свою слабость на кого‑то другого. И если уж на то пошло, то это из‑за меня у него такая проблема. Он так долго сидел в мозгу алкоголички, что сам получил зависимость. — Сирокко расправила плечи, а затем чуть подалась вперед, пристально глядя на демона.
— Итак, Стукачок, — сказала она. — Давай‑ка мы в игру поиграем.
— Терпеть не могу игр.
— Эта тебе понравится. Гея недавно провернула страшную гадость.
Стукачок загоготал:
— Так и знал, что случится что‑нибудь славненькое.
— Но ты даже не подумал предупредить меня, верно? Что ж, может статься, в другой раз предупредишь. А случилось то — слышишь ты, шанкр вонючий? — что кто‑то похитил ребенка. За всем этим стоит Гея — это так же верно, как то, что мухи в дерьме разводятся. И ты непременно скажешь мне, где ребенок.
— Задницу мне для начала не оближешь?
Робин поразилась, когда Крис, просунув между ними руку, сжал гнусную тварь в громадном кулачище. Оттуда торчала одна голова, а глаза Стукачка дико закатились.
— Знаешь, Капитан, а он мне сгодится, — низким басом проговорил Крис. — Я про него весь последний час размышлял и, кажется, придумал кое‑что, чего тебе пока еще в голову не приходило.
— Минутку, минутку! — заверещал Стукачок. — Вы знаете, от меня больше толку, когда мне не делают больно! Вы знаете, вы это знаете!
— Погоди, Крис, — сказала Сирокко. Крошечные глазки переметнулись с Криса на Сирокко и обратно. Стукачок сглотнул, а затем заговорил в заискивающем тоне.
— Что мне за дело до того, что там готовит Гея? — сказал он. — За пару глотков я охотно вам помогу.
— Могу предложить только четыре капли.
— Будь же честной, — заскулил Стукачок. — И разумной. Ты же не станешь отрицать, что я могу работать на славу, только когда изрядно заложу за воротник.
Сирокко, казалось, размышляла.
— Ладно. Но ты так и не дал мне рассказать тебе про игру. Отпусти его, Крис. — Тот так и сделал, и Сирокко чиркнула спичку. Двинув ее в сторону демона, она задержала ее сантиметрах в тридцати от него.
— Прямо сейчас я намерена дать тебе две капли. Потом ты скажешь мне, где ребенок. Мы туда полетим. Когда прилетим и выяснится, что ты не врал, получишь еще три капли. Если же соврешь, то я примотаю вот такую же спичку к твоему хребту и подожгу ее. Горят они обычно минут двадцать. Потом ты попробуешь снова. Если опять соврешь, получишь еще спичку. У меня тут... — Она заглянула в коробок — ... гм, спичек пятьдесят. Так что в эту игру можно играть долго, очень долго. Или все закончится очень быстро.
— Быстро, быстро, быстро‑быстро‑быстро, — заверещал Стукачок, возбужденно подпрыгивая.
— Очень хорошо. Открой рот.
Сирокко дала ему две капли, которые, похоже, успокоили демона. И, как ни странно, он изменил цвет. Поначалу он был довольно нездорового желтовато‑белого цвета. А теперь стал быстро багроветь.
Выпрыгнув из банки, он принялся расхаживать взад и вперед по приборной доске. Робин завороженно наблюдала.
Демон гулял несколько минут. Со временем, когда спирт подействовал, он принялся спотыкаться. Но в конце концов все чаще и чаще стал поглядывать на одну и ту же часть неба. Доковыляв до ветрового стекла, он прижался к нему своей отвратительной мордой — словно чтобы лучше видеть. Наконец, рыгнул и указал лапкой.
— Тама он, — выдавил из себя Стукачок и свалился.

ЭПИЗОД XIV

Конел, возьми на двадцать градусов влево и поднимись до сорока километров. Увеличь скорость до двух‑ноль‑ноль километров в час.
— Двадцать градусов влево, сорок, двести. Ажур, Капитан.
Конел немедленно выполнил поворот, прибавил тяги и стал смотреть, чтобы все остальное самолет сам сделал как надо.
«Прямо как часы», — удовлетворенно подумал он. Снаружи крылья сжимались из их развернутого на три четверти положения и слегка отводились назад.
— Как ты думаешь, почему она так решила? — поинтересовалась Искра.
— Не знаю, — ответил Конел. На самом деле у него была весомая догадка, но слишком сложно было объяснять. А к тому же он получил инструкции ни с кем не говорить о Стукачке, не будь на то особого дозволения Сирокко.
— Не могу ее понять, — призналась Искра.
— Не ты первая.
— Конел, вы надели бронежилеты?
— Нет, Сирокко. А что, надо?
— Думаю да. Мы сейчас как раз облачаемся. Никаких особых причин нет — только моя обычная.
— Что толку их иметь, если ими не пользоваться, — верно, Капитан?
— Вот именно.
— Идет. — Он повернулся к Искре. — Можешь их достать? Вон та голубая экипировка.
Искре пришлось повозиться некоторое время, пока все‑таки его не развернула. Легкий, немного плотноватый костюмчик без рук и ног. Вплетенные в прочный пластик угольные волокна обеспечивали защиту от любой пистолетной пули. Отчасти защищали они и от более тяжелого оружия, а также от бомбовых осколков.
— А если попадут в голову? — спросила Искра.
— Если мы во что‑нибудь такое ввяжемся, наденем вон те шлемы, щитки и рукава. Тебе помочь?
— Сама справлюсь. — Поднявшись с сиденья, Искра стянула штаны до лодыжек. Самолет тут же качнуло вправо, и девушка озабоченно выглянула наружу. — Что случилось? Да в чем дело?
— Ни в чем, — ответил Конел и нервно кашлянул. — Я думал, ты жилет прямо на штаны наденешь.
— Это имеет значение? — Искра стянула рубашку через голову. На сей раз самолет лишь чуть подскочил.
— Нет, это неважно, — ответил Конел и опустил занавеску из небольшой ниши наверху.
Он услышал долгий и мучительный вздох. Затем Искра ухватила занавеску за низ и закатала ее назад. Взглянув на девушку, Конел увидел, что она прикрывает тело одеждой. Глаза ее пылали.
— Можно минутку с тобой поговорить? Так нормально? Я прилично себя веду?
Конел сглотнул комок в горле.
— Этого... пойми, Искра, этого недостаточно.
Она пробежалась пальцами по волосам, затем раздосадованно их рванула.
— Ладно. Мама мне про это рассказывала. Но я просто не могла понять. Может, ты объяснишь? Дело ведь не в том, что тебе неприятно на меня смотреть, так?
— Конечно. Дело совсем не в этом.
— Вот этого‑то я и не пойму. Из‑за тебя я чувствую себя уродкой.
— Прости меня. — Господи, с чего же начать, как объяснить? Конел сомневался даже в том, что сумеет объяснить это самому себе. А уж ей... — Проклятье, я расстраиваюсь из‑за того, что хочу тебя, но ты для меня недоступна. Когда я тебя вижу, то прямо завожусь, понятно?
— Понятно! Понятно! Великая Матерь, не понимаю, почему тебя так волнует твоя возбудимость, но я пойду тебе навстречу. Я стану прикрывать те части тела, которые мне велела прикрывать Робин. Но мне казалось, сейчас я это делаю. Так скажи мне, мистер самец, что мне еще прикрыть?
— По мне, можешь всю свою драную одежонку за окно выкинуть, — сжав зубы, процедил Конел. — Это твое дело, не мое.
— Ах, нет, я так не хочу тебя РАССТРАИВАТЬ. Не хочу, чтобы ты совсем лишился своего жалкого САМООБЛАДАНИЯ. Великая Матерь, меня упаси. — Она рывком опустила занавеску на место, но буквально секунду спустя снова ее приподняла, чтобы заглянуть снизу.
— Еще одно. У меня не было возможности пописать перед полетом. Что, теперь надо ждать приземления?
Открыв отделение в приборной доске, Конел вручил Искре странной формы чашку. Потом вытащил из особой щели вакуумный шланг.
— Цепляешь шланг к этой штуке, потом... ну, прижимаешь к...
— Спасибо, догадаюсь! Думаю, ты пожелаешь, чтобы и это делалось в уединении.
— Уж будь так любезна.
Ответом Искры было скорее рычание, чем фраза, и она опустила занавеску. С трудом сдерживая гнев, Конел летел дальше — и усиленно старался не обращать внимания на звуки, что доносились из‑за занавески.
Семь лет назад он бы просто взбесился. Бог знает, что бы он мог выкинуть. Ну и характерец у него тогда был! С тех пор Конел многому научился. Характер никуда не делся. Просто теперь он был под жестким и постоянным контролем.
Пройдя с трудом освоенные маршруты, Конел научился себя сдерживать. Когда все прошло, он, как обычно, почувствовал себя дураком за то, что позволил себе так разозлиться. Искра действовала сообразно собственной логике, и в свете этой логики он вел себя по‑дурацки.
«Проклятье, — подумал Конел. — Да и в свете моей логики тоже». Он горько пожалел о том, что позволил себе ввязаться в обмен ядовитыми репликами. Искра была права. Ее нагота никакого для него вызова в себе не несла.
Вот бы изложить все это так же ясно, как он сейчас об этом подумал. Но из своего горького опыта Конел знал, что слова вечно выходят не те.
Когда Искра снова подняла занавеску, на ней поверх бронежилета были штаны. Рубашку она сложила и запихала назад. Сидя с прямой спиной, она напряженно смотрела вдаль.
Конел предпринял титанические усилия, чтобы не рассмеяться — уж очень хотелось. И сразу полегчало. Теперь Искра вела себя по‑дурацки. Она не знала, как совладать со своим гневом, и это дало Конелу чувство превосходства — прекрасное чувство. Ведь Искра совсем еще девчонка.
Так что он снова опустил занавеску, быстро натянул свой бронежилет, а поверх него — одежду.
— Последи за радаром, пока я тут об этом барахле позабочусь, — велел Конел Искре, когда опять поднял занавеску. Она кивнула, а он повернулся и надежно закрепил сетку над свободным грузом позади. Когда он повернулся обратно, в пустом небе по‑прежнему ничего не просматривалось. Дальше они летели в тишине.

В течение следующего часа Сирокко получила два радарных сигнала. В первый раз все очень разволновались, хотя она предупреждала — в преждевременные восторги не впадать. И очень скоро выяснилось, что это одинокий дирижабль. Сирокко вильнула в сторону. Пузыри терпеть не могли всего, связанного с огнем, и относились к Сирокко весьма прохладно после того, как она завезла в Гею реактивные самолеты, что было несправедливо, ибо реактивные самолеты были импортированы для войны с бомбадулями, которые портили небесную жизнь всем существам легче воздуха. Но с дирижаблем не поспоришь.
Второй выброс сигнала оказался одиноким ангелом. Настроение временно поднялось, пока не было четко установлено, что у этого ангела крылья не того цвета. Сирокко отключила мотор и несколько минут скользила рядом с ангелом. Он оказался из стаи верхачей, родом из Диониса. Казалось, его искренне потрясло то, что кто‑то из ангелов работает на Преисподнюю. Ангел поклялся, что его стая, эскадрилья и крыло хранят преданность Фее.
Так что Сирокко выдала Стукачку обещанную спичку — и тем замечательно его вдохновила. Когда после очередной капли спирта демон снова стал способен говорить, он заверил экипаж, что ангел теперь под ними, и чуть позади. Сирокко радировала новые ориентиры Конелу.

— Можно кое‑что у тебя спросить? — сказала Искра.
— Валяй спрашивай.
Но девушке потребовалась масса времени, чтобы выдавить это из себя. И теперь она вдруг поняла, что продолжать чертовски трудно.
Тем не менее ей следовало извлечь какой‑то смысл из всего этого безумного мира, ибо застряла она здесь на всю оставшуюся жизнь — вместе с титанидами и самцами. Искра все еще чувствовала у себя на щеке пощечину Сирокко. Она так любила Сирокко, а Сирокко ее ударила. Эти две вещи следовало как‑то примирить, следовало выработать какое‑то такое отношение к жизни, чтобы у Сирокко больше не было повода ее ударить. А чтобы это стало возможно, ей следовало кое‑что для себя уяснить.
— Как ты думаешь, что имела в виду Сирокко Джонс, когда сказала, что я должна присоединиться к человеческому роду? — Спросив об этом, Искра немного успокоилась. Его ответ, насколько она понимала, все равно ни черта значить не будет. Дурочкой надо быть, чтобы в первую очередь спрашивать об этом именно его. Быть может, мама сможет что‑то объяснить, когда они останутся наедине.
Но Конел ее удивил.
— И я о том же задумывался, — сказал он. — Думаю, у нее просто не было времени сказать то, что она имела в виду. Вот она и сказала то, что привлекло бы твое внимание.
— Так ты все‑таки не знаешь, что она имела в виду?
— Нет‑нет, я этого не сказал. Я знаю, что она имела в виду. — Конел помрачнел и одарил Искру кривой улыбкой. — Просто сомневаюсь, что смогу тебе это объяснить.
— Может, все‑таки попытаешься?
Он долго‑долго на нее смотрел. От этого взгляда Искре стало не по себе.
— А чего ради? — наконец спросил Конел. Девушка со вздохом отвернулась.
— Не знаю, — отозвалась она.
Конел пожал плечами:
— Я спрашивал себя. Чего ради я буду пытаться что‑то тебе объяснить, когда на любую мою дружелюбную улыбку ты отвечаешь таким взглядом, будто я жук навозный или еще что похлеще? Тебе не кажется, что и у меня могут быть чувства?
Над такими вопросами Искре даже задумываться не хотелось. Но ведь, не задумываясь об этом, она недавно получила пощечину.
— Совсем недавно тебя мои чувства не трогали.
— Согласен, я допустил невольный промах, — сказал он. — Хочешь знать, что я намерен делать дальше? — Он снова посмотрел на Искру и ухмыльнулся. — Я намерен сказать, что мне очень жаль, что я приношу извинения, что в дальнейшем постараюсь исправиться. Как тебе такая головомойка?
Искра попыталась достойно встретить его взгляд, но все‑таки пришлось отвернуться.
— Я чувствую неловкость, — признала она. — И не знаю почему.
— Я знаю. Хочешь узнать? — Да.
— Скажи «пожалуйста».
Что за наглец! Однако Искра втянула в себя долгий мучительный вдох, скрестила руки на груди и сверкнула глазами.
— Пожалуйста.
— Господи, как это, должно быть, мучительно.
— Вовсе нет. Это просто слово.
— Это и вправду мучительно, и это не просто слово.
— Мучительно это по той же самой причине, почему ты не любишь, когда я извиняюсь. Теперь тебе дважды пришлось увидеть во мне человека.
Искра несколько минут думала, а Конел все это время молчал.
— Так ты говоришь, тебе известно, что имела в виду Сирокко? Наверное, я должна стать гетеросексуалкой, заниматься любовью с мужчинами?
— Не все так резко и далеко не так просто. — Конел потер ладонью щеку и покачал головой. — Слушай, я для этого не гожусь. Вот бы сюда Сирокко. Почему ты не подождешь, чтобы с ней обо всем переговорить?
— Нет, — ответила Искра, все более заинтересовываясь. — Мне хотелось бы узнать об этом от тебя.
— Убей Бог, не знаю почему, — пробормотал Конел. Затем он вдохнул поглубже и начал: — Вот смотри. У тебя все разделено границами. Есть наши и есть ваши. Наши, надо полагать, совсем маленькая группочка. Ладно, это я могу понять. Я и сам ощущаю то же. Мне нравятся не все люди. И я знаю, что вокруг Сирокко тоже собралась не самая большая группа, какую порождала человеческая цивилизация. К тому же она имела в виду не только людей, ибо титаниды — не люди. Но они часть того, к чему она призывала тебя присоединиться. Пока что тебе понятно?
— Не знаю. Но продолжай.
— Ч‑черт! Да повзрослей же ты! — прогремел он. — Именно это она и сказала. Прекрати судить о людях по тому, как они выглядят. — Конел приумолк и грустно покачал головой. — Я могу еще полчаса вещать в том же духе — будто канал общественного обслуживания Си‑би‑эс — о том, как тебе надо любить квебекушек и нормандцев, белых и нигеров, богатых и бедных, скунсов и бобров, кобр и гремучих змей. Когда я был мальчишкой, я тоже многих ненавидел. Теперь я сохраняю в себе ненависть к рабовладельцам и детокрадам... и тому подобной сволочи. Каждый человек, с которым я встречаюсь, проходит испытание, ибо здесь нешуточно опасный мир и ты имеешь полное право испытывать подозрение к каждому новому лицу. Но, если они не оказываются негодяями, почему тогда не поступать с ними так же, как ты хочешь, чтобы они поступали с тобой, как гласит древнее золотое правило. Если у моего друг есть друг, тогда он и мой друг, пока он сам не докажет обратного. Меня не волнует, черный он или коричневый, желтый или белый, мужчина или женщина, молодой или старый, двуногий, четырехногий или шестнадцатиногий. И меня тоже неплохо иметь в друзьях. Я чертовски преданный друг и сам мою за собой тарелки.
— Я тоже чертовски преданная! — запротестовала Искра.
— Конечно. Всем, кто на твоей стороне. А это только двуногие самки. Валья не может быть твоей подругой, потому что она выглядит как животное, а я — потому что у меня есть член. — Он указал через ветровое стекло на пустое небо. — Твой несчастный братишка тоже не может быть твоим другом, потому что ты не видишь в нем человека. Пойми, Искра, достаточно только на тебя взглянуть — на все хорошее в тебе — и сразу начинаешь понимать, какую потрясающую личность мне хотелось бы иметь на своей стороне. Но той границы мне не пересечь.
Конел вздохнул и откинулся на спинку сиденья. Искра завороженно наблюдала, многого не понимая — например, всего, что касалось квебекушек, нигеров и тому подобного. Она даже не представляла себе, кто это такие. И при чем тут цвет кожи? Он‑то какое ко всему этому имеет отношение?
— Так что бы ты предложил мне сделать. Заняться с тобой сексом?
Конел развел руками:
— Мне больно. По‑настоящему. Ты думаешь, я все это сказал только затем, чтобы забраться к тебе в штаны?
— Я... извини меня. Хоть я и не понимаю, что я такого сказала.
Лицо у Конела сделалось усталым.
— Не сомневаюсь. Ладно. Можешь ты принять все честно и не злиться? Я был бы счастлив «заняться с тобой сексом». А оскорбился я потому, что там, где я рос, парни обычно болтали все, что угодно, — только бы затащить девушку в постель. А я тут разыгрываю такое паршивое благородство, что самому тошно. И мне стало больно, когда ты подумала, что я только к этому и веду. Но ведь ты предложила серьезно, да?
— Да. Если я должна это сделать, я это сделаю.
— Ничего ласковей я в жизни не слышал.
— Я опять тебя оскорбила? Извини. Он усмехнулся:
— Вот ты уже делаешь успехи. Я это ценю. Видно, что ты стараешься. Знаешь, Искра, лучше бы тебе поговорить об этом с твоей матерью. Она прикинет, что делать. Но если хочешь знать, то тебе следует сделать то же самое, что сделал я, когда Сирокко начала вправлять мне мозги. Когда я сюда явился, я был чертовски смрадным расистом. Я не идеален, но теперь я куда лучше. Так что когда я думаю «лягушатник» или «квебекушка», я просто меняю это на «канадец». Когда я думаю «черный», я меняю это на «белый». Так что когда ты слышишь мужчина", измени это на «женщина». Когда ты смотришь на кого‑то и думаешь «титанида», измени это на «сестра». Когда ты думаешь про Адама, притворись, что он — твоя сестренка. Представь, что ты тогда почувствуешь.
Искра подумала и изумилась своему гневу. Гнев быстро прошел, — в конце концов, это был просто фокус. Но интересно было подумать, как выглядел бы мир, если бы все это оказалось правдой.
— Могу я проверить впечатление, которое на тебя произвожу? — спросил Конел. Искра кивнула. — Ты считаешь меня... физически отталкивающим, да?
Случилась еще одна поразительная вещь. Искра почувствовала, что краснеет.
— Не хочу тебя оскорбить...
— Лучше сказать все как есть. Она с неохотой кивнула:
— Ты слишком волосатый. Подбородок такой тяжелый, что с тобой, по‑моему, больно целоваться. Твои руки и ноги какие‑то... не такие. Неужели все это привлекает земных женщин?
Конел снова ухмыльнулся:
— Еще как.
— А меня ты находишь... привлекательной, — сказала Искра.
— Не просто привлекательной. Ослепительной. Таких красавиц я в жизни почти и не встречал.
Искра изумленно покачала головой.
— Какой странный мир, — сказала она.
— А что? Разве у лесбиянок другие представления о красоте?
— Не знаю. В Ковене я была уродливо высока. Красавицей меня никто не считал. — Она снова на него посмотрела. — А правда, что мужчины не находят очень высоких непривлекательными?
— В Артиллери‑Лейк — нет, — хихикнул Конел. — Богом клянусь, после Сирокко Джонс ты — номер два.
— Ты возмутительно себя ведешь, — фыркнула Искра. Наверное, она добавила бы что‑то еще, но тут зашлась радарная тревога, и Сирокко стала указывать им новый курс.

ЭПИЗОД XV

Общим потрясением стало открытие, что тварью, унесшей Адама, был вовсе не ангел. Вернее, если это был ангел, то тогда зомби — это человек.
Разглядывая его в бинокль, Сирокко негромко материлась. А Крис не мог отвести глаз от твари. Но, когда Сирокко передала ему бинокль, ему пришлось заставить себя смотреть.
Худшие его страхи не подтвердились. Внимательно осмотрев Адама, он не заметил укусов смертезмей. Качаясь в отвратительных лапах и свесив голову, Адам дремал.
Крису пришлось опустить бинокль и дождаться, пока перестанут дрожать руки. Когда он посмотрел снова, то убедился с уверенностью в том, что сердце уже ему подсказало. Дважды Крис видел, как рот Адама раскрывается и закрывается, словно он жует. Потом стало заметно, как от дыхания поднимается и опускается крошечная грудь.
Наконец Крис смог перевести внимание на зомби‑ангела.
Ангел был совсем дряхл. Крис даже не увидел на нем кожи. Остался только скелет, перья и сплетения смертезмей, держащие все это воедино.
Робин требовала все настойчивей. И Крису пришлось отдать ей бинокль.
Сирокко вдруг резко выдохнула.
— Понятно. Вот почему мы вначале его не нашли. Он летает быстрее нормального ангела. Мы уже почти в Кроне.
Крису хотелось вопить. Хотелось выкрикнуть тысячу глупых вопросов, бегать кругами, выть на Луну. Он все это проглотил. Спокойствие, спокойствие. Определи, где пожарные выходы. Двигайся как всегда, без суеты. Не теряй самообладания, а если станет дурно, то сунь голову между коленей... и думай. Думай!
— Есть идеи? — спросила Сирокко. Крис прислушался к мертвой тишине — как в самолете, так и по рации.
— Ладно, — сказала Сирокко. — Что самое главное? Во‑первых, мы не делаем ничего, что могло бы его потревожить. Конел, мы собираемся немного отстать. Так, чтобы не было даже шанса нарушить воздушные потоки. Как тебе двести метров?
— Порядок, — донесся голос Конела.
— Есть идеи? — снова спросила она.
— А ч‑что, если он... мм... его уронит? — сумел выдавить из себя Крис.
— Это не идея. Это ситуация. — Помрачнев, Сирокко некоторое время над этим поразмышляла. — Ладно. Я спущусь вниз примерно на километр и останусь чуть позади него. Конел, ты летишь где летел. Если увидишь, что ребенок падает, я должна буду узнать об этом примерно через десятую долю секунды. Тогда я выпрыгну и поймаю его.
«Парашюты!» — подумал Крис. Что‑то с ним было неладно. Об этом следовало подумать. Обернувшись, он стал рыться в снаряжении позади себя, разыскивая парашют. Нет, это должна быть не Сирокко. Просто безумие. Это должен быть...
— Извини, Сирокко, — сказал Конел. На миг Сирокко явно изумилась.
— Что это еще, черт возьми, за «извини, Сирокко»?
— Ничего не выйдет, — сказал Конел. — Во‑первых, капитан не покидает своего корабля. Наверное, ты просто забыла. Но, даже если бы ты решилась, тебе: все равно придется вести самолет.
— Крис может вести самолет!
— Опять извини, Сирокко. Он как‑то говорил мне, что становится слишком велик.
«Спасибо тебе, парень», — подумал Крис.
— Конел прав, Сирокко, — быстро сказал он, уже пристегивая свой парашют — тканевую трубку размером примерно с плотно сложенный зонтик — к кольцам на своем бронежилете.
— Ты спятил, — рявкнула Сирокко. — Опусти свою паршивую задницу на место и...
Крис смотрел ей в глаза.
— Я уже забыл, как вести самолет, — сказал он. Сирокко продолжала пристально на него смотреть, но Крис спокойно встречал ее взгляд. Наконец, она со вздохом кивнула.
— Ладно. Тогда...
— Прыгать буду я, — заявила Робин.
— Черт вас подери! Кто здесь...
— У меня уже есть кое‑какой опыт свободного падения, — сказала Робин, чуть повышая голос. — А у Криса нет. У меня больше шансов сделать все, как надо.
— Я за него отвечаю, — возразил Крис, посмотрев на Робин со значением.
— А я лучше подготовлена, — парировала Робин. Сирокко перевела огненный взгляд с одного на другую.
— Кто еще желает высказаться? — поинтересовалась она.
— Я желаю, — донесся голос Искры. — С парашютом я прыгала раз в двадцать больше Робин. Два года назад я была чемпионкой Ковена.
— Да мне тут прямо дыхнуть не дают, — пробормотала Сирокко, затем повысила голос. — Все, хватит. Одна показуха, и никакого реального дела. Конел, ты остаешься там, где сейчас.
— Есть, Капитан.
— Робин, Крис, как только возникает нужда, прыгаете оба.
Оба пристегнули парашюты и обсудили процесс открывания дверцы и прыжка. Робин несколько раз проверила задвижку, пока не убедилась, что сможет открыть дверцу почти мгновенно.
— Идет, — сказала Сирокко. — Еще идеи?
— Я тут, Сирокко, подумал про передачу эстафеты, — сказал Конел.
— А что такое?
— Ну, можно проверить, не прибудет ли второй на место передачи гораздо раньше первого. Что, если мы его собьем?
Все молча пытались продумать возможные последствия. Крису показалось, что идея неплохая.
— Нет, — наконец сказала Сирокко. — Пока, во всяком случае, нет. Во‑первых, я не верю, что они справятся только с одной передачей. Думаю, их будет четыре или пять. Так что надо проследить за первой, посмотреть, как она будет сделана, и приготовиться поймать Адама. Если же первый ангел пролетит полпути и только тогда появится смена, можно будет передумать.
— Не понимаю, — возразила Робин. — Если мы собьем смену, этот первый устанет и ему придется сесть. Тогда мы его возьмем. Проще простого.
Сирокко кивнула:
— Да, звучит логично. Но можно побиться об заклад, что Гея об этом подумала и нашла какую‑то уловку. Что это за уловка, можно будет узнать при первой передаче.
Крис согласился, хотя ожидание казалось пыткой.
— Предлагаю еще вот что обсудить, — начал Конел. — Не попытаться ли нам все‑таки его отобрать? Может, мне удастся подобраться поближе... ну, деталей я пока не разработал.
— Не думаю, Конел, — сказала Сирокко. — Мы должны держаться первого приоритета — то есть ничем его не тревожить.
— Тогда я вот что скажу, — возразил Конел. — Почему Адаму безопаснее лететь в лапах этой твари, чем падать вниз, когда Крис и Робин будут готовы его поймать? И почему ты думаешь, что с ним будет все в порядке, если эти выродки доставят его Гее?
Крис сглотнул комок в горле. Он удерживал эти мысли где‑то на задворках сознания, но они постоянно стремились оттуда вырваться. Теперь же они заворошились с такой силой, что он едва не закричал.
Вид у Сирокко стал очень усталый.
— Я думаю, у Геи он будет в полной безопасности, — мрачно проговорила она. — По крайней мере в физическом плане. Уверена, он ей нужен живым. — Она помрачнела. — Это точно. Сейчас я это проверю.
Она стукнула кулаком по развалившейся во сне фигурке Стукачка. Тот завизжал и вскочил на лапки.
— Только без спичек, только без спичек! — Вид у него был предельно обалделый. — Ох, голова моя, голова! — Стукачок скорчился на приборной доске, упершись в нее подбородком, и накрыл голову лапками. Сирокко одну за другой оторвала обе лапки от головы твари.
— Успокойся, Стукачок, — сказала она. — Ответишь на несколько вопросов, и я тебя больше не трону. Даже дам еще три капли.
Один глаз твари вылез наружу на тоненьком стебельке.
— Так ты не сделаешь бо‑бо малышу Стукачочку? — захныкал он.
— Не‑а.
— И дашь выпить‑закусить?
Сирокко достала фляжку и капнула из пипетки в пасть демону.
— Теперь ответишь на вопросы?
— Валяй, если готова, кошечка.
— Мы нашли ребенка, которого искали.
— Вот и чудно, вот и хорошо. Нашли, а толку мало, ага?
— Ага. Он направляется к Гее, верно? Стукачок кивнул:
— Гея любит мелкого засерю. Гея будет к нему ох как добра. Почетный пленник. Ни в чем не будет отказу мелкому старине Адаму. Вонючие жрецы много недель носами землю рыли, пока не пришло известие, что мелкий ублюдок уже в пути.
— Не понимаю, как... — начала было Робин, но Сирокко жестом приказала ей молчать. Она нагнулась пониже, и Крис едва расслышал шепот.
— Когда он не настороже, можно узнать очень многое. — Казалось, Стукачок снова погрузился в сон. Сирокко помахала пипеткой, и морда демона тоже стала ходить вправо‑влево.
— Еще, Стукачок. Крошечный демон захныкал:
— Еще, еще, еще, всю дорогу еще... что им от меня нужно? Почему меня не оставят в покое? Вечно достают, ни минуты покоя... а я тебе скажу — я не виноват! Меня просто подставили! Я ни о чем таком не просил, я...
— Скажи, Стукачок, куда я должна послать Оскара?
— Мой агент обо всем позаботится, — ответил он, мгновенно очухиваясь.
— Вонючие жрецы много недель носами землю рыли... — отважилась Сирокко.
— ...много недель! Кто первый его найдет, говорит Гея, станет новым Магом. Или Феей. Феей, Феей, чудесной, замечательной Феей!
— А ребенок?
— Он станет Царем. Царем колеса! Можешь поверить, Гея славно позаботится о мелком недоноске! Только самое лучшее.
— Она не хочет его смерти?
— Ни Боже мой! Не повредить ни единого волоска на его мелкой башке, говорит Гея, или лучше сразу откинуть копыта! Иначе она целый год будет отрезать от тебя по кусочку, а умереть не даст! У нее для засери уже готов дворец — весь из золота, самоцветов там всяких и чистой платины. А по всему дворцу уже носятся взмыленные кормилицы, лакеи рвут и мечут, готовясь расчесывать жидкую волосню, мыть пипку и маслить пятки.
— А зачем ей все это нужно? — поинтересовалась Робин.
Стукачок икнул и обратил на Робин один мутный глаз. Он оглядел ее с головы до ног, а потом один уголок его пасти пополз вверх.
— Сиськи славненькие, губки сладенькие. А хочешь глянуть, где у меня татуировочка?
Сирокко щелкнула его по морде. Стукачок рыгнул.
— Как там змейка? Хвост я вижу, а где голова? Сирокко еще раз его щелкнула. Стукачок заморгал, покачал головой и запел:
— Змейка‑змейка, в дурдоме ты иль где? Хвост наружу виснет, а голова в...
На сей раз его щелкнула Робин — причем от души.
— Вот те на! — разбушевался Стукачок, злобно расхаживая по приборной доске. — От тебя, крыса, я еще готов всякие гадости терпеть! От тебя — но не от нее! Все, абзац — больше ни слова не скажу. Мой рот на замке!
Сирокко ухватила демона и просунула ему в глотку спичку. Из пасти остался торчать только маленький кусочек спичинки и головка. Глаза Стукачка полезли на лоб, когда Сирокко развернула его вниз головой и чиркнула спичечной головкой о приборную доску. Затем она вернула его в нормальное положение, крепко прижимая лапки к бокам. Все смотрели, как сгорает спичка.
— Думаю, эта спичка до самого твоего хвоста прогорит, — спокойно сказала Сирокко. — Что меня интересует, так это — всем ли нам удастся это увидеть. Тебе не кажется, что ты будешь сиять как фонарь? Что‑что? Говори немного громче, а то я тебя не слышу. — Она подождала, пока Стукачок тщетно пытался высвободиться. — Извини, Стукачишка, ни слова не разобрать. Что‑что? А, ну конечно. — Облизнув пальцы, она притушила спичечную головку, которая тут же с шипением погасла. Когда Сирокко вытащила из Стукачка спичку, тот, захныкав, распростерся на приборной доске.
— Твоя беда в том, — выговорил наконец он, — что ты шуток не понимаешь. Ну и сволочь же ты, Сирокко Джонс.
— Принимаю это как профессиональный комплимент. Между тем она задала тебе вопрос. И ты будешь обращаться к ней «мисс Робин», с подобающим уважением, а свои грязные мыслишки оставишь при себе.
— Ладно‑ладно. — Он поднял на Робин усталый глаз. — Не будете ли вы так любезны, мисс Робин, повторить ваш вопрос?
— Я просто спросила, зачем Гее все это нужно? Чего ради она пустилась во все тяжкие с похищением Адама?
— Ничего странного, мисс Робин. Понимаете, что бы ни случилось, Гея все равно выиграет. Если она получит щенка, а Сирокко не явится — что ж, тоже неплохо. Но Гея прикидывает, что если она получит щенка, тогда Сирокко явится непременно. — Повернув голову, Стукачок хитро глянул на Сирокко. — И Сирокко тоже знает, почему ей придется прийти.
Сирокко схватила его и сунула обратно в банку. Крис слышал, как Стукачок выкрикивает свои возражения — в основном насчет обещанного спирта, — пока Сирокко плотно завинчивала крышку. Какое‑то время все молчали. Выражение на лице Сирокко исключало праздные разговоры. Наконец она немного успокоилась — взглянула на Робин, затем на Криса.
— Вы, наверное, хотите знать, о чем он болтал. Не уверена, следует ли мне об этом трепаться, но я скажу. В любом случае я отправлюсь за Адамом. Если Гея его получит, я не угомонюсь, пока его не отобью.
— Не понимаю, о чем ты, — призналась Робин, — но ничего другого я и не ожидала.
— А я понимаю о чем, — сказал Крис, — но тоже ничего другого и не ожидал.
— Спасибо. Вам обоим. Пойми, Робин, у меня есть причина, помимо долга дружбы, сделать все, чтобы Адам не попал в лапы Геи. А если уж он туда попадет, мне позарез надо будет вырвать его оттуда. — Тут она набрала какой‑то код на клавиатуре. — Рокки, сколько яиц ты нашел в той комнате?
— Пятнадцать, Капитан, — донеслось из рации. Сирокко повернулась к Крису.
— Так и было?
— Нет. Уверен, в той комнате у меня на полке было шестнадцать. Полка была заполнена.
— Конел, — сказала Сирокко. — Что ты можешь сказать про полку с титанидскими яйцами, которыми играл Адам?
— Стандартная сувенирная полка, Капитан. Два ряда — восемь штук сверху и восемь снизу. Заполнена целиком. — Сирокко снова набрала код на клавиатуре.
— Рокки, похоже...
— Я нашел полку, Капитан, — сказал Рокки. — На ней умещаются шестнадцать. Я искал прилежно, как ты и приказывала.
— Рокки, так помоги мне, если ты...
— Капитан, позволь мне тебя перебить, прежде чем ты скажешь что‑то для меня оскорбительное. Я не стал дожидаться того, пока будут найдены все, чтобы их уничтожить. Выражаясь точнее, я разрубил их на половинки — так, чтобы ты по возвращении смогла все их пересчитать. Просто я предвидел неприятную ситуацию, которая, похоже, уже возникла. Итак, я по‑прежнему могу найти недостающее яйцо. Или его мог держать в руке Адам, когда его забирали. Но если яйцо не будет найдено, то это будет преступлением, если я в ближайшее время окажусь беременным, тебе не кажется?
— Извини, Рокки, — сказала Сирокко. — Но дело в том, что я знаю, в какие бездны может погрузиться отчаянная титанида, чтобы...
— Капитан, никаких обид.
— Господи. — В голосе Конела звучал благоговейный страх. — Капитан, я этого не предвидел.
— О чем вы толкуете? — спросила Робин.
— Речь об Адаме, — ответила Сирокко. — Внезапно он стал для всех нас важен не только сам по себе.
— Он способен оплодотворять титанидские яйца, — объяснил Робин Крис. — Те, которые он грыз, сделались прозрачными — они активировались.
— Да, — подтвердила Сирокко. — Он может делать то, что уже почти столетие могла делать только я. Так что мы просто обязаны его вернуть. Мы не можем позволить Гее его заполучить, потому что, когда он окажется у нее, все титаниды станут ее рабами. А если мы сможем сохранить ему свободу... — Она подняла взгляд, взглянула через ветровое стекло в пустоту и, похоже, сама удивилась. — ... тогда я смогу умереть.

— Тихо, спокойно, — увещевал Конел. — Она ведь совсем не в том смысле.
— Да какой тут, к черту, еще может быть смысл? — потребовала ответа Искра.
— Она же не сказала, что собирается покончить с собой, верно? — Он дал ей несколько мгновений подумать. Правда заключалась в том, что слова Сирокко поразили и его, но Конел вскоре сумел понять лежащий за ними смысл.
— Так что же она хотела этим сказать? Объясни.
— Вначале ты должна понять, что с ней сделала Гея, — начал Конел. — Это было давным‑давно — еще когда Сирокко и другие члены первоначальной команды только сюда добрались. Гея предложила ей должность Феи. Должность Сирокко приняла. Часть сделки между ними — и Гея об этом не упомянула — составляло то, что, по требованию Сирокко, раса титанид подверглась изменению. Гея изъяла встроенную в них ненависть к ангелам и остановила войну, которая к тому времени продолжалась уже давно. Она также изменила их таким образом, что... слушай, ты вообще‑то представляешь себе, как размножаются титаниды?
— Очень смутно.
— Ладно. Вначале происходит переднее совокупление. Самка производит на свет полуоплодотворенное яйцо. Ты видела несколько таких яиц в комнате Адама. Затем их следует имплантировать в заднее влагалище и дооплодотворить задним пенисом.
Губы Искры вытянулись в струнку, но она кивнула.
— Стадия, которую я опустил, подразумевает роль Феи. Яйцо никогда не будет оплодотворено полностью, если его не активирует слюна Сирокко. Так запланировала Гея. Обычно устраивались большие фестивали, где Сирокко приходилось выбирать, кому можно будет иметь ребенка, а кому нет. Контроль за рождаемостью. Сирокко так устала быть для титанид богиней, что сделалась алкоголичкой. Но она не смогла от этого избавиться — даже теперь, когда агенты Геи следуют за ней по пятам.
Конел заметил в глазах Искры сострадание, и это его тронуло.
— Должно быть, ей очень тяжело, — сказала Искра.
— Тяжелее некуда. Гея никогда даже не намекала, что Сирокко может быть отпущена с крючка. Я говорю о том, что если Сирокко умрет, то умрут и все титаниды. Таким образом, ее личное выживание стало на первое место. Это означает, что ей приходится идти на такие поступки, которые чести не приносят. Как в случае со мной, когда ей пришлось... — Конел вовремя остановился и сглотнул горький комок. Кое‑чего Искре знать не полагалось.
— За последние семь лет я знаю два случая, когда ей приходилось ставить своего титанидского друга в рискованную ситуацию. Когда она точно знала, что он погибнет. Но она шла на это, ибо ставить под угрозу собственную жизнь не могла. Однажды... я знаю — она даже думает, что предала его. Однажды, ради собственного выживания, ей, быть может, понадобится предать меня. Я знаю об этом и к этому готов. Так жить чертовски непросто. Ты становишься последней выжившей, но гордиться этим не можешь, ибо знаешь, как далеко тебе придется зайти. Чести тут места почти нет. И Сирокко посмеивается над честью, но я знаю, что на самом деле честь для нее важна. Не в том смысле, в каком честь понимает кто‑то еще, а в том, как ее понимает она сама.
Искра смотрела на Конела совсем другими глазами. Ему даже стало неудобно. Все, что он сказал, далось ему очень нелегко. Долго и мучительно он до всего этого доходил.
— Я, собственно, вот к чему веду, — робко продолжил Конел. — Сирокко была бы рада, если бы нажим ослаб. Она хотела бы снова вернуться к тем временам, когда заботиться ей приходилось только о себе самой. Она по‑прежнему будет бороться за выживание, по‑прежнему будет готова на убийства, но ее смерть станет... только ее смертью. То есть — как бывает у всех прочих. У нас с тобой, например. Понимаешь?
— Да, — сказала Искра, все еще не сводя с Конела странного взгляда. — Я понимаю.

ЭПИЗОД XVI

Робинсмотрела в бинокль, как проходит первая передача. Руку она держала на задвижке, в любую секунду готовая прыгнуть. Второй ангел уже полчаса был у них на экранах, пробиваясь наверх из тьмы Крона. Последние несколько минут экипаж видел его уже и без экрана, но затем ангела поглотила более глубокая тьма наверху.
Робин едва могла различить две фигуры даже при максимальном увеличении и потому внимательно слушала, как Конел описывает происходящее.
— Второй ангел метрах в пятидесяти позади. Теперь подлетает... все ближе. Первый поворачивается. Вот он передает ребенка... ага, второй уже его взял. Держит он его так же, как и первый. Адам проснулся. Он... мм... он плачет.
Робин с трудом проглотила слюну. Сзади послышалось какое‑то восклицание Криса, но оглядываться она не стала.
— Первый быстро отстает. Он... о Господи!
— Что? — рявкнула Сирокко. — Ну, докладывай!
— Он... мм... первый ангел просто разлетелся на части. То есть чертовски классно рванул. Мы только что пролетели сквозь его перья. Кости и смертезмеи падают... я их уже не вижу. Если вы в нужной точке, чтобы поймать ангела, вы наверняка вот‑вот сквозь него пролетите.
Все ждали. Робин смотрела, как растет диффузное облако, что прежде было ангелом. Вскоре она уже смогла опустить бинокль и наблюдать невооруженным глазом. Послышался стук, будто ударил град. Обмякшая смертезмея на мгновение обвилась вокруг левого крыла, затем ее унесло прочь.
— Вот, значит, в чем фокус, — заметила Сирокко. — Эти ангелы вообще не собираются садиться. Если мы собьем следующую смену, несущий Адама просто будет лететь, пока не подохнет.
— Для начала, он и так неживой... — начал Крис.
— Не цепляйся к словам, Крис. И не валяй дурака. Зомби так же жив, как и мы с тобой. Это групповой организм, улейный интеллект, что захватывает труп и живет в нем. Смертезмеи понемногу едят мертвечину, ну и еще всякую дрянь. Ничего сверхъестественного тут нет.
— А ты не думаешь, что этот... просто решил умереть? То есть... ведь все смертезмеи разом откинулись. Разве такое возможно?
Робин видела, что Сирокко обдумывает ответ.
— Ты не понимаешь самой сути зомби. Во‑первых, у них нет инстинкта самосохранения — ни личного, ни общественного. Они не чувствуют боли. Я слабо верю, что они разумны, но приказу они следовать могут. Тот, кто управляет этой братией, скорее всего дал им общую директиву — а именно доставить ребенка живым и невредимым. Кроме того, они получили представление о некой особой тактике. Вот они ее и выполняют.
— Мне все это дело кажется тщательно просчитанным, — заметила Робин.
Сирокко кивнула:
— Пожалуй, она права. Кто бы все это ни спланировал — Лютер, Бригем, Мерибейкер, Мун, любая сволочь, — они четко прикинули, сколько может пролететь смертеангел, пока не сойдет на нет. Этот, вероятно, мог бы пролететь еще пару километров, но до земли он бы уже не добрался. Так что, когда его миссия кончилась, он загнулся. О чем это говорит? А о том, что, если мы собьем следующую смену, Адам будет падать к Крону, а вы двое будете изо всех сил стараться его изловить.
Крис откашлялся, и Сирокко на него взглянула.
— По‑моему, сейчас самое время этим заняться.
— Я согласен, — сказал Конел.
— Скажи, Сирокко, — продолжил Крис, — как по‑твоему, каковы шансы? Если Адам начнет падать, успеем мы с Робин его поймать?
Сирокко покачала головой:
— Что я могу сказать, Крис? Я уже часами об этом думаю. Слишком много разных факторов. Если честно, то думаю, ваши шансы очень велики. Вас двое, и каждый успеет сделать пару попыток. Если не запаникуете, если научитесь управлять своим падением... тогда наверняка его поймаете. Робин говорит, у нее уже был опыт, так что, быть может, ей и повезет. Я бы оценила шансы в девяносто пять процентов.
— Цифра может быть еще выше, — вмешалась Искра. — Я должна это сделать.
— Ты не можешь быть сразу и там и тут, — ответила Сирокко. — Мое решение именно на этом и основывается. — Она повернулась к Крису. — Я скажу так. Ваши шансы поймать его превосходны. Если биться об заклад, я бы сказала — идет. Но остаются пять процентов возможности провала.
— Знаю‑знаю. — Крис опустил лицо на ладони и долго‑долго молчал. Когда он поднял голову, глаза его покраснели. — Так что же делать, Капитан?
Сирокко откинулась на спинку сиденья и закрыла глаза.
— Пойми, Крис... я не могу принять этого решения. Не могу понять, хочу я его вернуть просто потому, что он человеческое дитя, или потому, что он — мое личное избавление. Я чувствую себя профессионалом, которого призывают, когда ребенок похищен. Я могу дать пару‑другую советов насчет того, что может случиться, но решения о мерах остаются за родителями. — Она перевела взгляд с Криса на Робин и обратно. — Я буду выполнять то, что решите вы оба.
— А все‑таки — чего бы тебе хотелось? — спросила Робин.
— Мне? Мне хотелось бы выкрасть его прямо сейчас. Страшно бы хотелось. Но ведь вы знаете мои скрытые мотивы.
— Так или иначе, — вступил в разговор Конел, — я согласен с Сирокко. Не хочу, чтобы он попал в лапы к Гее.
— Не согласна, — сказала Искра. — Извини", мама. Риск слишком велик — даже если бы за ним прыгнула я. Я на девяносто девять процентов уверена, что успела бы его поймать. Но один процент риска — слишком много.
— Скажи про Гею, — попросил Крис.
— Про Гею? — Сирокко нахмурилась. — Можешь мне не поверить, но здесь у меня под ногами почва тверже. Стукачок сказал чистую правду. Гея Адама и пальцем не тронет. Если она его получит, можно считать, что физически он в полной безопасности. С ним будут прекрасно обращаться.
— Меня тревожит психологический урон, — заметил Крис.
— Страшно не хочется этого говорить, Крис, но нам остается только выбрать ту травму, которую ему предстоит перенести. Или падение, или пятнадцатиметровая бабища в качестве любящей бабули.
— Ему будет причинен вред. Она наложит на него свои лапы.
— Таков, конечно, ее план. Но не стоит ее недооценивать. Да, она вырастит его так, чтобы он ее любил. Но это как раз и подразумевает хорошее обращение.
Опять наступила долгая тишина, и под конец Крис вздохнул.
— Наверное, никогда мне не приходилось принимать более жесткое решение. Я считаю, мы должны попытаться забрать его сейчас.
— Согласна, — тихо сказала Робин. Она потянулась к заднему сиденью и взяла Криса за руку.
— Идет, — сказала Сирокко. — Мы уже пол‑Крона пролетели. Примерно через оборот появится тот свет, который нам нужен, чтобы все провернуть. Предлагаю делать еще предложения.

В обоих самолетах долго царило молчание, пока они летели сквозь серебристую ночь Крона. Сотня всякой всячины могла расстроить их планы, и все это знали.
В одну из минут бесконечного оборота Рокки позвонил из «Смокинг‑клуба». Для Сирокко подлинным облегчением стало найти еще хоть какую‑то заботу.
— Капитан, — сказал Рокки. — Я нашел шестнадцатое яйцо. Оно выкатилось из комнаты и прокатилось полпути по коридору. Теперь оно уничтожено.
— Порядок, Рокки.
— Есть еще информация. Я пока ее придерживал, не желая отвлекать тебя от главного.
— Пожалуй, теперь самое время ее сообщить.
— Хорошо. Валья, направляясь в Беллинзону, обнаружила двенадцать мертвых зомби. На вершине холма, километрах в полутора отсюда. Никаких следов борьбы.
— Этот холм с подветренной стороны к Клубу?
— Да, именно так. Полагаю, их убило приворотное зелье Искры.
— Похоже на правду.
— Валья считает, что на том холме побывали два жреца. По ее мнению, это Лютер и Кали. С уверенностью не скажешь — запах слишком стар. Кроме того, там оказался мертвый человеческий ребенок. Мальчик, лет от пяти до пятнадцати. Я поправил его тело, но точнее определить его возраст, пожалуй, и ты бы не смогла.
— Он не стал зомби?
— Нет. И пожалуй, уже не станет.
— Может и не станет, но рисковать не будем. Сожги его, пожалуйста. Что еще?
— Валья недавно со мной разговаривала. Она просила, если я с тобой свяжусь и если у тебя будет время, чтобы ты с ней переговорила.
— Ажур, уже делается. — Сирокко переключила каналы. — Змей, слышишь меня?
— Слышу тебя, Капитан.
— Где ты сейчас, друг мой?
— Почти в центре Япета, Сирокко. — Всем было слышно, как Змей тяжело дышит.
— Ты взял чертовски славный темп, Змей, но боюсь — все понапрасну. Мы уже пролетели почти весь Крон и уверены, что тварь держит путь к Гипериону. Сомневаюсь, что тебе следует продолжать в том же духе.
— Я предпочел бы продолжать, пока для меня не найдется что‑либо более достойное. Но очень скоро мне придется остановиться поесть и передохнуть.
— Не перенапрягайся. Не думаю, что ты в любом случае сможешь чего‑то добиться.
— Тогда я буду продолжать, пока вы не повернете назад.
— Хорошо. — Сирокко опять набрала новый код. — Валья, ты где?
— В предместьях Беллинзоны, Сирокко, — отозвалась Валья.
— Что ты хотела выяснить?
— Ты приказала мне изловить живых зомби, — сказала титанида. — Я взяла с собой на дело Менестреля, Мбиру, Клавесина, Систрум и Лирикона. Мне сказали, что недавно тут был Лютер, однако ни про какую другую банду зомби в округе ничего не известно. Мы можем искать отбившихся, но наш нюх подсказывает, что их тут нет. Граждане этого милого городка стали достаточно осторожны — тем более что несколько новых зомби недавно удрали с их кладбищ. Я вот что хотела выяснить, Капитан. Должны ли требуемые зомби уже быть мертвы?
Сирокко немного подумала.
— Да, Валья, ты безжалостна и практична.
— Капитан, для меня они делятся на тех, которые уже были казнены за их преступления, и на тех, которых по недосмотру казнь обошла стороной. Так чего ради им шляться по округе? Хочешь, я разъясню им их права и организую справедливый судебный процесс?
— Следуй той стезей, какую считаешь истинной, — пропела Сирокко.

Отключив рацию, Валья сунула ее в сумку. Потом пропела несколько нот своим спутникам, и все затрусили по широкой пристани, что лежала вдоль Большого канала. Когда приблизились к поперечному протоку, известному как Трясина Уныния, то остановились и огляделись. Именно здесь совершалась большая часть процветающих в Беллинзоне сделок по работорговле.
Вскоре по бульвару Эдварда Теллера потащился караван. Караван этот составляли двадцать рабов в железных кандалах: шестнадцать женщин и четверо мужчин, многие из них совсем еще дети. Рабов охраняла десятка мускулистых мужчин в грубом защитном облачении, а возглавлял процессию собственно рабовладелец, которого несла в паланкине пара однояйцевых близнецов. Паланкин казался подозрительной роскошью в низкой гравитации Геи, но никакого отношения к практичности не имел и был чистой воды показухой. Контингент охранников, с другой стороны, мог оказаться жидковат, даже напади на караван человеческие бандиты. Рабовладелец, впрочем, больше рассчитывал на незримое присутствие мафии, которой он был предан душой и телом.
Титаниды расположились вдоль края пирса. Охранники нервно на них поглядывали. Рабовладелец — тоже.
— Что, на продажу? — поинтересовалась у него Валья.
Мужчина явно удивился вопросу. Всем было известно, что титаниды никогда не покупают рабов. Но благоразумие и правила ведения дел предписывали держаться от них подальше, никогда не наносить оскорблений — или, по крайней мере, относиться к ним как к опасным животным, каковыми они, собственно, и являлись. Так что рабовладелец встал и отвесил Валье небрежный поклон. Английский его оставлял желать лучшего, но понять было можно.
— Все на продажу, конечно. А вы на рынок?
— Выходит, так, — ответила Валья. Потом взяла рабовладельца за горло и сжала. Давным‑давно, подумала она, у этого человека была мать. Он был ее усладой, прелестным мальчуганом. Услышав, как ломается позвоночник, титанида ощутила секундное сожаление. «Интересно, как так получилось? — подумала она. — Как он таким стал?»
На другую надгробную речь рабовладелец уже рассчитывать не мог.
Когда Валья подняла глаза, десять охранников были уже мертвы. Все вышло так мгновенно, что многие на людном бульваре только теперь начали понимать, что же, собственно, произошло. В одно мгновение по бульвару двигался охраняемый караван рабов, а в следующее уже остались одни рабы, а трупы охранников титаниды укладывали в аккуратный ряд. Некоторые поспешили прочь. Другие, видя, что никаких агрессивных шагов титаниды больше не предпринимают, стали опасливо наблюдать. Затем все отправились по своим делам. Никто не кричал. Никто не рыдал.
Раздев трупы, титаниды свалили оружие и одежду в одну кучу, затем сняли с рабов кандалы. Некоторое время ушло на то, чтобы убедить несчастных — да‑да, они действительно свободны. Валья и ее отряд отгоняли падальщиков ровно столько, сколько потребовалось, чтобы освобожденные рабы забрали свою долю добра. Клавесин вызвался сопровождать тех женщин, которые пожелали отправиться в Феминистский квартал.
— Не пройдет и десяти оборотов, как многих из них опять обратят в рабы, — пропел Менестрель.
— Конечно, — пропела Валья. — Однако я пришла сюда не затем, чтобы очищать этот мир от скверны. Только малую его часть, да и то ненадолго. — Сунув руку в сумку, она достала оттуда рацию.
— Рокки, слышишь меня? — спросила она по‑английски.
Титанидская песнь часто искажалась, проходя по нелепой человеческой аппаратуре.
— Слышу, Валья.
— К тебе идут четыре титаниды. Они построят клетки для этих существ. У нас на руках одиннадцать штук. Сирокко давала тебе инструкции по их размещению?
— Давала. Пока мы не выясним, по‑прежнему ли зелье Искры действенно в доме, надо держать их на расстоянии. Место я подобрал.
— Скоро увидимся.
Выбраться из города проблемы не составляло.
Остановившись у кладбища, Валья набрала в кожаную сумку несколько бушелей почвы. Возможно, этого и не требовалось — большинство несожженных трупов в конце концов становились зомби — однако бесспорным оставался тот факт, что почва Беллинзоны была особенно богата спорами смертезмей.
До Клуба добрались быстро. Оказавшись там, титаниды разложили трупы на земле — спина к спине, живот к животу — и посыпали их почвой. Когда зомби начали вяло шевелиться, их быстро поместили в только что отстроенные клетки.
Закончив работу, Валья почувствовала удовлетворение. Она смотрела, как лишенные ориентировки монстры, шаркают взад и вперед, ударяясь о стенки клеток.
Интересно будет выяснить, что же их убило.

ЭПИЗОД XVII

Не нравится мне все это, — уже в третий раз повторил Конел.
— Я не могу управлять самолетом, — отозвалась Искра.
Пристегнув страховку к своему снаряжению, она взглянула на Конела.
— А мне все равно не нравится, — проворчал он. — Не знаю, понимаешь ли ты, какая опасность грозит Адаму.
— Считаю, я это заслужила, — ответила Искра, отчаянно стараясь сохранять выдержку. — Но я пробую играть по твоим правилам. И отправлюсь туда спасти мою маленькую сестренку.
Конел долго на нее смотрел, потом кивнул.
— Следи за теми лапами, — предупредил он. — Христа ради, не дай этой твари тебя поранить.
— Не волнуйся, не дам — только не Христа ради. — Открыв дверцу, она поставила на место задвижку и вышла на крыло. Аккуратно, повернувшись так, чтобы Конел этого не увидел, Искра отсоединила страховку и зацепила ее за тканевую петельку у себя на рубашке. Если смертеангел уронит ее бра... ее сестренку, Искра прыгнет за ним. Тьфу, за ней.
Великая Матерь, услыши дщерь твою и ниспошли ей удачу.
Посмотрев вниз, Искра с удовлетворением отметила, что чувствует лишь некоторое волнение, но никак не страх. Заботу ее составляло не падение вообще, а падение в неподходящий момент.
Искра держалась, пока Конел подводил самолет поближе. Вот она уже почти достает рукой до смертеангела. Тогда девушка покрепче взялась за нож. Но тут смертеангел повернул к ней свое лицо, — точнее, череп — опустил одно крыло и нырнул прямиком к земле.
Искра слышала, как Конел что‑то орет в рацию. Прижав лицо к кабине, она тоже кое‑что проорала:
— За ним! За ним, мать твою! Следуй вниз! Дай мне только подобраться поближе! Христолюбец сраный! Дай я голыми руками порву эту псалмопевскую залупу!
Услышав такие речи, Конел сделал, как было сказано, — но не так быстро, как хотелось Искре. Однако ей все равно пришлось держаться обеими руками. «Инерция, — сказала она себе. — Кажется, что я легче, но масса‑то та же самая».
Конел пустил самолет носом вниз, постоянно сбавляя ход. Но самолет все равно набирал скорость. Вот они снова сблизились со смертеангелом...
...а тот отвернул в сторону, пренебрежительно крутя своим жалким хвостовым оперением. Конел резко набрал высоту, тормознул, взял влево...
...и Искра вдруг поняла, что висит буквально на одних ногтях. Ноги ее стремительно соскальзывали с прозрачной поверхности крыла.
Конел выполнил замысловатый и резкий поворот, отчего Искра на мгновение оказалась в невесомости. Она снова постаралась упереться ботинками, почувствовала, как возвращается вес. А потом подняла глаза и поняла, что они вот‑вот врежутся в ангела.
На сей раз, когда Конел закончил свои бешеные маневры, Искра держалась только одной рукой. Тогда Конел выровнял самолет, снова сбросил газ — и Искра, тяжело дыша, забралась обратно.
— Хорошего мало, — резюмировал Конел. — Я чуть было в него не впилился.
— Знаю, — отозвалась Искра, снова усаживаясь на сиденье.
Конел держал в руке свободный конец страховки, и вид у него был вполне зверский. Но только он собрался кое‑что по этому поводу сказать, как из рации донесся голос Сирокко.
— Эй, Конел, он все еще падает. Какого черта ты не выровняешься и не присоединишься к нам?
Развернувшись, Конел засек самолет Сирокко, следующий за ангелом, который опускался уже не так стремительно. И последовал за ними.
Смертеангел опускался долго. А когда, наконец, выровнялся, оказался на высоте в один километр.
— Н‑да, — с сомнением заметила Сирокко, — попытка того стоила. Если б не попытались, вечно б себе пеняли.
— Так что теперь? Финиш? — спросила Робин.
— Очень может быть, — отозвалась Сирокко. — Знаете что, мои дорогие, теперь эта тварь уменьшила наши шансы поймать Адама раз в десять.
— Еще покруче, — буркнула Искра.
— Согласна, покруче. И мало того — если этот гад и впрямь уронит Адама, виноваты в этом будем только мы. Ведь это мы так его опустили.
— Все равно попытаться стоило, — возразил Крис. Сирокко задумчиво кивнула:
— Знаете, ребята, а ведь мы только что получили сообщение. Гея не повредит Адаму. Но она запросто позволит нам его убить, если мы сделаемся слишком назойливыми. Так что давайте‑ка подадим назад, скажем на километр, и будем надеяться, что этот сукин сын снова поднимется чуть повыше.
Так они и сделали. Вскоре смертеангел поднялся до двух километров и снова лег на ровный курс. Затем из ярко‑желтых песков Мнемосины поднялся следующий и забрал Адама. Все смотрели, как второй распадается в точности как первый, а третий без устали летит дальше.

— Сирокко, у меня назревают проблемы с топливом, — сообщил Конел.
Сирокко смотрела, как данные из его компьютера заполняют ее экран. Затем она откинулась на спинку сиденья и хорошенько все обдумала. Трижды прокрутив в голове все варианты, она наконец удостоверилась, что выбрала правильный.
— Думаю дать тебе немного топлива прямо сейчас, — сказала она Конелу. — Оставлю себе ровно столько, чтобы достичь базы у северной стены. «Четверку» я оставлю там, а вернусь кое на чем покрупнее и похитрее.
— Понял тебя.
Так что Конел опустился до уровня, который поддерживала Сирокко, зашел снизу, затем поставил свой самолет на автопилот и выбрался наружу, чтобы поймать топливный рукав, свисающий с капитанской машины. Прикрутив его, Конел стал смотреть, как горючее наполняет его бак.
— Оставайся снизу и позади, как мы решили, — велела Сирокко Конелу. — Я скоро.
— Не беспокойся, Капитан, — услышала она его ответ. Тогда, качнув крыльями, Сирокко направилась к северу.
Что произошло дальше, казалось не менее удивительным, чем превращение комара в ястреба.
Аэропланы представляют собой набор компромиссов. Конструкторам приходится решать, какая характеристика самая важная, — и работать над нею, заранее зная, что прочие параметры из‑за этого пострадают. Медленный самолет с высоким потолком полета, к примеру, нуждается в значительной поверхности крыла, чтобы обеспечить подъем в разреженной атмосфере. Очень быстрый самолет в больших крыльях не нуждается, зато должен выдерживать атмосферный разогрев. В каждом отдельном случае существует также проблема структурной прочности. Самые быстрые самолеты обычно имеют малый радиус действия из‑за непомерного расхода топлива.
«Стрекозы» были пока что лучшей попыткой земных конструкторов создать самолет, который годился бы для всего. Разрабатывали их, естественно, для земных условий. Окружающая среда Геи, разумеется, существенно отличалась от земной, но почти все различия работали в пользу «стрекоз».
Их двигатели были небольшие, легкие и обладали почти стопроцентной эффективностью использования топлива.
Их корпуса были прочные, опять‑таки легкие, жаростойкие, а также обладали способностью менять свою геометрию прямо в полете.
На Земле «стрекоза» глушилась при десяти километрах в час. На ободе же Геи, где атмосферное давление составляло две атмосферы, «стрекоза» могла оставаться в воздухе чуть ли не на скорости пешехода. На Земле ее потолок составлял семьдесят тысяч футов; в Гее же эта способность теряла свой смысл, ибо даже в ступице давление составляло одну атмосферу. «Стрекозы» были приспособлены к высшему пилотажу, могли выполнять такие виражи, которых земной пилот не способен был выдержать без временной слепоты. Короче, ультралегкие, элементарные в управлении, высокомощные, почти не требующие обслуживания, топливосберегающие, высотные, большого радиуса действия...
... и сверхзвуковые.
Сирокко уже несколько раз преодолевала в Гее звуке вой барьер, хотя особого смысла в этом не возникало. У обода скорость звука составляла от тринадцати до четырнадцати сотен километров в час, в зависимости от температуры воздуха. На такой скорости самый длинный полет длился примерно час с четвертью.
Когда Сирокко дала газу в сторону Южной Мнемосины, она была километрах в двухстах от места назначения. Двигатели взревели, крылья сложились позади, втянулись в фюзеляж, а сам фюзеляж сжался в среднее части. Через три минуты машина уже делала тысячу километров в час. А еще несколько минут спустя ужо пора было начинать торможение.
Местом ее назначения была пещера примерно в миле вверх по крутому утесу северных нагорий.
Объявив войну бомбадулям, Сирокко купила оружия достаточно, чтобы вооружить средних размеров банановую республику. Дешево оружие не стоило, а доставка в Гею утроила цену, но для Сирокко это ровным счетом ничего не значило. На Земле у нее денег куры не клевали — а все потому, что жила она немыслимо долго. Деньги же были для Феи Титана всего лишь бумагой — или даже того меньше. Бумагой можно по крайней мере костер развести. Тем радостнее ей было, когда для такого барахла нашлось достойное применение.
На то, чтобы прикончить всех бомбадулей, много времени не ушло. Хватило бы одних «стрекоз», а Сирокко купила еще массу всякой всячины. И множество этой всячины еще ждало своего применения.
Сирокко позволяла мозгу самолета довести ее аж до последней сотни метров, а потом взяла управление в свои руки и ворвалась в пещеру, направляя реактивный выхлоп так, чтобы ввести самолет вертикально. Они быстро вышли из кабины, и Сирокко велела Крису и Робин забрать оттуда все личное снаряжение. Затем она выбрала другой самолет.
Пещера была не маленькая. И самолетов там стояло штук тридцать.
Сирокко выбрала «Богомола‑Пятьдесят». «Богомол» был того же поколения, что и «стрекоза», но его назначение заключалось преимущественно в транспортировке. Название машины происходило от того факта, что она могла перевозить пятьдесят человек и немного вооружения. Или — двадцать пять человек и массу вооружения. Или опять‑таки — десять человек и такую огневую мощь, которая позволяла сбить целую эскадрилью более старых самолетов или сровнять с землей небольшой город.
Считая Криса за двоих, Сирокко намеревалась взлететь вчетвером. Соответственно она спланировала и боевую часть. Все трое провели следующие полчаса, прикрепляя ракеты к крыльям, заряжая орудие и загружая бомбы. Лазерам же вообще никакой уход не требовался.

Тварь, что липла к вертикальной поверхности центрального троса Мнемосины, отличалась от бомбадуля в той же мере, в какой крокодил отличается от игуаны.
Построена она была по обводам «Боинга‑707». Крылья были отведены назад, и четыре прямоточных воздушно‑реактивных двигателя располагались именно на них.
Гея, что уже три мириоборота мечтала о подобном монстре, а потом, как обычно водилось, воплотила свою мечту в жизнь, назвала его, а также его братьев и сестер люфтмордерами. Название, написанное английским шрифтом, было вполне различимо на изящном фюзеляже, который радостно булькал полными баками керосина. Буквы названия были снежно‑белые, а все остальное — цвета подсохшей крови.
Люфтмордеров было немного. Десять — по всей Гее. Все они, подобно морским уточкам, свисали с тросов.
Пока что жизнь люфтмордера особо не радовала, но он был терпелив. Да, он до сих пор даже не опробовал своих крыльев. Но ничего — все еще впереди.
Развитым интеллектом люфтмордер не отличался, но было бы ошибкой назвать его глупцом. Просто мышление его несколько страдало односторонностью. Зато он был крайне изобретателен в преследовании своей цели. Уже три мириоборота он лип к тросу, питаясь стекающим оттуда керосином. Люфтмордер вполне мог липнуть там еще столько же и даже дольше, но надеялся, что не придется. Он чувствовал, как растет возбуждение Геи. Приказы непременно последуют.
Цепляясь в свою очередь к люфтмордеру, пререкаясь друг с другом среди холодных сосков, что рядами шли по днищам крыльев, висели десятки существ, именуемых ночниками и боковухами. Эти были совсем тупые — досада, но и необходимость. Ночники были покрупнее, боковухи — побыстрее. По крайней мере — в теории. У каждого ночника и боковухи возникала одна‑единственная возможность это выяснить, так как восстановлению они не подлежали. Каждый представлял собой органическое существо, построенное на основе скелета из твердого топлива. Мозги их несли в себе разрывные ядра. Ночники и боковухи видели в инфракрасной части спектра и любили все яркое подобно тому, как мотыльки любят огонь.
Люфтмордер не был бомбадулем, хотя родственная связь прослеживалась. Девять аэроморфов, что липли к тросу совсем рядом с ним, однако, вполне походили на бомбадулей — подобно тому, как борзая или доберман походят на чихуахуа.
Люфтмордер был бесспорным флюгельфюрером своей эскадрильи. Пользуясь своим инфракрасным зрением, он внимательно наблюдал, как пока что далеко внизу под ним валандались два самолета. Он увидел, как они на время сблизились, а затем крупный начал газовать намного быстрее и отвалил к северу. Бомбадули хотели тронуться с места, но люфтмордер решил потерпеть. Когда большой самолет отлетел совсем далеко, когда он приземлился там, где, как подсказывал люфтмордеру гейский инстинкт, должен был располагаться источник керосина, флюгельфюрер одну за другой отпустил пять своих мелких сошек и стал смотреть, как они падают к яркому песку.

ЭПИЗОД XVIII

Однажды тебе непременно нужно будет попристальней к нему присмотреться, — сказал Конел, заметив, как Искра разглядывает юго‑центральный трос Мнемосины. — Сомневаюсь, что ты когда‑то видела нечто подобное.
— Отсюда он такой тоненький, — отозвалась Искра. — Просто ниточка.
— Эта ниточка километров пять в толщину. И сплетена она из сотен жил. На таких тросах живут животные и растения, которые никогда не спускаются на землю.
— Мама говорила, что Сирокко Джонс однажды на такой взбиралась. — Искра запрокинула голову и нашла место, где трос крепится к сводчатой крыше Мнемосины. — Не понимаю, как она это проделала.
— Она проделала это вместе с Габи. И взбирались они не на такой. Эти идут вертикально вверх. А тот, по которому взбиралась Сирокко, шел под углом — вон как те, что впереди. Видишь, как они под наклоном уходят в спицу Океана? Отсюда вполне можно заглянуть прямо в спицу. Сирокко говорит, эти тросы держат Гею воедино.
— Почему здесь все такое мертвое?
— Из‑за песчаного червя. Своими зубами он запросто может подрыть гору Эверест.
— А ты не думаешь... — Ей пришлось помедлить и от души зевнуть. — ... ты не думаешь, что мы его увидим?
— Слушай, почему бы тебе не поспать?
— Все будет путем.
— Дудки. Тебе обязательно надо поспать. Если случится что‑то важное, я тебя разбужу. А если ничего не случится, тогда ты сможешь подменить меня на пару оборотов.
— А оборот — это сколько?
— Около часа.
— Хорошо. Я посплю. Спасибо. — Она чуть повернулась на сиденье.
— Как рука? Может, тебе перевязку сделать?
— Все в порядке. Я просто ударилась ею, пока болталась на крыле. — Искра одарила его сонной, дружелюбной улыбкой, затем, похоже, поймала себя на этом. Конел едва подавил усмешку; Искра определенно делала успехи. Ей пришлось забыть, что нужно строить из себя буку. Быть может, однажды она совсем об этом забудет? Быть может, счастье уже не за горами?
Закрыв глаза, Искра погрузилась в сон — буквально за десять секунд. Конел ей позавидовал. У него обычно уходило не меньше минуты.
Чувствуя за собой некоторую вину, он изучал лицо Искры, пока она спала. Со спокойным лицом она казалась даже моложе своих восемнадцати.
У Искры все еще было лицо маленькой девочки — пухлые щечки и торчащая верхняя губка. Во вздернутом носике и широких скулах Конел разглядел черты ее матери. С закрытыми глазами тревожащее сходство с Крисом особенно не просматривалось.
Конел решительно отвернулся, едва понял, что его глаза уже блуждают по роскошным изгибам ее грудей, округлым бедрам, длинным ногам. Достаточно сказать, что у Искры было девичье лицо и женское тело.
— Совет, — сказал компьютер. — Вражеский самолет, известный как...
Конел шлепнул ладонью по кнопке отмены и взглянул на Искру. Веки девушки запорхали, затем она издала какой‑то неподобающий для леди звук и еще глубже зарылась в сиденье.
Вот еще досада. У проклятого компьютера слишком долгая память. Туда, естественно, были загружены результаты воздушной войны Сирокко с бомбадулями, так что теперь он попытался предупредить Конела о базе, которая уже восемнадцать лет как пустовала.
Бомбадули любили селиться на центральных тросах. Могли годами висеть там носами вниз, поджидая удобного случая. Им приходилось так висеть, ибо иначе они не могли запустить свои моторы. Только после некоторого движения вперед. Примитивные прямоточные воздушно‑реактивные движки — вот и все, что у них было. Ничего похожего на суперусовершенствованный поджиг, что негромко гудел на спине у «стрекозы».
Хорошо, что все они давно погибли.
Хотя вот была бы забава, если вдруг...
Взглянув на центральный трос, Конел заметил, как оттуда к песку падает крошечное пятнышко. Он поморгал, потер глаза — пятнышко исчезло. Конел еще раз взглянул на трос, затем покачал головой. Легко забыть, какой он гигантский. Что он там собирается высмотреть? Бомбадулей, прилепившихся к его боку?
С другой стороны — что же это, черт возьми, было за пятнышко?
Он поиграл с радаром, но ничего не вышло. Потом взглянул на ангела, несущего Адама. И там все в норме.
Чисто интуитивно Конел врубил тягу и стремительно поднялся до шести километров.
И тут радар засвистел.
— Тревога, — сказал компьютер. — Приближаются четыре — поправка, пять — неопознанных летательных аппаратов. Поправка, три неопознанных — поправка, четыре...
Конел вырубил голос, который только отвлекал от дела. Графический дисплей должен был сообщить куда больше.
Но не сообщил. Конел уже увидел два выплеска сигнала — внизу, у палубы, — стремительно движущихся в его направлении. Затем их стало три, затем выскочил еще один. ФАКТИЧЕСКОЕ РАДАРНОЕ ПРОТИВОДЕЙСТВИЕ, — напечатал на своем экране компьютер.
Похоже, это могло указывать на «стрекоз» — или на возвращающуюся в «богомоле» Сирокко. Конел предположил, что она ведет три самолета на автопилоте, но зачем? И почему она ему ничего не сказала? Но ведь бомбадули не могут глушить радар.
— Держись, Конел, — буркнул он себе под нос. Все Дело заключалось в том, что бомбадуля он никогда не видел. И не вступал с ними в бой. А вера в то, что в Гее все вечно остается неизменным, быстро загонит тебя в могилу.
— Просыпайся, — сказал он, тряся Искру за плечом Девушка мгновенно очнулась.
— Сирокко, у меня тут на экране несколько неопознанных сигналов. Как минимум четыре — а то и пять. На запросы они не отвечают. Сближаются со мной на скорости примерно... пятьсот километров в час и предпринимают радарные контрмеры. Я поднялся до шести километров на случай... на случай, если они начнут враждебные действия. Я... — Он замялся и тыльной стороной ладони вытер пот со лба. — Черт возьми, Сирокко, что мне делать?
Оба слушали, но ничего, кроме шума статики, из рации не доносилось. Искра осматривала небо над ними, но Конел сомневался, что она что‑то видит. Затем, слава Богу, она быстро повернулась и принялась доставать остатки их бронежилетов.
— Сирокко, слышишь меня? — Опять ничего. Наверное, она вышла из самолета, собирает оружие, проводит проверку. А быть может, она слышит его и уже направляется к рации.
— Сирокко, я намерен увести их от Адама, а затем сбить. Оставляю этот канал открытым. — Нова уже передавала ему шлем и краги. Шлем он надел, но от остального отмахнулся. — Брось, нет времени. Затяни покрепче ремни и держись. — В то самое мгновение, когда Искра крепко‑накрепко пристегнула ремнем колени, Конел потянул ручку управления и дал газ. Самолетик прыгнул вперед и пошел вверх по дуге, будто ракета.
Искра смотрела вперед и вертела головой вправо и влево.
— Те, что на радаре, были под нами, — сказал Конел. — Они держались поближе к земле. Так что сейчас они позади, и я не думаю, что...
— Смотри туда, — предупредила Искра, указывая вперед и влево.
Он шел прямо на них, ныряя подобно ястребу, все нарастая и нарастая.
Конел свернул вправо, притормозил — и они проскочили. Бомбадуль с диким воем пронесся мимо.
Конел заметил акулью пасть, жадно глотающую воздух, и крылья, воздетые высоко и отведенные назад. Затем их помотало в струе разогретого воздуха из выхлопной трубы бомбадуля. Наконец Конел выполнил разворот и опустил крыло для лучшего обзора.
— Что ж ты не стрелял? — осведомилась Искра.
— Я... да просто забыл, что у меня есть орудия, — признался Конел. — Видишь их там, внизу?
— Ага. Первый разворачивается, остальные четверо...
— Сам вижу. — «Четверка» набирала высоту в плотном боевом построении" Память вернула Конела в тот холодный зимний день. Ему тогда стукнуло десять, а «Дрозды», канадская команда по высшему пилотажу, как раз устраивала шоу. Они летели крыло к крылу, поворачивая как единое целое. И поднимались они точно так же, как эти твари, а в высшей точке подъема...
... бомбадули разошлись по сторонам, волоча за собой черные сливы выхлопа, четвертуя небо.
Наконец‑то Конел засек всех на радаре. Сигналы были четкими; компьютер, одураченный вначале, быстро обучался новым радарным фокусам. И как же чертовски славно иметь радар, подумал Конел. Просто поражало, как стремительно эти дьяволы исчезали из виду.
Чувствовал он себя довольно беспомощно. Вдвоем с Искрой они наблюдали, как выплески сигналов на радаре уходят вбок и разворачиваются без видимой логики. Конел чувствовал, что от него требуется приготовить какой‑то маневр, как, очевидно, поступали бомбадули. Но он пока еще ни черта не смыслил в воздушных поединках.
Вытирая вспотевшие ладони о штаны, он усиленно думал.
Что ему известно про бомбадулей?
— Они здоровенные, неуклюжие, относительно медленные и не оборудованы для поединков в воздухе. — Теперь в памяти у него звучал голос Сирокко. Вообще‑то про этих тварей она много не распространялась. — Их главная тактика — это таран. Приходилось за этим следить, ибо их, похоже, не волновало, выживут они или погибнут. Один как‑то раз чуть меня не достал, и мне чертовски повезло, что удалось вовремя уйти.
Да, все это очень мило, и тот, что чуть их не протаранил, определенно был здоровенный, — наверное, втрое длиннее компактной «стрекозы». Но неуклюжий и медленный? Конел еще раз взглянул на изгибающиеся в небе следы. Да, он определенно быстрее и явно маневреннее, но эти гады неуклюжими вовсе не казались.
— Тот уже за нами пристроился, — заметила Искра.
— Вижу его. — Конел на ощупь попробовал несколько маневров. Все, что пришло ему на память, — воздушные бои в кинофильмах. Там всегда заходили от солнца — но в Гее такое не срабатывало. А еще тебе садятся на хвост и пристреливают. Но раз у бомбадулей нет орудий, это тоже без надобности.
Конелу чуть полегчало. Он немного притормозил, позволив своему преследователю подобраться поближе, а затем выполнил целую серию поворотов и нырков, ни на миг не спуская глаз с четырех остальных. Тот, что шел позади, повторял его маневры, но куда медленнее, перестраховываясь. Уверенность Конела все росла. Ладно, теперь, значит, так...
Конел воплотил мысль в действие — изо всех сил оттягивая рукоятку управления, он забирал все выше и выше, уходя вперед по дуге и чувствуя, как пятикратная перегрузка вдавливает его в сиденье. Он продолжал выполнять петлю. Петлю делал и бомбадуль, но куда более широкую, отваливаясь назад. Оказалось, что бомбадуль действительно слишком медленный. Когда Конел выполнил правый поворот с восьмикратной перегрузкой и нырок, да еще и внезапный зигзаг... и вот те на — бомбадуль оказался почти прямо под ним, так что Конел сбросил газ, а крылья разошлись по сторонам и задрожали, вгрызаясь в воздух и поднимая машину, но Конел упорно держался носом вниз...
Тварь была теперь у него на прицеле, и Конел сам не понял, что дико орет, когда загрохотали орудия на крыльях. Он продолжал вопить, следуя бешеным зигзагом. Затем последовали выплески оранжевого пламени — Конелу пришлось тормозить и до предела сбавлять газ, иначе бы он влетел бомбадулю прямо в выхлопную трубу. Прорвавшись сквозь черный дым, Конел увидел бомбадуля под собой — с оторванным крылом, тварь стремительно уносилась к земле в десяти километрах внизу.
— Прямо как в кино! — проревел Конел. Искра подпрыгивала на сиденье и издавала звуки столь волшебные, каких Конел никогда не слышал. Но он сообразил, что это восторг — раньше, чем взглянул в ее пылающие огнем глаза. Огонь был ослепительный, украшенный блеском зубов Искры — и Конел еще сильнее за это в нее влюбился.
— Конел! Конел, слышишь меня?
— Слышу, Сирокко.
— Мы снимаемся через две минуты. Что новенького?
— Только что разнес одного бомбадуля, Капитан. — Скрыть гордость ему решительно не удалось. — Еще четыре на очереди. — Конел взглянул на Искру, а та выбрала тот же миг, чтобы взглянуть на него. Все заняло меньше секунды, но на губах у нее играла озорная улыбка, которая ясно говорила: «А ты ничего». И, черт возьми, разве не так, разве, черт побери, нет? Ближе друг другу они еще никогда не были. Затем Искра снова стала наблюдать за небом.
— Боюсь, пейзаж на пути туда нам не понравится, — сказала Сирокко.
— По‑моему, все будет путем, Капитан.
— Трое уже за нами пристроились, — заметила Искра.
— Вижу их. — Конел видел их и на экране радара, и невооруженным глазом. Его заинтересовало, что они готовят и куда подевался четвертый.
— Надо бы проконсультироваться со Стукачком, выяснить, что ему об этом известно, — сказала Сирокко. Конел не стал отвечать. Снова тормознув, он описал широкую петлю — и чуть было не подстрелил замыкающего построение бомбадуля. Делать же он этого не стал, зная, что лучше поберечь боеприпасы.
Тогда Конел устроил потешную погоню по небесам, пока бомбадули чертовски не растянулись, не нарушили построение и не перегруппировались — в то время как Конел снова набирал высоту, все еще тревожась насчет последнего. На экране его не было. У Конела родилась мысль.
— Один может направляться к тебе, Капитан, — сказал он. — Может статься, он попытается устроить засаду, когда вы будете сниматься.
— Спасибо, прослежу.
Снова они шли за ним. Конел распланировал свои действия и решил, что непременно накроет одного — а то и двух — еще до прибытия Сирокко. Бомбадули опять шли в линию, петляя во время погони. Он притормозил — сначала медленно — и заметил, что замыкающий быстро сбавляет ход. Конелу это не понравилось. Затем «стрекозу» повело влево, и ему пришлось бороться с рукояткой управления. Выглянув в окно, Конел увидел рваную дыру в крыле, совсем рядом с орудием. Прямо у него на глазах появились еще две дыры. Потом что‑то с воем врезалось в более плотный материал над головой. Конел поднял глаза на глубокую выемку, затем дернул ручку управления на себя.
— Они в нас стреляют! — закричала Искра. Конел так толком никогда и не узнал, что же он делал в следующие двадцать секунд. Сначала земля была повсюду, затем в какой‑то момент накренилась, затем оказалась над головой, затем пошла кругом. Должно быть, такой маневр и сработал. На миг один из бомбадулей оказался в прицеле, и Конел выстрелил, но промазал. Обернувшись, он увидел, что все трое далеко позади, но снова выстраиваются в линию.
Может, стоило просто от них усвистать. Конел сомневался, что им доступна его предельная скорость. Осторожность составляла лучшую часть доблести, а все это дело...
Но его сильно тревожило поврежденное крыло. «Стрекозы» отличались необычайной прочностью, но и тут были свои пределы.
Пожав плечами, Конел дал полный газ.
— Впереди!
У Искры наверняка было фантастическое зрение. Конел разглядел бы бомбадуля только тогда, когда было бы уже слишком поздно, — да он его, собственно, так и не увидел, пока бомбадуль не заполнил почти весь обзор; одна отверстая пасть, плюющаяся в них росточками пламени. Но Конел все же успел дернуть рукоятку управления — и они прошли внизу — в каком‑то метре от четвертого бомбадуля. Услышав взрыв, Конел решил оглянуться. Тактика тварей себя не оправдала. Промахнувшись, четвертый бомбадуль столкнулся лоб в лоб с третьим в ряду преследователей. То, что падало на пески Мнемосины, уже отдаленно напоминало летательные аппараты.
— Конел, — раздался озабоченный голос Сирокко. — Стукачок говорит, они могут быть вооружены. Не знаю, можно ли на это полагаться.
— Спасибо! — проорал Конел и выполнил нырок, едва услышав свист пуль. Теперь он гнал к земле, петляя и делая зигзаги по всему пути. Затем что‑то пробило фюзеляж и, похоже, срикошетировало от чего‑то внутри. Кабину заполнил едкий дым, а Искра орала и топала ногами.
— Оно живое! Живое! — вопила девушка, но у Конела не было времени посмотреть. Он продолжал поворачивать, и бомбадули позади снова рассредоточились. Когда Конел решил, что у него есть свободная секунда, то взглянул вправо. С искаженным от омерзения лицом Искра топтала что‑то черное — а это черное извивалось, подпрыгивало и дымилось. У твари оказалась пасть, и она то и дело хватала Искру за ноги. Наконец, прямо на глазах у Конела, Искре удалось накрыть монстра одной из свободных краг от бронежилета и что было силы придавить ногой.
Раздался грохот, будто рванула петарда, и нога Искры подскочила так, что колено попало точно по подбородку. Свист, который Конел уже слышал и раньше, сделался более надсадным, и он увидел, как крагу утягивает в десятисантиметровую дырку в полу.
Времени для дальнейших раздумий уже не было. Вот‑вот — и он вспахал бы песчаную дюну. Успев притормозить, Конел понесся над пустыней, делая семьсот километров в час, в пятидесяти метрах над дюнами. Левое крыло мучительно визжало.
И опять не было времени подумать, ибо бомбадули по‑прежнему висели у него на хвосте и стреляли.
— А‑а, ч‑черт, — проревел Конел. — Вот теперь достали! — Точнее было не сказать. Конела охватила дикая ярость, и ему уже на все было наплевать. Тогда, почти не думая, что делает, он тормознул, по‑прежнему изо всех сил виляя, и пошел вверх, пока не решил, что места хватит. Затем он снова прибавил ходу, до упора высылая ручку управления вперед.
На мгновение они оказались в невесомости, затем перегрузки стали все плотнее притягивать их к ремням. Теперь «стрекоза» летела прямо к земле — не слишком далеко внизу. Пять «жэ», шесть, семь. Десять «жэ» — и их лица побагровели. Земля же тем временем с мучительной неспешностью вращалась под ними. Снаружи стонало крыло, а внутри Конел все прикидывал, не слишком ли круто он срезал. Внешнюю петлю плотнее было просто не сделать. Оставалось только надеяться, что бомбадули следуют позади, и еще — что вскоре он увидит прокрадывающийся сверху клочок неба.
Небо Конел увидел сквозь пол. Затем оно стало расти. Мелькнула смутная мысль, что позади послышались два взрыва, и Конел даже сумел улыбнуться, хотя мысли ползли как улитки. Если он все сделал правильно, то два бомбадуля только что вспахали пустыню.
Дальше он летел ровно, кверху дном. Песок был так близко, что казалось — протяни руку и коснешься.
С предельной осторожностью Конел повел «стрекозу» выше, пока не счел, что ему хватит места для обратного переворота. Он успел взглянуть на Искру. Та сидела зеленая. Будь у него время, Конел чувствовал бы себя точно так же, но крыло уже дребезжало ему в самое ухо. Он медленно поднялся до одного километра, трижды сбавляя ход, как только левое крыло начинало колыхаться. Небольшой самолетик стал напоминать автомобиль, который потряхивает на ухабистой дороге. Снова взглянув на крыло, Конел заметил, что оно уже держится на одном тонком кронштейне, — и вырубил мотор. В мертвой тишине ползли они по воздуху.
— Прыгаем! — скомандовал Конел и стал следить, как Искра справляется с дверцей. Девушка забыла, где кнопка снятия ремней безопасности, так что Конел сам шлепнул по ней, вытолкнул Искру с сиденья, проследил, как она толкается вверх и наружу, а потом выпрыгнул в противоположном направлении и стал падать.
Он досчитал до десяти — при цифре семь зубы застучали, ибо Конел еще никогда не парашютировался, — и дернул за кольцо. Парашют раскрылся, резко рванул Конела вверх, и пилот облегченно выдохнул, огляделся и заприметил два столбика пламени, где разбились его преследователи, а затем увидел и яркий оранжевый цветок парашюта Искры. Итак, один за пятерых.

Услышав о случившемся, Гея побагровела.
— Он подверг опасности моедитя! — проревела она и принялась метаться взад и вперед по и без того вспаханным‑перепаханным землям Преисподней. Всем пришлось поспешить, чтобы убраться с дороги. Многим повезло.
— Кому это, интересно, он служит? — гремела она. — Никакого риска! Никакого риска, когда речь идет о моем младенце! Разве я ясно об этом не сказала?
Раздались утвердительные выкрики. Болексы немедленно принялись подыскивать лучший ракурс, карабкаясь друг на друг будто жуки в банке.
Гея подняла руку — и настала мертвая тишина, если не считать жужжания камер. Богиня сжала кулак размером с товарный вагон, и молния обрушилась с неба, создавая вокруг нее пурпурные нимбы. С искаженным от гнева лицом Гея отвела руку назад, словно собралась бросить дротик, и действительно швырнула — только не дротик, а нечто вроде сгустка ненависти в сторону Мнемосины.
Высоко на центральном тросе с грохотом рванули топливные баки люфтмордера. Ночники и боковухи зашлись пламенем — и внезапно для себя поняли, что рванулись в свои первые и последние полеты, чтобы взорваться, когда кончится горючее. Четыре бомбадуля тоже вспыхнули. Происходящее вышло ярким и шумным и очень напоминало взрыв традиционного японского пиротехнического снаряда под милым названием «Букет хризантем». Когда все закончилось, в Гее остались лишь девять боевых групп люфтмордеров.

Робин, Крис и Сирокко увидели представление, и Сирокко осторожно его обогнула, но с троса уже не спустилось ничего, чтобы их преследовать. Тогда Сирокко убрала крылья так, что они почти слились с фюзеляжем, и направилась к месту, полному черного дыма. Она продолжала вызывать Конела, но ответа не получала.
Притормозив у двух одинаковых столбов дыма, Сирокко принялась кружить. Все трое страшно боялись выяснить, что один из двух погребальных костров отмечает могилы Конела и Искры.
Наконец в небо выползла сигнальная ракета, и тремя минутами позже Сирокко уже легко садилась. Она еще не успела выключить мотор, когда Крис и Робин, выпрыгнув из кабины, уже спешили навстречу двум фигурам.
Конел невесть как ухитрился подвернуть лодыжку. Сирокко и в голову не приходило, что такое возможно на мягком песке. Затем она вспомнила, что так и не удосужилась провести с ним парашютные тренировки, хотя множество раз собиралась.
Конел обнимал Искру за плечи, а та его — за пояс, и двигаться они умудрялись никак не медленнее, чем при четвертной гравитации человек может ходить. Искра была сантиметров на десять выше Конела, а у того на губах застыла дурацкая ухмылка. Сирокко даже призадумалась, так ли уж сильно болит его нога.
— Ну что, Сирокко, есть у нас время? — спросил он.
— Это как посмотреть. Так в чем дело? — Подумав про Адама, она решила, что лучше держаться поодаль на случай новой атаки бомбадулей. Потом она снова подумала про бомбадулей, и глаза ее нервно метнулись к небу. Из них тут отличная мишень.
— Внутри фюзеляжа, похоже, есть нечто, на что неплохо взглянуть. Вон там.
— Сейчас достану, — сказала Искра и отпустила Конела. Тот охнул, покачнулся и осел на песок. Все смотрели, как Искра бежит к останкам «стрекозы».
— Они в нас стреляли, — сказал Конел. — Стукачок не соврал.
Он рассказал им про атаку, как он сбил одного, вынудил еще двоих столкнуться и как вывел из игры еще двоих. Сирокко рассказала ему про взрыв, который Конел и Искра видели только издалека.
— Понятия не имею, что могло его вызвать, — добавила Сирокко. — Но рвануло именно в том месте, где обычно была база бомбадулей. Кроме того, рвануло не просто ракетное горючее. Там наверняка была куча взрывчатки, а быть может, и твердое ракетное топливо.
Искра, тяжело дыша, вернулась и показала всем остатки той твари, что пыталась ее укусить.
После взрыва штука слегка напоминала разрывную сигару. Гибкая полая трубка сантиметров десять в длину. Один конец был опален, а другой зазубрен и расширен. Искра указала на зазубренный конец.
— Здесь была головка, — пояснила она. — Наверное, она была твердая, потому что лязгнула, когда ударилась о пол. А вся штука дергалась как...
— Как рыба на днище лодки, — сказал Конел.
— Глаз у нее не было. Но пасть была, и она все пыталась меня укусить. Я наступила на нее, и голова взорвалась.
Сирокко взяла у Искры трубку. Она осторожно ее прощупала и понюхала обожженный конец.
— Это вроде реактивной пули, — наконец сказала она. — Думаю, она должна взрываться при ударе. И у нее наверняка чертовски крепкая головка, раз она сумела пробить корпус «стрекозы». Но видите — раз она гнется, то должна слегка самонаводиться после поджига. — Сирокко скривилась, затем взглянула на Искру. — Значит, говоришь, она взорвалась у тебя под ногой?
— Сверху была еще крага от бронежилета.
— И все‑таки там было не достаточно заряда, чтобы оторвать тебе ногу. — Сирокко вздохнула, затем отшвырнула трубку прочь. — Но эта штука проделала дырку в полу. Друзья мои, бомбадуль может таскать на себе черт знает сколько таких мелких выродков. И мне они до хрена не нравятся.
Сирокко не пришло в голову ничего другого, как загрузить всех обратно б «богомола». Там она выслушала описание Конелом происшедшего глушения радара, а также формы бомбадуля, которого он сбил. Большинство перемен показались Сирокко специально задуманными для одурачивания радара — тот комплекс характеристик, что известен под названием «тихой сапы».
Затем «богомол» взлетел и снова направился на восток. Вскоре они уже засекли ангела и последовали за ним на дистанции в два километра. Одним глазом Сирокко поглядывала на радар, другим обозревала небо.

ЭПИЗОД XIX

В течение своего долгого полета через Океан Гея недвижно сидела в своем чудовищном кресле, глядя на ледяной запад и размышляя. Все обитатели Преисподней ходили на цыпочках. Такой они Гею никогда не видели. Вообще‑то Гея была само веселье — даже если при этом на кого‑то и наступала. Смех, да и только — как она с великими церемониями принимала всех этих проповедников, как упражнялась с этими жалкими болванами, пока их головы не были готовы разлететься на куски. Еще бы — они‑то ведь думали, что Гея выкладывает всю эту мутоту лично для них, когда говорит, что пригласила их в Преисподнюю, — их лично, и только их, ибо ни у кого больше нет такого УГЛА ЗРЕНИЯ, никто больше не понимает смысла ВЕРЫ ИСТИННОЙ, кроме них, конкретных недоумков. И она спрашивала — не будут ли они так любезны, пожалуйста, допустить ее, ничтожную, до нешуточной АБСОЛЮТНОЙ ИСТИНЫ либо каким‑то иным способом одарить ее своими блестящими прозрениями на предмет теологии? А потом, когда они и впрямь не на шутку заводились, она смотрела на них так, как опытный шулер смотрит на тузы, веером сыплющиеся из рукава какой‑нибудь тупой деревенщины. Тогда гремело ее знаменитое «БОГОХУЛЬСТВО!» — и Гея откусывала проповедникам их безмозглые головы.
Затем Гея выплевывала голову в «воскрешалку» — и дюжину оборотов спустя из другого конца «воскрешалки» вылезал какой‑нибудь хныкающий ублюдок.
Ублюдку этому богиня говорила: «Ты Распутин!» или «Ты Лютер!», торжественно бубнила Проповедь, в которую тому надлежало уверовать, — и отпускала недоноска в мир.
Жили жрецы, если так можно выразиться, довольно долго — в отличие от зомби, чья полужизнь длилась около килооборота. Однако и жрецы достигали той точки, когда уже могли только лежать и подергиваться, что забавляло Гею лишь краткое время. Поэтому она уже провела через свои владения кучу лютеров и вагон Распутиных.
Все обожали Геины шуточки.
Но перед самым прибытием царя Гея представляла собой один жуткий спецэффект ростом за те чертовы пятнадцать метров. Вышло все это, конечно, из‑за Океана. Океан был Врагом.
Почти того же калибра, что и сама Сирокко Джонс. Не могло быть никакого повода для хорошего настроения, пока царя несли над гиперборейскими просторами Океана.
По правде, немногие из обитатели Преисподней были особенно довольны такой близостью к Океану. Именно от Океана и следовало держаться подальше на Изгибе Великого Колеса — чтобы не нависал он так грозно, напоминая гигантскую штормовую волну айсбергов. Многие из самых преданных лизоблюдов и то слонялись с поникшими плечами. Запросто можно было сделать состояние на концессии за «гусиную кожу».
Но затем царь вылетел из сумеречной зоны и появился над Ключом Соль — самым юго‑западным из восьми регионов Гипериона — всего в трехстах километрах от Ключа Реминор, где стояла лагерем Преисподняя. И быть может, что‑то Гея сделала с солнечными панелями — там, в вакууме, — теми, что постоянно направляют под углом солнечный свет на богатый и бойкий Гиперион. А быть может — просто почувствовала колоссальное облегчение. Знаешь, брат, когда пятнадцатиметровая звезда/богиня испускает вздох облегчение, это, брат, до кончиков ногтей ощущаешь... Но так или иначе тот нескончаемый и неизменный день вдруг сделался ярче.
Внезапно налево и направо пошли приказы — и все принялись буквально икру метать, чтобы первым облизать божественную задницу.
— Вина! — протрубила Гея. — Пусть земля сочится вином! — Тут же двадцать ошарашенных виноделов были выведены, перевернуты и набиты будто страсбургский сыр, пока шабли не потекло в тысячи фляжек.
— Яств! — гудела богиня. — Откройте мощный рог изобилия, и пусть мое изобилие полнит просторы! — Масло плавили тоннами, а зерна лопатами и ведрами наваливали во вращающиеся утробы тридцати аппаратов для приготовления воздушной кукурузы размерами с бетономешалки — которые, по сути, первоначально и были бетономешалками. Под аппаратами быстро разводили огонь, и вскоре горячие желтые хлопья уже разлетались во все стороны, засыпая землю, пожираемые легионами продюсеров, что на время забыли о своей жажде до свежей пленки в священном безумии пожирания воздушной кукурузы. Десятки тысяч сосисок шипели на сотнях рашперов, а из жестких сосцов грузовиков тек молочный шоколад.
— Кино! — ревела Гея. — Пусть это будет фестиваль во славу царя — самое изумительное целлулоидное празднество всех времен и народов! Пусть крутят фильмы сразу на трех экранах, вывесят список льготников и поднимут цену в кассе!
Затем Гея перешла к перечислению названий. «Царь Царей». «Величайшая история из когда‑либо рассказанных». «Иисус Христос Суперзвезда». «Иисус». «Иисус‑II». «Иисус‑Ш и IV». «Назорей». «Евангелие от Матфея». «Жизнь Бриана». «Бен‑Гур». «Бен‑Гур‑П». «Вифлеем!» «История о Голгофе». Послышался недовольный ропот жрецов мусульманского, иудаистского или мормонского происхождения, но слишком тих оказался этот ропот — и быстро забыт во всеобщем веселии.
Ибо кто стал бы жаловаться? Царь прибывал! Хватало и вина, и яств, и фильмов. И Гея была счастлива. Чего еще могла желать Преисподняя?
Но случилось и кое‑что еще.
Минут за десять до ожидаемого прибытия царя, когда празднество начало набирать полный размах, Гея вдруг вскочила, сделала четыре невероятных шага, а затем указала в небо и расхохоталась в синераму.
— Она на подлете! — Гея завизжала так, что разлетелись глаза у доброго десятка болексов и аррифлексов, а по спинам всех в радиусе десяти километров побежали мурашки дикого ужаса. Истины ради следует добавить — это касалось лишь обладателей таких спин, по которым еще могли бегать мурашки.
— Она прибывает, прибывает, прибывает! — Гея подпрыгивала так, что создавала добрые семь‑восемь баллов по шкале Рихтера. Буфет рухнул, и дерево‑осветитель — тоже. — Это Сирокко Джонс. Двадцать лет прошло — и я все‑таки выманила ее на поединок.
Тогда все стали напрягать зрение — и вскоре увидели, как неуклюжий прозрачный самолетик — сущая нелепость — закружил у них над головами.
— Давай вниз! — насмехалась Гея. — Давай вниз и сражайся, ты, заяц без яиц! Давай вниз, и станешь жрать свою же печенку, предательница вонючая, ты, убийца... ты, маловерная! Иди же! Иди ко мне!
Но самолет лишь кружил.
Гея набрала побольше воздуху и проревела:
— Он выучится любить меня, Сирокко!
Опять ничего. Народ начал прикидывать, на ошиблась ли Гея. Богиня уже много лет рассказывала им про Сирокко Джонс. Наверняка помянутая Джонс не может быть такой маловыразительной.
Гея принялась носиться по всей Преисподней, подбирая и швыряя в небо все, что попадалось под руку: валун, слона, аппарат для приготовления воздушной кукурузы, Бригема и пятерых его разбойников. Самолет легко уклонялся от всех импровизированных снарядов.
Затем он качнул крылами, наклонил одно — и нырнул. Ровный курс он восстановил метрах в ста от земли, и теперь бешеная штуковина издавала громогласный рев. Трудно было поверить, что такая машина на что‑то способна, но для толпы народа, которая уже многие годы видела по меньшей мере четыре фильма про войну в неделю, сцена имела определенное тревожное сходство. Был тут некий привкус заходов «Ф‑86» в «Мостах над Токо‑Ри» — а быть может, и сходство с «Джеп‑Зеро», скользящим к здоровенной барже под названием «Аризона» в «Тора! Тора! Тора!». Или с сотнями других фильмов про воздушные бои, где самолеты налетают быстро и яростно — и сразу начинают палить. Только вот в тех фильмах действие обычно показывают с воздуха, где все расцветает тебе навстречу в ужасающем разноцветье, — а не с земли, где в считанные секунды все прекращается.
Целый ряд храмов почти одновременно взлетел на воздух. Должен был последовать сверхзвуковой выплеск огня, а хитрым ракетам следовало прорваться прямо во входную дверь — БАБАХ! — и ничего, кроме щепок и грибовидного пламени. Самолет и впрямь начал обстрел, но вместо «трах‑тах‑тах, трах‑тах‑тах, трах‑тах‑тах» и аккуратных рядов фонтанчиков грязи проклятые штуковины шли зигзагами, поворачивали и гонялись за тобой. А когда догоняли, то рвались почище гранат.
Затем Сирокко стала выполнять поворот — скоростной поворот — и требовался ей только «кабанчик». Она, должно быть, тащила двенадцатикратную перегрузку, и, не будь там поля, Фея наверняка стерла бы проклятую штуковину в порошок, вспахала бы землю кончиком своего крыла. А так она заходила снова, еще стремительней, стреляя, выпуская все больше ракет, но начиная огонь гораздо раньше — так, чтобы все успели как следует разглядеть идущие на них «бурю и натиск». И она взмыла вверх, почти вертикально, и выпустила три пузатые бомбочки — раз, два, три — а потом продолжала подниматься, удаляясь, пока не стала почти невидима. Повисела в небе — и снова стала падать. Невозможно было, чтобы она в них прицелилась. Нет, сказали они, это что‑то сверхъестественное, так не бывает — но она шлепнулась прямо на крыши киносъемочных павильонов — раз, два, три. Вот примерно так. Раз, два, три — и все павильоны стали историей.
Люди и гуманоиды, естественно, уже делали в штаны от страха, но фотофауна была просто в экстазе. Что за метраж! Свалки затевались у транспортировавших камеры вертолетов, что поднимались с пятью‑шестью панафлексами, цеплявшимися к их опорам — и шли зигзагами в поисках лучшего ракурса. Большинство из них получили славный метраж ракет, увиденных с точки зрения мишени — кучу кадров, которых до сей поры никто не делал. Какой срам, что никто не выжил, чтобы доставить необработанный материал к проектору!
К тому времени Преисподнюю уже окутал такой дым, что невозможно было сказать, откуда Сирокко залетит в следующий раз. Все прислушивались к громогласным заявлениям ее моторов, слышали, как нарастает их рев. И вот она снова на них обрушилась. Из‑под брюха самолета полилось жидкое пламя. Струя выгнулась в воздухе... и чудесным образом упала в сотне метров от побоища — в полукруге с Преисподней в центре. Позднее те, кто выжил, дружно согласились, что ошибкой это быть не могло. Для этого Джонс страдала слишком дьявольской точностью. Она просто демонстрировала всем, что есть у нее в распоряжении, и предлагала задуматься насчет следующего раза. Большая часть толпы с тех пор провела много времени в раздумьях о напалме.
Все это время Гея стояла. Неколебимая как скала. Громадные брови хмурились, пока она наблюдала, как смертоносный комар уничтожает все вокруг. После четвертого захода Гея расхохоталась. Смех ее почему‑то казался куда страшнее разрывов бомб или треска пламени.
Джонс пошла на пятый заход — и на мгновение Гея прекратила смеяться, когда рванули архивы. Двадцать тысяч кассет с пленкой превратились в дымящиеся развалины. Десять тысяч редких копий — многие уже невосполнимы. Одной бомбой Джонс стерла два столетия истории кинематографа.
— Не беспокойтесь! — крикнула Гея. — У меня есть почти все дубликаты. — Те, кто выжил, сжавшиеся в комочки под обломками и слушающие, как Джонс готовит очередной заход, смутно сознавали заверения Геи. Богиня же считала, что ее лизоблюды чувствуют потерю так же остро, как и она, — хотя, на деле, любой из них обменял бы всю когда‑либо отснятую пленку до последнего сантиметра на один клочок надежды вырваться из этого кошмара. И Гея снова расхохоталась.
Самолет зашел еще только один раз. Некоторые даже почувствовали, что этот заход будет последним, а кое‑кто даже возымел достаточно любопытства, чтобы высунуть голову и посмотреть.
Джонс летела прямо и ровно. Ракеты она выстреливала парами, и каждая устремлялась к Гее — чтобы в самый последний момент, отвернув в сторону, промахнуться на считанные сантиметры. Все больше и больше ракет с визгом проносилось мимо — и взрывалось в сотне метров позади богини. Все это уже начинало напоминать какое‑то цирковое действо с метанием ножей, пока снаряды летели мимо громадных лодыжек, рук, ушей и коленей. Самолет по‑прежнему приближался, а Гея не переставала хохотать.
Но вот на груди Геи появилась линия дырок от пуль. Богиня расхохоталась еще громче. Похоже было на то, что самолет Джонс имел по меньшей мере десяток тяжелых орудий — и все они разом заговорили, когда она подлетела вплотную. Гея была измочалена, окровавлена, растерзана от массивной головы до гигантских ступней.
И все видели, что богине все нипочем.
Самолет пошел вверх, поднялся... и продолжал подниматься. Километрах в трех от земли, сделавшись лишь пятнышком, он снова начал кружить.
— Все равно я тебя, Сирокко, не трону! — крикнула Гея. Затем она оглядела себя, нахмурилась — и повернулась посмотреть на бригадира осветителей, что висел на спинке ее изрешеченного пулями кресла.
— Надо бы вызвать вторую съемочную группу, — сказала она ему. — И отдать распоряжения команде моих гримеров. Работы предстоит много.
Бригадир ничего не ответил, и Гея еще пуще нахмурилась. Затем она наклонила кресло и увидела, что от бригадира осталась лишь половина.
Тогда она зашагала прямо в огонь, выкрикивая приказы.

— Ну что ж, — наконец сказала Сирокко, немного подавленная случившимся. — А идея казалась неплохой.
Теперь уже не было и следа того дикого восторга, какой Конел и Искра испытывали во время своего воздушного боя с бомбадулями. Сирокко более или менее расспросила всех, следует ли ей это проделать, и все более или менее согласились, что следует. Тогда Сирокко пустилась во все тяжкие со такой последовательностью и напором, от которых всем, включая самое Сирокко, стало немного не по себе. Только во время последнего захода, стреляя в тварь, именующую себя Геей, Сирокко почувствовала, как в ней вскипает ненависть. Искушение отдать этому заходу все до последней капли, излить всю огневую мощь и, вопреки надежде, надеяться, что она сможет порвать Гею в клочья, было чудовищным. Сирокко задумалась, понимают ли остальные, почему она ограничилась лишь демонстрацией силы и малыми ранениями.
Так Гею было не убить. Ее можно было сажать на атомную бомбу, обращать в пар — а она снова взошла бы на месте убийства. Бессмертием Гея не обладала. Всего лишь сбрендившая старуха — причем все безумнее с каждым днем. Долго ей не продержаться... еще какую‑нибудь сотню тысячелетий.
А Сирокко предстояло ее убить.
Все смотрели на пылающие руины, прежде бывшие Преисподней. От былого великолепия осталось только одно строение. Несомненно, это и был тот «дворец» из золота и платины, о котором говорил Стукачок. Туда поместят Адама, — вероятно, в прочную золотую кроватку — а вместо агатиков у него будут алмазы величиной с гусиное яйцо.
— Почему ты ее совсем не вырубила? — тихо спросил Конел.
— Вы все еще не понимаете, — ответила Сирокко. — Уничтожь я дворец или убей Гею, смертеангел просто летел бы  дальше — причем так низко, что Адама нам было бы не поймать. Так бы он и летел, пока не распался на части, а Адам бы не погиб.
— Не понимаю, — признался Конел. — Она сказала — давай сюда и сражайся. Вот ты и задала ей трепку. Чего же она ожидала? Может, она хочет, чтобы ты высадилась на землю и схватилась с ней врукопашную?
— Конел, старина... я не знаю. Может, именно этого она и хочет. У меня такое чувство, что...
— Что? — отважился Конел.
— Она хочет, чтобы я подошла к ней с мечом в руке.
— Нет, никак не врублюсь, — пробормотал Конел. — То есть... черт возьми, но это же бред полный. Наверное, дело еще и в том, что я не могу найти нужных слов. «Честная игра» тут не годится. Но есть же в ней... что‑то такое. Не все время и не в каком‑то разумном варианте. И все‑таки из того, что ты мне про нее рассказывала, я заключаю, что она еще больше уравняла бы шансы. Просто уверен — она оставила бы тебе хотя бы один.
Сирокко вздохнула.
— Я тоже так думаю. И Габи говорит... — Тут она мгновенно осеклась, увидев, что Робин как‑то странно на нее поглядывает. — Так или иначе Гея не скажет мне, что именно ей нужно. Только будет вопить, чтобы я пришла и сражалась. Предполагается, что я должна догадаться сама.
Все снова притихли и оглядели побоище. Там пали люди и невинные животные. Люди, как минимум, служили злу, если сами его не воплощали, и Сирокко не жалела, что их убила. Но радости она в этом не находила и собой не гордилась.
— Кажется, меня сейчас стошнит, — сказала Искра.
— Прости, детка, — сказала Сирокко. — У меня всю дорогу голова в заднице.
— Да не извиняйся ты! — закричала Искра, готовая вот‑вот разразиться слезами. — Я хотела, чтобы ты убила их всех, до последней твари! Я наслаждалась, когда ты их убивала. Просто... просто у меня не такой крепкий желудок — вот и все. — Она всхлипнула и умоляюще взглянула на Сирокко. — И не зови меня деткой, — добавила Искра, направляясь в хвост самолета.
Последовало краткое напряженное молчание, которое нарушил Крис.
— Если хочешь знать мое мнение, — сказал он, — то, пожалуй, лучше б ты этого не делала. — Он встал и последовал за Искрой.
— Ну а я рада, что ты это провернула, — с жаром сказала Робин. — Хотелось бы только, чтобы ты чуть‑чуть дольше постреляла в Гею. Великая Матерь, ну что за мерзкая тварь!
Сирокко едва ее слышала. Что‑то глодало ее — что‑то определенно шло не так. Крис редко осуждал ее действия. Конечно, у него было на то полное право, но обычно он им не пользовался.
Тут Сирокко как следует задумалась и поняла, что на самом деле он ее и не осуждал...
— Крис, — начала она, поворачиваясь на сиденье. — Что ты хотел...
— Вероятно, это многое осложнит, — отозвался гигант. Потом махнул рукой и виновато пожал плечами. — Кто‑то должен за ним присмотреть, — сказал он и распахнул дверцу.
— Нет! — завопила Сирокко, бросаясь к нему. Слишком поздно. Крис уже оказался снаружи, а дверца захлопнулась. Сирокко оставалось только завороженно смотреть, как парашют раскрывается и как он скользит в сторону Преисподней.
Крис и Адам коснулись земли с разницей в минуту друг от друга.

ФИЛЬМ ВТОРОЙ

Я всегда был независим, даже когда работал с партнерами.
Сэм Голдвин

ЭПИЗОД I

Зомби находились в отдельных клетках, что стояли в один ряд метрах в двадцати друг от друга. Сирокко не хотела спрашивать, но знала, что придется.
— Эти были... уже мертвы?
— Нет, Капитан, — ответила Валья.
— Чем они занимались?
Валья рассказала. Стало полегче. Рабство было древним злом, от которого человеческая раса так и не смогла освободиться.
Тем не менее Вальино замечание насчет разъяснения им их прав и устройства справедливых судебных процессов ранило. Ранило потому, что ничего такого в Гее не существовало. А без определенного свода законов человеческое животное казалось способным на все — включая убийство одиннадцати подвернувшихся под руку человек. Сирокко была не такой дурой, чтобы их оплакивать. Но она страшно устала от убийств и от приказов об убийствах. Ей это представлялось таким легким, что могло войти в привычку. А играть в богиню страшно не хотелось.
Сирокко хотелось лишь одного — чтобы ее оставили в покое. Чтобы она отвечала только за себя, и больше ни за кого. Она тосковала по полному уединению, чтобы лет двадцать самой залечивать свою опаленную душу и пытаться смыть с нее грехи. Запах существа по имени Сирокко Джонс давно уже был ей не по вкусу.
Стремление выпрыгнуть из самолета и последовать за Крисом — к тому, что иначе как гибелью и не назовешь, — было всеподавляющим. Искра, Робин и Конел едва ли смогли бы ее удержать.
Сирокко не знала, расценивать все это как стремление к самоубийству — или ею просто овладел такой гнев, что она уже готова была биться с Геей врукопашную. Гнев и отчаяние она испытывала примерно в равной пропорции. Славно было бы подчиниться своим чувствам.
Но теперь придется вести очередное сражение.
Быть может, оно станет последним.
Зомби бесцельно шаркали. Нахлынувшую тошноту Сирокко поборола — но не раньше, чем это заметила Валья.
— Тебе не следует возлагать на себя ответственность, — пропела титанида. — Это деяние к тебе не относится.
— Я знаю.
— И это не твой мир. Он также и не наш, но мы не испытываем раскаяния, когда избавляем его от подобных животных.
— Знаю, Валья. Знаю. Не надо больше об этом, — пропела Сирокко.
Несомненно, эти люди заслуживали смерти. Но с первобытной и нелогичной убежденностью Сирокко чувствовала, что ТАКОГО не заслужил никто. Ей казалось, что гаже бомбадулей Гея ничего не производила — пока та не изобрела зомби. И бомбадули вдруг стали казаться высокодуховными и безвредными котятами.
— Ты что‑то сказала? — спросила Искра. Сирокко на нее взглянула. Девушка казалась чуть зеленоватой, но держалась молодцом. Сирокко ее не винила; вид зомби мог вынести не каждый.
— Мы просто обсуждали... смертную казнь. Не обращай внимания. Сама знаешь — тебе здесь вообще быть необязательно.
— Хочу посмотреть, как они умрут.
Сирокко снова не удивилась. Свои боевые таланты Искра уже продемонстрировала, но лишней крови она не любила. Сирокко это одобряла. Впрочем, зомби были совсем другое дело. Мотивов Искры Сирокко не знала, хотя подозревала, что они имеют отношение к тому порождению мрака, что не собирается умирать, неотвратимо на тебя наступая. Что же касалось самой Сирокко, то убийство зомби она считала предельно гуманным актом.
— Итак, приступим, — сказала она. — Давайте первого в камеру.
Рокки и Менестрель привязали к клетке веревку и потащили ее по импровизированной дороге к похожему на гараж строению в километре оттуда. У строения почти не было окон, а единственная лестница вела на крышу к расположенному там люку. Кроме того, при постройке серьезное внимание уделили воздухонепроницаемости. Загрузив клетку в строение, титаниды задраили двери. Менестрель проверил силу ветра и объявил, что он в допустимых пределах.
Проблема была проста — выяснить, какой именно ингредиент из приворотного зелья Искры с такой поразительной эффективностью убил зомби. Казалось маловероятным, что для этого потребовались они все.
Впрочем, возникала масса вопросов. Сирокко надеялась, что на некоторые отвечать просто не придется. Хотя по собственному опыту знала, что Гея частенько встраивает в свои порождения всевозможные розыгрыши — те, что поначалу кажутся столь восхитительными.
В рецепт входила кровь. Какая именно? Какого типа? Еще там были лобковые волосы. А подошли бы, скажем, волосы с головы Искры? Дальше. Только светлые лобковые волосы? Или любого другого цвета?
Могло быть и того хуже. Многое Гея планировала заранее. Искра была запланирована. Дочь Криса и Робин, она стала ею, мягко говоря, не вполне обычным путем. Замысел Геи мог быть и еще тоньше. Могло оказаться, что на такой фокус годятся только кровь и лобковые волосы Искры.
Говорить обо всем этом с Искрой Сирокко пока не собиралась.
Первая часть была проще простого. Сирокко взобралась по лестнице, открыла люк и плюхнула туда точно отмеренное количество бензоина. Потом спустилась обратно, и все столпились у окон.
С зомби ничего не случилось.
— Так, — сказала Сирокко. — Проветрите, а потом попробуем кубеб.

ЭПИЗОД II

Стояв воде по грудь, Конел смотрел, как Робин взбаламучивает ее с куда большим энтузиазмом, чем изяществом. Он ухмыльнулся. Черт возьми, ну и труженица! Ей бы только чуть‑чуть расслабиться, не выбиваться из сил. Забыть про рекорды скорости и дать своему крепкому и ладному тельцу самому со всем справиться...
Уроки плавания начались вскоре после их возвращения из полета. Робин тогда сказала, что никогда больше не желает попадать в переделку из‑за своего неумения плавать, и Конел сам напросился в инструкторы.
Ему нравилось. Сам он пловцом был вполне посредственным и никаким не инструктором. Но стоять в воде, показывать движения и ловить Робин, когда она порывалась утонуть, было ему вполне по силам.
Поглазев на Робин, Конел глянул дальше — туда, где вода была не в пример быстрее и глубже, — и увидел, как Искра стремительно там продвигается, прикладывая при этом усилий не больше, чем нерпа. Хотелось бы Конелу гордиться талантливой ученицей, но дело заключалось всего‑навсего в том, что некоторые просто рождены для воды. Вот Искра и была такой. Забавно, что ей потребовалось аж восемнадцать лет, чтобы это выяснить. Но уже теперь она плавала вдвое лучше, чем Конел.
Однако своим талантом Искра, похоже, никак не была обязана своей матери. Снова глянув, как беспомощно барахтается Робин, Конел оттолкнулся от дна. Несколько гребков — и он уже рядом. Робин лежала на спине, переводя дыхание.
— Ничего, — выдохнула она. — Эту часть я, по крайней мере, уже освоила.
— Ты делаешь успехи.
— Лучше не ври, Конел. Толковой пловчихи из меня никогда не получится.
Он потянул ее к себе, и оба встали на дно. Искра, проскользнув мимо, взобралась на узкий берег и встала там — скользкая и блестящая — стряхивая воду с коротких светлых волос. Потом нагнулась за полотенцем и ожесточенно вытерла голову.
— Встретимся дома, — сказала она и зашагала по берегу.
Конел отвернулся от Искры — и понял, что Робин в упор на него смотрит.
— Лакомый кусочек, правда? — тихо спросила Робин.
— Кажется, я глазел...
— Не будь так застенчив. Пусть я ей и мать, но, когда вижу красотку, могу отдать ей должное.
— Самое смешное, — признался Конел, — что как на девушку я на нее на самом деле не смотрел. Ну, не в сексуальном смысле. Знаешь, чуть ли не каждый день с вами двумя плаваю, так что привык на нее смотреть. Страсть какая здоровая телка. Прямо сияет, не иначе.
Робин окидывала Конела скептическим глазом — так, будто он сыграл роль, какую она от него и ждала. Роль бесконечно кивающего головой растеряхи, которого словно поймали на вранье. Но слова его были и впрямь забавны, а главное — чистая правда. Конел и впрямь мог целыми днями болтаться рядом с голой Искрой, и при этом и в мыслях не иметь ничего о сексе. Просто бывают мечты достижимые и мечты недоступные, а Искра раз и навсегда оказывалась для него в числе последних. Скверно, конечно, но куда от этого денешься? Теперь они осторожно продвигались ко взаимному уважению, к подлинной дружбе, но Конела и это вполне устраивало.
И все это никак не противоречило его оценке ослепительной красоты Искры. Мир просто не может быть сплошь скверным, раз в нем живет создание столь прекрасное.
Так что негоже, думал Конел, чтобы в средоточии гордыни его столь внезапно и нерасчетливо свалило наповал осознание им Робин как женщины.
Что ж, тут она сама виновата. Не следовало так уж выпячивать все наружу.
Добравшись до берега, они вытерлись махровыми белыми полотенцами, захваченными из Клуба. Конел все украдкой поглядывал на Робин. А маленькая ведьма уселась на большой гладкий валун и, будто привередливая кошка, вытирала воду меж пальцев ног.
Нет, на сорок она никак не выглядела. Пожалуй... на тридцать с хвостиком, предположил Конел. Странная штука этот возраст. Тебе может стукнуть двадцать восемь — и ты рыхлая бабища с отвислым задом, а груди у тебя как дыни, набитые поролоном. Или тебе сорок пять — а у тебя крепкий, плоский живот, и ты излучаешь здоровье. Ну, быть может, чуть‑чуть видны морщинки вокруг глаз.
И еще ее волосы. Неестественно высоко выбритые вокруг одного уха — того самого, что в центре странного пятиугольника. Сначала просто пугаешься, но когда привыкаешь, то все уже кажется нормальным.
И змеи. Какой парень не наделает в штаны от одного вида того, как эти змеи вьются вкруг ног и предплечий — две жирные петли обрисовывают ее груди, а потом их головы сходятся вместе. Но, когда видишь змей несколько раз, понимаешь — это просто Робин. Больше того — не просто Робин, а ее украшения.
— Ты завещание составила? — спросил Конел, ожесточенно вытирая шевелюру.
— Завещание? А‑а, то есть когда я умру? Здесь от него было бы мало толку, разве нет? Нет Ковенов — нет судов. А что там на Земле...
— Думаю, там тоже ничего такого нет. Но, когда ты умрешь, вот эти штуки неплохо бы сохранить.
Робин ухмыльнулась:
— Ты что, про змей? Когда все закончится, я буду не против, если с меня сдерут кожу и отдубят ее как надо. — Она встала лицом к нему. — Потрогай их, Конел.
— Что это тебе...
— Просто потрогай. Пожалуйста. — Робин протянула ему руку, и он ее пожал.
Нерешительно, подозревая, не разыгрывает ли с ним Робин какой‑то шутки, Конел тронул пальцем самый хвост змеи. Та обвивала тремя кольцами ее сосок, так что он кончиком пальца по ней провел. Змея чуть наращивала толщину, проходя по тыльной стороне ее ладони, затем делала еще три петли вокруг предплечья. Конел едва ощутимо провел пальцем по всей ее длине. Робин повернулась, и он, обогнув плечо, довел палец до самой середины между лопаток. Тогда Робин подняла обнаженную руку — ту, что без татуировки, — и поворачивалась дальше под рукой Конела, пока снова не оказалась лицом к лицу с ним. Конел положил руку над ее грудью, повел вниз по ложбинке, под грудь, а затем раскрыл ладонь и заключил в нее увесистую чашечку. Робин взглянула на его руку. Дышала она глубоко и ровно.
— Теперь другую, — велела она.
Тогда Конел опустился на одно колено и коснулся ступни Робин. Хвост змеи начинался на мизинце. Потом шел синусоидой по верху ступни, свивался вокруг лодыжки и дважды обегал икру. Конел провел пальцем по змее, чувствуя под гладкой кожей крепкие, идеальной формы мышцы. На другой ноге, заметил он, росли тонкие волоски.
Змея заметно увеличивалась в объеме, обвивая бедро Робин. Конел очень точно проследил — даже когда она исчезала из виду. Затем Робин снова повернулась, и рука Конела прошла по ее бедру, по ягодице и снова по спине. Робин подняла другую руку — Конел потянулся и накрыл сзади другую ее грудь. Подержал немного, затем отпустил.
Повернувшись снова, Робин грустно ему улыбнулась. Затем взяла его за руку, сплетая пальцы, — и они пошли бок о бок по берегу. Долго‑долго Конелу почему‑то хотелось только молчать. Но вечно это чувство длиться не могло.
— Зачем? — наконец спросил он.
— И я о том же себя спрашивала. Интересно, может, твой ответ лучше моего.
— Это... это как‑то связано с сексом? — «Конел, — сказал он себе, — ты само коварство. Давайте, девчата, тащите все ваши проблемки прямиком к мистеру Конелу. Он их живо потопчет своими шнурованными говнодавами».
— Как знать. А может статься, не все так просто. По‑моему, я просто хотела, чтобы меня потрогали. Намеренно хотела. Ведь ты трогал меня, когда учил плавать, но там было совсем не то... и все‑таки меня это трогало. Было до жути приятно.
Конел подумал.
— Давай я потру тебе спину. Я знаю как.
Робин улыбнулась. Глаза ее блестели от слез, но плакать она явно не собиралась. Как странно!
— Правда? Вот было бы здорово!
Снова повисло молчание. Конел видел ведущую к Клубу лестницу и жалел, что они почти уже там. Вот бы берег был подлиннее. Так приятно было держать ее за руку.
— Знаешь, я была... очень несчастна почти всю мою жизнь, — тихо сказала Робин. Конел взглянул на нее. А она внимательно наблюдала за тем, как ее босые ноги оставляют на песке глубокие следы.
— У меня уже два года не было любовницы. А по молодости каждую неделю бывала новая. Как и у всякой девушки. Но ни одна надолго не задерживалась. Когда я вернулась с Геи, я решила найти себе одну женщину и прожить с нею всю жизнь. Я нашла троих, но ни с одной не затянулось дольше чем на год. Тогда я решила, что просто не создана для жизни в паре. Последние пять лет я занималась любовью не ради удовольствия — это бывало ужасно, когда все кончалось и с тебя лился пот, — а просто потому, что не заниматься любовью было еще ужаснее. В конце концов, я сдалась и совсем отказалась от секса.
— Как это... жутко, — пробормотал Конел.
Они уже стояли у подножия лестницы. Конел стал было подниматься, но Робин остановилась, вцепившись ему в руку. Он обернулся.
— Жутко? — Слеза сбежала по ее щеке, и Робин быстро утерла ее свободной рукой. — Честно говоря, по тому сексу я особенно не скучаю. А вот по чему я правда скучаю — так это по прикосновению. Чтобы меня трогали. Тискали. Чтобы я сжимала кого‑то в объятиях. А когда пропал Адам... меня больше некому трогать.
Робин продолжала на него смотреть, и Конел вдруг так занервничал, как не нервничал со времени своего первого месяца с гирями. Никогда Конел не был излишне застенчив с женщинами, но Робин и ее дочь были совсем другое дело. Причем все шло гораздо дальше того факта, что они были лесбиянками.
Робин сжала его руку, и Конел подумал «вот те на!». Потом он обнял ее и слегка повернул голову, чтобы ее поцеловать. Конел заметил, как губы ее расходятся, и Робин тоже чуть отвернула голову — так что он начал ее отпускать — но тут она обняла его, и он снова положил руки ей на спину — в манере, которая показалась ему несколько отцовской. Тогда Робин стала прижиматься к нему бедрами — медленно‑медленно — и одновременно касаться сухими губами шеи. Все было проделано столь же изящно, как штраф у десятилеток при игре в бутылочку, но, когда все приготовления закончились и они плотно прижались друг к другу от плеч до колен, Конел вдруг почувствовал, как слезы Робин сбегают по его груди. Она крепко его обнимала, а он терся кончиком носа об ее макушку, руки же его тем временем скользили по плавным изгибам ее спины.
Несколько раз Конел пытался нежно отстраниться, но Робин его не отпускала. Вскоре он уже перестал пытаться и начал отпускать какие‑то дикие замечания. Замечания эти были просто у него на уме; все же остальное казалось где‑то далеко — к его испугу и удивлению.
Наконец, Робин вытерла слезы и отодвинулась на несколько дюймов, слегка сжимая руками его бедра.
— Мм... Робин, не знаю, что именно тебе известно...
— Достаточно, — ответила она, опустив глаза и глядя куда‑то на его ступни. — Тебе не стоит за него извиняться. Я знаю, что этот приятель живет своей собственной жизнью и что одного касания достаточно, чтобы его возбудить. И что он может откликаться вне зависимости от твоих собственных чувств на этот счет.
— Хм... да вообще‑то мы с ним в отличных отношениях.
Робин рассмеялась, снова притянула Конела к себе, затем серьезно на него посмотрела:
— Нет, знаешь ли, ничего, конечно, не выйдет.
— Ага. Знаю.
— Мы слишком разные. И я слишком старая.
— Никакая ты не старая.
— Да нет же — поверь. Пожалуй, тебе вообще не стоило так гладить мне спину. Для тебя это могло оказаться слишком сложно.
— Может, и правда не стоило.
Робин грустно на него взглянула, затем направилась вверх по лестнице. И вдруг остановилась, какое‑то мгновение стояла совсем неподвижно, а потом вернулась и встала на последней ступеньке. Так они оказались одного роста. Она взяла Конела ладонями за щеки и поцеловала. Ее язык скользнул меж его губ, затем она двинулась назад и медленно опустила руки.
— Около часа я буду у себя в комнате, — сказала она. — Если ты сообразительный, то скорее всего останешься здесь, внизу. — Тут Робин повернулась, а Конел следил за змеями на ее обнаженной спине, пока она поднималась по ступенькам и скрывалась из виду. Тогда он повернулся и сел на ступеньку.
Конел провел десять безумных минут — то вставая, то снова садясь. Как бы то ни было, в таком состоянии в доме ему было делать нечего. Ему требовалось здравомыслие.
Подобная ситуация требовала холодной головы. Робин была совершенно права. Ничего тут выйти не могло. И один раз все было бы по‑дурацки, она сама это сказала. Одного раза ей было недостаточно, а больше раза ничего бы не получилось. Всего лишь опыт — и скорее всего неудачный.
Конел снова взглянул вверх по лестнице. Ее ладная фигурка пока еще виднелась наверху.
— Н‑да, — вздохнул Конел, — давненько, приятель, никто не подозревал в тебе сообразительности. — Тут он опустил взгляд на свои колени. — А ты‑то всю дорогу это знал, разве нет?

ЭПИЗОД III

Валья сидела на холме, откуда открывался вид на «Смокинг‑клуб», рядом с широкой бороздой в земле. Из пепла средь белых костей уже начали пробиваться растения. Вскоре это место найти уже будет не так просто.
Рядом лежали несколько человеческих черепов. Один был куда меньше остальных.
Руки Вальи были вовсю заняты работой. Начала она с широкой выветрившейся доски и набора инструментов для резьбы. Работа была уже почти закончена, однако Валья едва это сознавала. Ее руки словно порхали сами по себе. А мысли были далеко. Титаниды никогда не спали — если не считать младенцев, — но примерно каждые два‑три оборота впадали в состояние затуманенного сознания. То было сонное время, — время, когда мозг мог бродить вдаль и вширь, в прошлое, отправляться в те места, куда вообще‑то забредать не хотелось.
Валья воскрешала в памяти свою жизнь с Крисом. Она снова вкушала ее горечь, вновь вспоминала его жажду. Вспоминала и неизбежное, ужасное время прощания с Крисом, когда он из волшебного безумца превратился в безумца‑с‑тараканами‑в‑голове. А потом — медленное восстановление доверия и понимание, что прежнего скорее всего не будет уже никогда. Валья снова прикоснулась к своей глубокой любви к Крису — вечной и неизменной.
Затем она подумала про Беллинзону. Эти люди выхолащивали свою родную планету. Для этой цели они применяли оружие, которое было выше ее понимания, — оружие, способное обратить Гиперион в сияющую стекляшку. Валью посетила мысль, что она никогда не стала бы развлекаться им в состоянии бодрствования. Будь у нее такое оружие, она бы воспользовалась им, чтобы выхолостить Беллинзону. Много достойных людей тогда бы погибло, и стыд был бы безмерным. Но несомненно благо от подобного деяния перевесило бы зло. Колесо было домом Вальи, а эти визитеры — не иначе как раковой опухолью, пожирающей сердце колеса. Конечно, были и хорошие люди. Казалось, однако, что если этих хороших собрать в одно место, зло только возрастет.
Подумав об этом снова, Валья поняла, что и людям на Земле, должно быть, приходят в головы схожие мысли. «Мой поступок не будет благом, но добро перевесит зло. Жаль, что погибнут невинные...»
Валья неохотно отказалась от мысли о выхолащивании Беллинзоны. Она вынуждена была продолжать то, чем она и другие титаниды занимались уже многие килообороты, сражаясь с раковой опухолью, клетка за клеткой.
С этой мыслью Валья перешла из сонного времени в реальное и поняла, что уже закончила свой проект. Поднеся его к свету, она тщательно его изучила.
Уже не впервые она занималась подобными делами. Названия для них просто не было. Титаниды никогда не хоронили своих мертвецов. Они просто выбрасывали их в реку Офион и позволяли водам их унести. Никаких мемориалов они не строили.
Другой богини, кроме Геи, у титанид не было. Гею титаниды не любили, — впрочем, вера в нее и не была, собственно говоря, настоящей верой. Просто Гея была так же реальна, как сифилис.
Титаниды не ждали жизни после смерти. Гея заверила их, что ничего похожего не существует, и у них не было повода сомневаться в ее словах. Так что не было у них на этот счет и ритуалов.
Но Валья знала, что у людей все по‑другому. Она уже наблюдала похоронные ритуалы в Беллинзоне. Неизменно прагматичная, она не взялась бы утверждать, что подобные ритуалы бессмысленны. И было у нее на попечении тринадцать трупов, причем ни про один нельзя было утверждать, что его хозяин принадлежал к вавилонскому или иному земному культу. Так что же в этом случае оставалось мыслящему существу?
Ответом Вальи была резьба. Все изображения были разными — нечто вроде свободной ассоциации Вальиного неполного понимания человеческих тотемов. Один представлял собой крест и терновый венец. Еще были серп и молот, растущий месяц, звезда Давида и мандала. Было также изображение Микки Мауса, телевизор, настроенный на канал Си‑би‑эс, свастика, человеческая ладонь, пирамида, колокол и слово SONY. На самом верху располагался самый загадочный символ из всех, некогда начертанный на «Укротителе»: аббревиатура НАСА.
Валья была довольна своей работой. Телевизионный экран был устремлен как раз через пирамиду. Это напомнило Валье другой символ, который в точности напоминал букву S, дважды перечеркнутую.
Пожав плечами, Валья воткнула в землю заостренный конец мемориальной доски. Затем левым передним копытом она стала втаптывать ее в землю, пока доска не оказалась надежно там размещена. Потом она стала копытом подпихивать черепа, пока они не сгруппировались вокруг мемориальной доски. Затем подняла глаза к небу. Это не помогло — ибо там была Гея, а к Гее обращаться не следовало. Тогда Валья оглядела лежащий вокруг мир, который она так любила.
— Кто вы и кем бы вы ни были, — пропела она, — вы, может статься, захотите прижать эти заблудшие человеческие души к своей груди. Я не знаю про них ничего, кроме того, что один был очень молод. Остальные временно были зомби на службе у Лютера, злобной твари, долее не человека. Неважно, что они понаделали за свою жизнь, начинали они невинными детьми, как и все мы, так что не будьте с ними очень жестоки. Ваша вина в том, что вы сделали их людьми, а это был грязный трюк. Если вы и вправду где‑то есть и если вы меня слышите, вам должно быть очень за себя стыдно.
Валья не ожидала ответа — и его не получила.
Тогда Валья снова опустилась на колени, подобрала свои инструменты для резьбы по дереву и положила их в сумку. Затем еще раз пнула табличку с деревянной резьбой и последним взглядом окинула мирную сцену.
Дальше Валья уже собралась было направиться К Клубу, но тут увидела скачущего к ней по тропе Рокки и решила его дождаться. Подумав еще, она поняла, что наконец пришла к выводу — пора ответить на предложение, сделанное Рокки в то сонное время.
Присоединившись к Валье, Рокки, не говоря ни слова, взглянул на ее работу. Какое‑то время он стоял в торжественном молчании, как обычно стоят на кладбищах люди, затем повернулся к Валье.
— Прошла тысяча оборотов, — пропел он.
Один килооборот, подумала Валья. Сорок два земных дня Крис и Адам уже пребывают пленниками в Преисподней.
— Я решила, — пропела она. — Я решила, что негоже в такое время вводить новую душу в мир.
Глаза Рокки опустились, затем он снова поднял их с проблеском надежды. Она улыбнулась ему и поцеловала в губы.
— Однако хороших времен не бывает никогда, так что сделать это вопреки всему — жест, который меня привлекает. А сделать это в таком возрасте, без одобрения Геи, привлекает меня еще больше. И да будет его жизнь долгой и интересной.
— Люди, — пропел Рокки, — порой используют подобные слова как проклятия.
— Да, я знаю. Они также говорят «да сломаешь ты ногу», чтобы принести удачу. Я не верю ни в проклятия, ни в удачу. Оттого и не могу представить себе, как можно желать, чтобы жизнь была краткой и скучной.
— Люди безумны — это известно всем.
— Давай не будем о людях. Поговори со мной своим телом.
Валья пришла в его объятия, они прижались друг к другу и начали целоваться. Поцелуй был прерван лязгом инструментов Вальи в сумке. Оба рассмеялись, и Валья отложила инструменты в сторону. Поцелуй возобновился.
Такова была первая стадия переднего совокупления. Хотя и не столь формализованное, как совокупление заднее, оно также заключало в себе массу ритуалов. Для разогрева им следовало покрыть друг друга, причем проделать это еще три‑четыре раза во время курса более серьезных любовных занятий.
Впереди у обоих были интереснейшие пять оборотов.

ЭПИЗОД IV

Сирокко сидела в дремучем лесу, в двадцати километрах от Клуба. Пятью оборотами раньше она развела небольшой костер. Он все еще пылал ярко. Огонь словно не пожирал поленья. Чудо, да и только.
Один килооборот. Тысяча часов с тех пор, как похитили Адама.
— Что же ты узнала?
Сирокко подняла глаза и заметила за пляшущими огнями лицо Габи. Тогда она расслабилась и чуть сгорбилась.
— Мы узнали, как готовить ядовитый газ, который убивает зомби, — ответила она. — Но мы уже давно это узнали.
Выяснилось, что годится любая кровь, даже кровь титанид. Но волосы непременно должны быть лобковыми, и непременно человеческими. Хорошей новостью оказалось то, что много их не требовалось. Одного волоска достаточно на фунт состава. А еще — пропуск хоть одного ингредиента из смеси Искры разрушал всю партию.
Титаниды уже приготовили целые бушели смеси.
— Что еще ты узнала? Сирокко подумала.
— У меня есть друзья, наблюдающие за Преисподней. С безопасного расстояния. Они сообщили мне о самом последнем действии — у основания южных нагорий. Искра и Робин уже научились плавать. Они в свою очередь научили Конела кое‑каким приемам драки. Я учу их управлять самолетом.
Вздохнув, Сирокко потерла ладонью лоб:
— Я знаю, что Крис и Адам целы и невредимы. Знаю также, что Робин испытывает странные мысли насчет Конела. Знаю, что примерно то же самое Искра испытывает ко мне, раз она пыталась сюда за мной последовать. Она становится все опытнее. Я знаю и то, что она постепенно приходит к мысли, что титаниды достойны доверия. Искра даже начинает воздавать должное Конелу. А еще мне уже лет двадцать не хотелось так выпить. — Габи протянула руку — прямо сквозь пламя. Рука ее, казалось, загорелась — так что Сирокко охнула и отодвинулась подальше. Потом Сирокко уставилась на нечетко видимое лицо — и заметила недоумение Габи.
— Ах да, — сказала Габи. — Наверное, это выглядит ужасно. Но я просто не видела огня.
«Не видела огня», — подумала Сирокко, и на ум ей тут же пришел один образ. Собственными глазами она этого никогда не видела, но думала об этом уже два десятилетия. Габи — одна щека обожжена, а почти все тело почернело и растрескалось...
— Ты не видела огня, — повторила Сирокко, качая головой.
— Не задавай лишних вопросов, — предупредила Габи.
— Извини, Габи, ничего не могу поделать. Не могу состыковать все это к тому, во что я верю. Ты вроде... вроде мистического духа из сказки. Говоришь загадками. Никогда я не могла понять, почему духи из этих сказок упорно не говорят все напрямую. К чему все эти зловещие предупреждения, к чему обрывки и намеки, когда речь идет о вещах, столь чертовски важных?
— Сирокко, любовь ты моя единственная... поверь, никто не хочет помочь тебе больше меня. Если бы я могла, сказала бы тебе все от А до Я — примерно как на докладе в НАСА. Но не могу. Причем не могу по очень веской причине... и причины тоже сказать не могу.
— Хоть намекнуть‑то можешь? Глаза Габи вдруг сделались далекими.
— Давай свои вопросы — только быстро.
— Гм... Гея за тобой следит?
— Нет. Она за мной присматривает.
«Ч‑черт, — подумала Сирокко. — Все или ничего — но только не жалуйся».
— Знает она, что ты... мне являешься?
— Нет. Торопись — времени почти не осталось.
— Ее как‑то можно...
— Победить? Да. Отбрось очевидные ответы. Ты должна...
Тут Габи осеклась и начала пропадать. Но глаза ее были зажмурены, а кулаки прижаты к вискам — и образ снова стал ярче. По спине у Сирокко забегали мурашки.
— Лучше бы ты больше вопросов не задавала. Или не так много. С тех пор как Гея заполучила Адама, почти все ее внимание сосредоточено на нем.
Габи протерла глаза костяшками пальцев, поморгала, затем отклонилась назад, оперлась на руки и вытянула ноги. Только тут Сирокко заметила, что костер погас. И не просто погас, а давно погас — ничего не осталось, кроме осыпающегося пепла. Прямо по этому пеплу Габи пошла босыми ногами.
— Если б не ее безумие, Гея была бы неуязвима. Тогда ты просто ничего не смогла бы сделать. Но, раз она безумна, она идет на риск. Из‑за того, что она безумна, она воспринимает действительность как игру. Она действует по своду законов. Свод этих законов взят из старых фильмов, из телевидения, а также из сказок и мифов. Самое важное, что ты должна понять, — она не «славный малый». Она это знает и предпочитает, чтобы так все и оставалось. Тебе это ни о чем не говорит?
Сирокко не сомневалась, что непременно должно говорить, но вся она так обратилась в слух, что вопрос ее удивил. Тогда она нахмурилась, пожевала губу и понадеялась, что ответ ее дурацким не покажется.
— ...славные малые всегда выигрывают, — сказала она.
— Именно. А это означает, что вы должны выиграть, ибо, согласно ее правилам, пока еще не установлено, что вы славные малые. Если ты проиграешь, пройдет еще по меньшей мере два десятилетия, прежде чем появится другой претендент.
— Ты про Адама? — спросила Сирокко.
— Ага. Он следующий возможный герой. Гея держит его в предвкушении выхода на сцену, ожидая, что ты споткнешься. Но его задача будет до безумия сложна. Она рассчитывает, что он ее полюбит. Поэтому прежде чем Адам решит схватиться с Геей, ему придется бороться с этой любовью. Вот почему Крису была оставлена жизнь. Он будет действовать как совесть Адама. Но Гея убьет его, когда Адаму стукнет лет шесть‑семь. Это тоже входит в правила игры.
На время повисло молчание, а Сирокко обдумывала сказанное. Чувствуя глубокую потребность возразить, она проглотила возражения. И вспомнила свои слова в адрес Конела: «Ты ожидаешь честного боя?»
— Итак, пока что ты шла неверным путем. Тебе даны возможности, которых ты, похоже, не желаешь осознавать. Ты довольно легко пользуешься физической силой, но есть силы куда более мощные. — Габи принялась загибать пальцы. — У тебя куда больше союзников, чем у Геи. И те, что вверху, и те, что внизу. Некоторые придут тебе на помощь, когда ты меньше всего этого будешь ожидать. У тебя есть шпион в лагере врага. Используй Стукачка и доверяй тому, что ему придется сказать. — Еще у тебя есть нечто вроде ангела‑хранителя. — Габи ухмыльнулась и ткнула пальцем себе в грудь. — Это я. Я сделаю все, что смогу, чтобы извлечь толк из твоих преимуществ. Я скажу тебе все, что смогу... но только не жди своевременных предупреждений. Положись на меня как на глубокую основу. Можешь считать меня своим агентом. — Габи подождала, пока Сирокко все это осмыслит. — Помни, лучше дождаться, пока ты как надо все обдумаешь, чем бросаться куда‑то очертя голову. Ну вот. А теперь... если ты меня коснешься... — Габи кашлянула и отвернулась, а Сирокко поняла, что вот‑вот расплачется. Она начала вставать. — Нет‑нет, оставайся там. Никакого секса — ничего такого. Я смогу оставаться с тобой в контакте несколько дольше, если мы соприкоснемся. Просто подвинься чуть‑чуть вперед.
Сирокко так и сделала, и ее босые ступни не оказались в пепле вместе с Габиными. Габи сидела, уперев подбородок в колени, они держались за руки, и Габи рассказывала Сирокко свою историю.

ЭПИЗОД V

Робин смотрела, как Конел встает, открывает дверь и уходит.
А если разобраться, вдруг подумала Робин, то ведь ничего другого она и не просила. Каждый из них использовал друг друга для собственных нужд. И все‑таки он мог хотя бы сказать «до свидания».
Затем Конел вернулся, принеся с собой куртку — ту, что была на нем, когда они впервые встретились в Беллинзоне, и которую он носил все реже со времени похищения Адама. Порывшись в одном из карманов, он вытянул оттуда длинную, пухлую сигару — того сорта, который часто курил раньше и все реже теперь. А ведь, если вдуматься, подумала Робин, то Конел претерпел массу перемен с тех пор, как они впервые встретились.
— Можно мне тоже? — спросил Робин.
Свою сигару Конел уже держал во рту и теперь бросил на Робин косой взгляд. Тем не менее вынул из кармана еще одну и бросил ее своей любовнице.
— Тебе не понравится, — заметил он, садясь на кровати и облокачиваясь на громадные подушки, наваленные в головах.
— А пахнут славно, — возразила Робин. — Запах всегда мне нравился.
— Нюхать — одно, курить — совсем другое. — Конел откусил кончик своей сигары, и Робин последовала его примеру. Затем он чиркнул спичку и долго ждал, пока сигара разгорится. Воздух наполнился голубоватым, ароматным дымом. — Делай что хочешь, только не затягивайся, — посоветовал он Робин и протянул ей спичку. Та пососала откушенный конец и через считанные секунды закашлялась. Конел отобрал у Робин сигару и долго хлопал ее по спине, пока дыхание не восстановилось. Потом он взял сигару и потушил ее в пепельнице.
— Ну и гадость, правда? — спросил он.
— Может, мне сначала пару раз твоей затянуться?
— Как хочешь, Робин. Ты заказываешь музыку. — Да?
Конел повернулся, посмотрел на нее, и Робин удивилась, что вид у него взволнованный и виноватый.
— Слушай, мне очень жаль, что лучше у меня не вышло. Я старался, честно, но скоро уже был способен только на...
— Ты о чем? Все вышло замечательно. Глаза его сузились.
— Но ты не кончила.
— Эх, Конел, Конел... — Робин повернулась, положила руку ему на грудь, а ступню поставила на пах. Потом теснее прижалась к его шее и заговорила в самое ухо: — Я с самого начала не ожидала. Ну вспомни. Разве я не испытывала наслаждения?
— Испытывала, — признал Конел.
— Значит, ты все сделал замечательно. Никакого оргазма я не ожидала. Честно говоря, я просто не понимаю, как его таким способом можно добиться. Тела слишком разные. Такой акт просто не способен удовлетворить женщину.
— Способен, — возразил Конел. — Поверь мне на слово. Нужна привычка — только и всего. И я должен научиться...
Тут он осекся, и они стали искать глаза друг друга. Конел обреченно пожал плечами и откинулся на подушки. Робин сделала то же самое.
Денек был жаркий. Тела их блестели от пота. Робин чувствовала себя превосходно. Ее переполняло то бескостное тепло, от которого гудело все тело. Давным‑давно она такого не испытывала. Заложив руки за голову, она оглядела себя, затем Конела. Пододвинув свою голую ногу к его ноге, она сравнила ступни. Такие разные — но такие похожие. То же самое — и с ногами. А вот пах мужчины и женщины различался принципиально. Ее аккуратное, опрятное устройство... А у него — чрезмерная, вычурно‑изобильная мягкость. Лежит там самодовольная, изнуренная и мокрая от ее влаги.
Робин никогда не считала мужской член уродливым — даже в состоянии эрекции. Просто он выглядел таким уязвимым — как она, впрочем, давным‑давно выяснила в том неудачном эпизоде с Крисом.
Робин попыталась представить свою голову на том месте, где лежала голова Конела. Интересно, как это — смотреть на себя самое и видеть такое? Как ни старалась, дальше страха, который, по ее мнению, должен был испытывать Конел, Робин не зашла. Ей казалось, он должен ходить чуть согнувшись, вечно ожидать атаки и испытывать прискорбное чувство обнаженности. Такой наготы, подумала Робин, ей никогда не почувствовать. И она поблагодарила Великую Матерь — за то, что ей посчастливилось родиться женщиной.
— Знаешь, что мне у тебя нравится? — вдруг спросила она.
— Что?
— У тебя такой маленький пенис. Когда я занималась этим с Крисом, было неудобно. У него намного больше, но когда я впервые...
Тут она вдруг поняла, что Конел весь трясется, и взглянула на него. Лицо его было перекошено, и даже казалось, что ему трудно дышать. Затем он взглянул на Робин, попытался что‑то сказать — и разразился смехом. Это был один из тех приступов смеха, с которыми так трудно совладать. Смех был страшно заразительным — и Робин тоже засмеялась — но смеялась только до того особенно небезопасного места, когда вдруг почувствовала, что не понимает над чем смеется. Наконец Конел закончил неудержимой икотой.
— Я что‑то не то сказала? — ледяным тоном поинтересовалась Робин.
— Робин, единственное, чего мне хочется, — так это поблагодарить тебя. Я принимаю твой комплимент в том духе, в каком он был предложен.
— Боюсь, Конел, этого будет недостаточно.
Он вздохнул:
— Нет, наверняка нет. Пожалуй, придется объяснить. — Он уставился в потолок. — Эх, Великая Матерь, дай же мне силы.
Фраза вышла столь неожиданной, что Робин расхохоталась.
— Интересно, где ты такое услышал?
— Не знаю. Кажется Искра не раз что‑то такое упоминала, когда подходила к тому или иному краю культурной пропасти. И есть у меня такое чувство, что только она и может это понять.
Робин терпеливо ожидала, пока Конел вытирал глаза и восстанавливал дыхание, одновременно пытаясь избавиться от икоты.
— Только предупреждаю, Робин, — это ужасно глупо. Это одна из тех тем, над которыми надо или смеяться, или плакать. Не так много лет назад мне нанесли оскорбление. Благодарение Господу, что я с тех пор немного повзрослел.
И Конел все ей объяснил и оказался прав — это действительно была страшная глупость. Конечно, Робин не была экспертом в таких вопросах, но сразу поняла — это нечто, важное только для мужчин. Она задумалась, не связано ли это с их уязвимостью — особенно если они невесть почему считают, что большой пенис может им чем‑то помочь. Но Конел сказал, что логика тут ни при чем. Он заинтересовался, нет ли тут каких‑то параллелей с ковенским обществом. Но Робин так ничего похожего в голову и не пришло. Тогда Конел сказал, что на Земле размер груди у женщины часто важен для ее самооценки.
— Нет, только не в Ковене, — тут же возразила Робин. — Извини, но...
— Нет‑нет‑нет. Ведь я уже сказал. Я знаю, что это был искренний комплимент. Просто он меня так расстроил... ну, сама знаешь.
Робин подумала и погрустнела.
— Вот видишь, Конел, — это еще один пример того, почему у нас ничего не выйдет.
Он посерьезнел, взглянул на нее, затем неохотно кивнул:
— Пожалуй, ты права.
Робин снова притянула его к себе и почувствовала радость, когда он обнял ее в ответ.
— Спасибо тебе за... за удовольствие, — сказала она.
— Удовольствие, мэм, осталось целиком за мной. Извините за выражение.
Робин рассмеялась, хотя и поняла — Конел не на шутку расстроен, что не сумел довести ее до оргазма.
— Конел, хочу, чтоб ты знал — ты мне и правда нравишься.
— Ты мне тоже, Робин.
Конел снова улегся на спину. Потом запыхтел сигарой, а Робин стала смотреть на голубоватые облака дыма, что поднимались к потолку. Она лениво гладила его ногу своей босой ступней. Тогда Конел передвинул ногу так, чтобы они могли соприкасаться ступнями, — и любовники наслаждались этой нехитрой игрой, тихо смеялись, а потом снова замерли.
Наконец Конел вышвырнул сигару в окно, приподнялся на локте и нагнулся, чтобы поцеловать сосок Робин. Потом ухмыльнулся:
— Ну как? Готова еще разок?
— Ты еще спрашиваешь?

ЭПИЗОД VI

Поначалу Искре очень не нравилось в Гее. Поворотный пункт наступил совсем недавно — теперь она забавлялась здесь даже больше, чем на Черном Шабаше.
Все началось с плавания. Плавание было таким чувственным удовольствием, какое Искре даже никогда и не снилось. Оно было куда лучше всех остальных видов спорта, вместе взятых; просто из другой оперы.
Жутко было подумать, как можно прожить и так и не научиться плавать.
А еще были полеты. Искра парила в Ковене, но то было совсем другое дело. Чистая энергия и бесконечная гибкость «стрекоз» дарили Искре сущий восторг. Она быстро втянулась, хотя сильно сомневалась, что когда‑нибудь выучится управлять самолетом так, как Конел.
И последним, хотя далеко не худшим, была езда на титанидах.
Поначалу они казались тупыми как лифты. Когда же ты садился на титаниду, то едва сознавал, что движешься, — столь гладким был ее бег. И пока они шли очень приличный отрезок, скорости ты мог даже и не почувствовать.
Самое важное, поняла Искра, это найти нужную титаниду.
И теперь Искра цеплялась к широкой спине титаниды по имени Верджинель (Миксолидийский Квартет) Мазурка, двухлетней самочки, — и обгоняла ветер.
Вот так все просто и получалось. Вдобавок Искра находилась под тем ошибочным впечатлением, что все титаниды взрослые, раз все они примерно одного размера. Потрясением было узнать, что Верджинели стукнуло всего два годика, и удовольствием — что в ней по‑прежнему осталось безрассудство. Раз Сирокко Джонс столько времени пропадала неизвестно где со времени похищения Адама, Искра проводила каждую свободную минутку — когда не плавала и не училась управлять самолетом — на спине Верджинели. Вместе они уже осмотрели большую часть Диониса к югу от Офиона.
Теперь они двигались по опушке леса в той области, где деревья редели, а земля медленно поднималась к возвышающимся рубежам южных нагорий. Искра носила одежду для верховой езды, которую Конел называл костюмом Робина Гуда. Выделанная из гибкой зеленой кожи, одежда эта покрывала всю Искру, оставляя голым только лицо. Плюс еще коричневые ботинки и перчатки из того же материала, а также зеленая треугольная шляпа с приподнятыми полями и белым плюмажем.
Верджинель перепрыгнула через поваленное дерево, и на миг Искра оказалась в невесомости, что заставило ее прижаться пятками к титанидским бокам, а ладонями вцепиться в ее отведенные назад руки. Наконец они опустились, и Искра, подскочив, легко встала на чуть подпрыгивающей спине Верджинели, которая понеслась вниз по крутому речному берегу, ведущему к одному из притоков реки Бриарей. Что за сладостное чувство — управляемое падение, когда копыта титаниды лишь слегка касаются земли, увлекая за собой лавину мелких камушков и комочков грязи. Вокруг летали и булыжники, но им не в силах было угнаться за отчаянным нырком Верджинели. Холодный и сырой ветер вовсю трепал волосы Искры.
Вдруг Верджинель притормозила, и ее копыта принялись разбрызгивать воду. Сначала — целое облако брызг, затем — лишь медленное постукивание копыт по скалистому берегу.
— Достаточно, золотце, — выдохнула Верджинель. Похлопав титаниду по плечу, Искра спрыгнула на сухую землю. Вряд ли она бы в этом призналась, но отдых требовался и ей, чтобы удерживаться на титанидской спине требовалось почти столько же сил, как и при беге.
У Искры не было ни малейшей надежды остаться здесь хоть ненадолго без серьезной помощи со стороны Верджинели. Дюжину раз за милю она соскальзывала со своего насеста на голой спине титаниды — только, чтобы ее притянула на место сильная рука — или чтобы почувствовать, как спина титаниды смещается ровно настолько, чтобы Искра могла вернуть себе зыбкое равновесие. Чувство ноши, казалось просто сверхъестественным. Искра подозревала, что Верджинель может бежать с дюжиной полных вина бокалов на спине — и не расплескать ни капли.
Искра растянулась на широком, гладком валуне, перевернулась на спину и посмотрела в желтое небо.
В конце концов, совсем неплохое местечко. Конечно, сразу слева от клочка неба виднеются непостижимые глубины спицы Диониса, но в тумане их ясно не разглядеть. Искре тут нравилось.
Она взглянула на титаниду, которая распустила волосы и опустилась на колени в ледяном потоке. Верджинель опустила голову под воду, затем резко выпрямила туловище, отчего в воздух полетела аккуратная плотная дуга кристально чистой воды. Волосы Верджинели были блестяще‑каштановые, с изумрудно зелеными прядками — не меньше метра в длину. Они со шлепком ударились о спину титаниды, и Верджинель яростно замотала головой, отчего душ заструился по ее бокам. Из широкого рта титаниды вырывались клубы пара. Какая же она красавица, подумала Искра.
Верджинель была одной из шерстистых титанид. Все ее тело, кроме лица и ладоней, покрывала та самая шерсть, какая обычно бывает на лошадях. На скальпе же отрастали длинные волосы — как у человека. Шерсть ее росла полосками, как у зебры — только зелеными и коричневыми. Стоя на опушке леса, Верджинель была почти невидима.
Дикую природу Искра знала в основном из фильмов и из небольшого ковенского зоопарка. В фильмах она видела, как люди разъезжают на лошадях, включая рассказы о молодых девушках, которые были в восторге от этих животных. В зоопарке Ковена содержались пять лошадей. На Искру они никогда особого впечатления не производили, но теперь она задумывалась, не оттого ли это, что никто не позволял ей на них кататься.
Эта мысль ее растревожила. Искра уже заметно прогрессировала в том, чтобы видеть в титанидах разумных существ... или даже людей, как предложил ей Конел. Трудно было примириться с образом тупого животного. Однако Искра подозревала, что, родись она на Земле, непременно стала бы страстной наездницей. А наблюдение за тем, как Верджинель наслаждается водной прохладой, неизбежно приводила Искру к фильмам о природе. Когда дул ветер, Верджинель фыркала, как лошадь, и раздувала ноздри. Прямо на глазах у Искры Верджинель исполнила поразительный титанидский трюк. Она впустила воду через нос — по меньшей мере два‑три галлона — а затем поочередно повернулась вправо и влево, чтобы окатить ею свои бока.
Послышались три негромкие музыкальные ноты, и Искра заметила, как Верджинель тянется в свою сумку — вот еще одна совершенно чуждая вещь! — и достает оттуда нечто, именуемое радиосеменем. Титанида кратко туда пропела, затем прислушалась. Искра услышала ответное пение. Выскочив из воды, Верджинель по‑собачьи отряхнулась.
— Это, случайно, не Сирокко? — спросила Искра.
— Ага. Она хочет знать, где мы.
— Что‑нибудь случилось?
— Нет, она так не сказала. Она хочет, чтобы ты сопровождала ее в небольшом путешествии.
— Сопровождала... а куда она направляется?
— Она не сказала. Искра вскочила на ноги:
— Мне все равно. Великая Матерь! Скажи ей — да! Скажи, я буду там...
— Она сама тебя заберет, — ответила Верджинель и снова пропела в зерно.

Сирокко прибыла через считанные минуты на почти невидимой «стрекозе‑один». Самолетик был невесом и шустр, как колибри. Сирокко приземлилась на ровной полоске земли в десять метров длиной, едва не упершись носом в валун размером с дом. Выбравшись, она взялась за аэропланчик и развернула его как раз к тому времени, как к ней присоединились Искра и Верджинель.
— Приветствую тебя, задодочь Миньекиры, — в формальном тоне пропела Сирокко Верджинели, затем взглянула на Искру, улыбнулась уголком рта и приложила два пальца к брови. — Как поживаешь, Искра?
— Приветствую тебя, Капитан, — пропела Верджинель. Это был лишь фрагмент титанидской песни, который смогла распознать Искра. Сама она промолчала. Как обычно, при виде Сирокко в горле у нее слишком пересыхало, чтобы говорить.
Фея, подумала Искра. И никаких там Капитанов. Лучше Феи ничто не подходило.
Сирокко превосходно выглядела в одежде. Искре уже выпадало несколько возможностей увидеть ее в таком облике. Сирокко носила черные штаны и рубашку, а также широкополую черную шляпу. Теперь она выглядела куда солиднее, чем в тот первый раз, когда Искра ее увидела. Одежда это неким образом подчеркивала. Но даже тут Сирокко не могла вести себя подобно обычной женщине. У нее добавилось плоти по всему телу, но особенно — в грудях. Наверняка это было как‑то связано с ее загадочными походами в лес. С того первого раза они с Робин еще трижды оттуда возвращались — и всякий раз все моложе, здоровее и, что касалось Сирокко, крупнее. От этого Фея становилась еще красивее.
— У меня тут небольшая экспедиция намечается, — начала Сирокко, явно испытывая некоторое неудобство. — На самом деле тебе совсем не обязательно присоединяться — я и сама могу справиться. Но это не слишком опасно, и я подумала, что тебе может быть интересно.
Искра почувствовала слабость в коленках. «Радость моя, проси меня пройти по битому стеклу. Проси меня вырвать из груди сердце и вручить его тебе. Проси меня проплыть весь этот мир, перегнать титаниду, побороть зомби. Проси меня обо всем сразу — и я с радостью это сделаю. Или умру при попытке — во славу твою. А ты еще спрашиваешь меня, интересно ли мне будет куда‑то с тобой отправиться...»
Стараясь выглядеть так, как будто ничего не произошло, Искра пожала плечами типа «Почему бы и нет?» и сказала:
— Конечно, Сирокко.
— Хорошо. — Сирокко открыла дверцу самолетика, и Искра заметила, что единственное сиденье оттуда убрано, а весь интерьер ободран. — Будет тесновато, но я хотела взять самый маленький самолет из всех, какие у нас есть. Пожалуй, хорошего в этом мало, но ты будешь практически сидеть у меня на коленях.
«Я найду способ потерпеть», — подумала Искра.
Самолет был пуст, если не считать двух плотно свернутых и уложенных в хвостовой части парапланов. Сирокко отдала один Искре, и обе они их пристегнули.
— Придется немного попрыгать, — объяснила Сирокко и опустилась в кабину. Она отодвинулась как можно глубже — и тогда туда вклинилась Искра. Пришлось испытать некоторое неудобство с локтями, но затем обе они все‑таки устроились в сидячем положении.
— Как, сможешь нас отсюда поднять? — спросила Сирокко.
— Наверняка.
— Помни, мы довольно тяжелые.
Искра уже прикидывала взлет на компьютере. Вот было бы славно все испортить — а потом Сирокко пусть спасает их шеи. Но Искра тут же выкинула это из головы.
Задраив дверцу, она обернулась, чтобы увидеть стоящую на безопасном расстоянии Верджинель. Искра помахала, и титанида помахала в ответ.
— Все чисто! — крикнула Искра, чувствуя себя немного по‑дурацки. Но в авиации правила существовали для всего, для каждой ситуации, как в оскорбительных тонах дал ей на первом же уроке понять Конел, — тонах, подкрепленных холодным взглядом Сирокко.
Искра мысленно все пробежала, затем перевела дыхание и дала газ. Самолетик скакнул вперед, добрался до края ровной полоски... и принялся медленно тонуть. Искра поиграла с рычагами, подурачилась с моторчиком — и наконец дошла почти до нервного срыва, когда через страшно долгие десять секунд самолетик, казалось, вознамерился подстричь верхушки деревьев.
Они все же скользнули поверх проклятых верхушек, и Искра рискнула бросить взгляд на Сирокко. Фея за деревьями даже не следила. Она смотрела сквозь прозрачную крышу, что‑то там отыскивая. Искра ощутила странную гордость. Значит, Сирокко заранее считала, что Искра способна это проделать! Еще девушка почувствовала, что ее немного поставили на место. Пожалуй, одобрительное «годится» ей бы не помешало. Затем до нее дошло, что комплимент заключается в доверии.
— Доведи до тридцати километров и возьми на северо‑восток, — велела Сирокко.
— А поточнее?
— Точнее некуда. Просто не знаю, где он.
— Он? Кто он?
— Свистолет. Он где‑то над Западным Япетом.
Дирижабль! Искра сперва испытала прилив возбуждения, затем озадаченность. Из того, что она знала о пузырях, приближение реактивного самолета им бы не понравилось.
— Важна ли скорость подъема?
— Запаса топлива нам хватит с избытком. Можешь держать прямо туда.
Искра вычислила скорость торопливого подъема, который не стал бы расточительным, причем проделала это вручную, вместо того, чтобы передавать всю работу компьютеру. Просто хотелось наработать практику для критических ситуаций. Сирокко молча смотрела.
— А что, они обычно курсируют так высоко? — спросила Искра, когда они выровнялись на нужной высоте. Сирокко смотрела наружу и вниз.
— Очень редко. Просто хочу убедиться, что мы над ним. Почему бы тебе не посматривать в эту сторону и не попытаться его засечь? Очень сложно не будет. Он не намного больше штата Пенсильвания.

Пожалуй, это было преувеличением, однако Искра была разочаровала, когда они его засекли. Несколько раз ей доводилось видеть дирижабли на расстоянии — к земле в Дионисе они приближались редко — но она никогда не думала, что он такой огромный.
Затем Искра обратила внимание на цифры на экране радара — и поняла, что Свистолет вовсе не в двух‑трех километрах от них, а в двадцати пяти под ними.
— Отключи радар, — приказала Сирокко. — Он вредит его слуху.
Искра сделала, как велела Фея. Затем, понаблюдав, как Сирокко проверяет свой рюкзак, инструментальный пояс и крепление параплана, проделала то же самое.
— План такой. Ты программируешь этот драндулет лететь обратно к пещере у Клуба. И проследи, чтобы ближе чем на двадцать километров он к Свистолету не приближался. А дальше лучше лететь прямо до палубы — две‑три сотни метров. — Она взглянула на Искру. — Не хочешь спросить почему?
— Не думаю, что следует.
— Расслабься, девочка. У нас тут не воинская дисциплина. Причина, почему я хочу лететь ниже, в том, что я по‑прежнему ожидаю появления бомбадулей. Пока они еще не появлялись, но однажды непременно появятся. Не хочу терять этот самолет, когда он не сможет себя защитить.
— Разумно. — Искра нервно взглянула в небо. До этого самого момента мысль о бомбадулях ей и в голову не приходила. Она все еще помнила потрясающий полет Конела во время атаки и понимала, что он спас ей жизнь. Искра сильно сомневалась, что когда‑нибудь сможет так же здорово управлять самолетом.
Тогда она взялась задавать программу автопилота. Сирокко терпеливо ждала. Вскоре Искра увязла по уши, покачала головой и стерла неправдоподобный результат.
— Сомневаюсь, смогу ли я справиться, — призналась она. — Извини, пожалуйста.
— Не стоит извинений. Вот где ты ошиблась. — Пальцы Феи запорхали по клавиатуре, помедлив лишь на секунду, чтобы удостовериться, что Искра все увидела и поняла. — Одна из самых важных вещей в жизни заключается в том, что ты можешь учиться, когда признаешь, что учиться тебе нужно.
Искра взглянула на нее и заметила, что Сирокко улыбается.
— Где бы мы обе сейчас были, — сказала Сирокко, — не знай ты, что мы стояли на пороге ситуации очень опасного отлета? — На долю секунды ее улыбка перешла в усмешку, затем она снова взглянула на компьютер. И Искра в очередной раз поняла, насколько Фея ее опережает. Она могла бы поклясться, что Сирокко не обратила ни малейшего внимания на то, как они начали полет, — и даже не замечает ее нервозности.
— Ладно, — продолжила Сирокко, вводя программу. — Ты пойдешь первой. Иди вперед и разворачивай параплан, как только окажешься в стороне от самолета, а потом следуй за мной. Если увидишь бомбадулей, обрезай стропы и падай так долго, как только сможешь рискнуть. В этом рюкзаке — запасное крыло. Есть вопросы?
Вопросов у Искры имелась по меньшей мере дюжина, но она задала лишь один.
— Как ты думаешь, мы увидим бомбадулей?
— Нет, не думаю. Но и исключать этого нельзя.
Они открыли дверцу, и Искра выпрыгнула. Сориентировавшись, она дернула за кольцо. Раздалось знакомое трепещущее щелканье ткани, запели стропы, и ее резко дернуло. Она подняла взгляд...
На одну жуткую секунду Искра подумала, что параплан оторвался. Она ожидала традиционно‑яркого купола. А вместо этого там оказалось нечто из воздуха и паутины, почти невидимое.
Что ж, это имело смысл. Такой параплан трудно увидеть.
Искра заметила Сирокко, которая, держась за стропы обеими руками, уходила вправо от нее и теряла высоту. Несколько рывков за свои стропы — и Искра устремилась за ней. «Следуй за мной», — сказала тогда Фея. «Да хоть на край света», — подумала Искра.
Несколько минут Искра занималась тем, что обозревала ясное небо на предмет выхлопных следов бомбадулей. Дважды она заметила их собственный покинутый самолетик. В первый раз он ее напугал; во второй раз он ей уже наскучил. Искра спокойно следовала за Сирокко, а такого ясного дня для парения можно было только пожелать.
Затем Сирокко начала бешено вращаться по спирали, раскачиваясь взад и вперед на концах строп. Искра поначалу стала беспокоиться, но чем дольше это продолжалось, тем упорнее она задумывалась, что же тут не так. Она не встревожилась, пока Сирокко не отправилась в крутой нырок вниз. Искре было нелегко за ней последовать, но стоило ей нырнуть, как Сирокко пошла вверх, и вверх, и вверх... и едва не взлетела еще выше, чем была. Такую петлю нелегко было проделать с парапланом, и Фея не вполне справилась. Но Искра никак не могла понять, в чем проблема, пока не услышала взрыв смеха.
— Я думала, ты вознамерилась меня преследовать, — крикнула Сирокко и снова рассмеялась. — Я думала, ты абсолютная чемпионка Ковена или что‑то вроде того.
«Да неужели?»
Искра обеими руками подтянулась за стропы и пронеслась так близко к Сирокко, что даже услышала, как та изумленно охнула. Она неслась все ниже и ниже, все быстрей и быстрей, раскачиваясь из стороны в сторону и набирая инерцию — а потом последовал резкий рывок, и Искра взметнулась вверх. На мгновение она застыла на месте, вверх ногами, а параплан под ней смялся. Затем она перевернулась, умело избегая спутывания со свободными стропами, мгновенно затормозила, пока параплан с резким треском наполнялся воздухом, — и вышла на скольжение — идеально ровное, какое только может быть на соревнованиях. В памяти Искры возник ряд горящих десяток на табличках у судей.
Сирокко опустилась рядом — но достаточно далеко, чтобы их парапланы не соприкасались — и окинула юную ведьму кислым взглядом, который та сумела выдержать. Затем Фея снова расхохоталась.
— Уступаю сильнейшей, — сказала Сирокко. — Да, юная леди, порядком ты тут меня настращала.
— Нет, это ты меня напугала, — запротестовала Искра.
— Ага, пожалуй, так оно и вышло. Так что вряд ли мне стоило это затевать.
— Ничего.
— Искра, я знаю — я кажусь ледяной и мрачной старой сукой. Попозже я смогу предложить тебе больше времени для забавы. Еще я знаю, что я в шесть раз старше тебя и что ты слышала, трагическую историю моей жизни... но знаешь что? Если подытожить все — и плохое, и хорошее — то я классно провела время. Последние тридцать лет были тяжелы, и с каждым годом становилось все тяжелее. Но никакая другая жизнь меня бы не устроила. А самое скверное... ну, вроде как сейчас. Когда мне хочется сбежать куда‑нибудь подальше, а это не в моем характере. Вот что страшно меня печалит.
«Последние тридцать лет», — подумала Искра.

Скольжение вышло долгим. Женщины еще позабавилась разными трюками, из которых самыми опасными были петли. И все это время под ними росла громада Свистолета.
С тех пор он заметно вырос.
Теперь он был два километра в длину. А с пропорциональными увеличениями всех измерений стал в восемь раз больше, чем раньше. В дирижабле содержалось полмиллиона кубических футов водорода.
— Никто не знает, отчего он так вымахал, — сказала Сирокко Искре, пока они готовились к приземлению на его широкую спину. — Вообще‑то пузыри так быстро не растут. Я знаю, что ему около шестидесяти тысяч лет. Его современники растут всего‑навсего на несколько дюймов в год. К примеру, я знаю, что Следопыт, который по меньшей мере на двадцать тысяч лет старше Свистолета, всего лишь в полтора километра длиной.
Последовали еще рассказы, и Искра внимательно выслушивала все, но никакие слова не могли воздать должное Свистолету. Чтобы всему, что рассказывала про него Сирокко, поверить, его нужно было увидеть. Раньше Искра думала, что приземление на спину пузыря — вещь рискованная. Теперь же ей казалось, что это не более рискованно, чем приземление комара на слоновью спину.
Легко коснувшись ногами дирижабля, Искра пробежала несколько шагов, умело раскладывая параплан, и уже собралась было подтаскивать его для укладки, когда Сирокко тронула ее за плечо.
— Отрежь стропы, — сказала она. — Спускаться будем по‑другому.
— У меня нет ножа, — отозвалась Искра. Сирокко удивилась, затем покачала головой.
— Похоже, впадаю в маразм, — сказала она, оглядывая Искру с головы до ног. Искра никак не могла понять, в чем загвоздка. Сирокко отрезала стропы Искры ножом с белым лезвием. Внимательнее присмотревшись к ножу, Искра поняла, что он сделан из заостренной кости и искусно украшен титанидской резьбой.
— У тебя есть что‑нибудь под этой одеждой? — поинтересовалась Сирокко.
— Только шорты.
— Я спрашиваю про металл. Не только невежливо, но и крайне опасно брать в дирижабль что‑либо металлическое. Вообще все, что может искрить.
Шнурки у Искры оказались продеты в металлические кольца, но после внимательного осмотра Сирокко нашла их допустимыми. Искра испытала облегчение — еще бы, ботинки были подарком от Верджинели.
Затем Сирокко опустилась на колени и взялась прощупывать грубую шкуру пузыря. Искра последовала ее примеру. Она чувствовала, что не помешало бы задать пару вопросов, но, несмотря на озорное поведение Феи на пути вниз, в ее отношении к Сирокко все еще преобладал благоговейный страх, и главным было повиновение.
Искра огляделась. Все, что она увидела вокруг, вполне могло быть плоской серебристой тарелкой. Искра знала, что тарелка эта загибается вниз, но она очень далеко ушла бы в любом направлении, прежде чем это стало бы проблемой.
Наконец Сирокко, кажется, отыскала то, что ей было нужно. Вонзив лезвие костяного ножа в шкуру пузыря в том самом месте, она проделала небольшую дыру и подставила ладонь над проколом. Послышалось шипение, которое вскоре затихло. Сирокко выглядела явно удовлетворенной, и на сей раз, к изумлению Искры, воспользовалась костяным ножом, чтобы прочертить на шкуре пузыря крупный крест. Затем Сирокко затолкала клапаны в разрез, и обе они стали вглядываться в дыру.
Дыра вела в черноту. По всем бокам узкой дымовой трубы стенки расширялись вовнутрь, сдерживаемые чем‑то наподобие рыбацкой сети. Тут Искра поняла, что это газовые баллоны, а Сирокко только что обнаружила между ними ход.
— А если б ты проколола баллон? — поинтересовалась Искра.
— У Свистолета больше тысячи газовых баллонов. Можно разом проколоть три сотни — и ничего с ним не случится. Если же мой первый прокол угодил бы в баллон, дырка была бы залечена в течение десяти секунд. — Опустив ноги в дыру, Сирокко нашла опору и ухмыльнулась Искре.
— Следуй за мной, ладно?
— А ему ничего?
— Эта дыра залечится в течение пяти минут. Обещаю, он даже этого не заметит.
Искру глодали сомнения, но на ее желание следовать за Сирокко это никакого влияния не оказало. Как только голова Феи скрылась в дыре, Искра тоже ступила вниз, поскользнулась и ухватилась за часть сетки вокруг нее.
— Оттолкни клапаны наверх, — крикнула ей снизу Сирокко. — Так быстрее залечится.
Искра сделала, как было сказано, и внутри пузыря стало темнее.
— А теперь просто лезь вниз. Ты тут кое‑кого увидишь, но не беспокойся. Ничто здесь вреда тебе не причинит.

Спускались они долго. Поначалу кругом царила полная темнота, затем глаза Искры чуть попривыкли, и она кое‑что стала видеть.
Проще было держаться на пальцах — но и утомительнее тоже. Время от времени нога натыкалась на какой‑то крупный трос, где можно было передохнуть, но чаще вокруг оказывалась лишь тонкая сетка. Спасала Искру лишь низкая гравитация.
Через десять минут внизу показался свет. Искра остановилась и заметила, как Сирокко вынимает из рюкзака сияющий оранжевый шарик. Она отдала его Искре, а другой привязала себе к кисти. Шарик испускал что‑то вроде биолюминесценции, и его света вполне хватало, чтобы видеть все вокруг.
Вначале было вполне сносно. Искра видела, где можно ухватиться руками и куда поставить ноги. Затем, как ни странно, стала нарастать клаустрофобия. Все было как в кошмарном сне, когда вокруг тебя смыкаются стены, — только это был не сон, а реальность. Стены и впрямь сжимались.
Затем Искра подумала над тем, что она делает. То, за что она хваталась, не были на самом деле ни веревки, ни сетки; нет, это были живые мышцы гигантского существа. Искра чувствовала, как они подаются, когда она на них ступает. Мышцы были сухие, благодарение Великой Матери и ее мелким демонам, но все равно от такого спуска по спине бегали мурашки.
Они отправились по боковым проходам. Некоторые оказывались не толще ее руки, но немногие были достаточно широки, чтобы по ним ходить. Далеко в самых крупных поблескивали глаза.
— Херувимы, — пояснила Сирокко, когда они увидели первого. — Они имеют примерно такое же отношение к ангелам, что и обезьяны к нам. Они селятся в самых крупных дирижаблях.
В небесном левиафане оказались и другие обитатели. Мелкие твари вроде мышей суетились под ногами, а раз Сирокко помедлила, когда что‑то куда более крупное стало удирать с ее пути. Искра так этого существа толком не разглядела и внимания обращать не стала.
— Ты уверена, что мы его не раздражаем? — спросила она по дороге.
— Чем дальше, тем веселее, — отозвалась Сирокко. — Если б он не хотел нашего присутствия, мы бы уже об этом узнали. Все, что ему требуется, это заклеить проход и заполнить его водородом. Не надо, Искра, выдумывать ерунды. У пузырей своя собственная внутренняя экология. Есть здесь сотня животных, которые больше нигде обитать не могут. И дирижабли постоянно берут на борт транзитных пассажиров.
Наконец они оказались у еще более широкого прохода, и Сирокко туда вошла. Около двадцати метров в диаметре, он, казалось, тянется в обе стороны до бесконечности.
— Центральный парк, — пояснила Сирокко. И действительно — вдоль стен росли древоподобные организмы, бледные и скелетообразные. Они избегали света. Сирокко указала вперед. — Идем. Осталась всего миля.
Миля вышла странная. Они оказались на верху газового баллона, и сетка у них под ногами была гораздо гуще, почти твердая. И они все время подпрыгивали, как будто шли по морю подушек.
Долгое время спустя коридор расширился, и впереди показался свет. Они оказались в громадном, бесформенном зале. Пол пошел вниз до прозрачной мембраны, которая была иссечена тонкими кабелями, вспучивающимися от внутреннего давления. Здесь было прохладно — как, впрочем, и всюду внутри пузыря.
— Гостиная Б‑24, — сказала Сирокко и принялась осматривать груды разноцветной ткани. А Искра, двинувшись вперед, почти дошла до гигантского окна. Она поняла, что они с Сирокко оказались в носу существа — и слегка ближе к низу. Вид, который ей открылся, был замечательный, должно быть, именно такая панорама открывалась перед бомбардиром, который летал на старинном военном самолете: далеко внизу мимо ползла земля, будто на неторопливом и величественном военном параде, что шел уже шестьдесят тысяч лет.
Тут нога ее наткнулась на что‑то твердое под одной из груд ткани. Искра взглянула вниз и охнула. Наткнулась она на человеческую ступню: бурую, высохшую, прикрепленную к тощей ноге. Пальцы шевелились. Искра чуть подняла взгляд и увидела физиономию древнего‑древнего старика: совершенно лысого, цвета красного дерева, он показывал крепкие белые зубы в довольной улыбке.
— Меня зовут Кельвин, деточка, — сказал старик. — А такой красотки, как ты, мне давненько встречать не приходилось.

Искре так и не довелось увидеть большую часть тела Кельвина. Хоть он и двигался, но был так закутан в тканевые обмотки, что только голову разглядеть и удавалось.
— Единственная настоящая проблема при такой жизни, — сказал он однажды, — ... эта единственная настоящая проблема заключается в том, чтобы сохранять тепло. Вот взять старину Свистолета. Вечно ему хочется туда, где похолоднее. Да, Рокки, а как там Август поживает?
Сирокко объяснила, что Август давным‑давно умерла. Искра следила за Кельвином и сильно сомневалась, что старик понимает. Дальше он взялся спрашивать про остальных, причем все они были мертвы. Всякий раз он грустно качал головой. Лишь раз Сирокко, казалось, расстроилась — и это было, когда Кельвин спросил про Габи.
— Она... она, Кельвин, замечательно поживает. Просто замечательно.
— Ну вот и славно.
Искра почти все про Габи знала, и ее ответ показался Сирокко чистым безумием.
Наконец, она поняла, что Кельвин почти так же стар, как и Сирокко. И выглядел он именно на свой возраст. Хотя в то же время казался достаточно жизнерадостным, вполне бодрым и счастливым. Единственный намек на маразм заключался в расспросах о мертвецах.
Кельвин все шаркал по прохладной пещере, роясь в соломенных корзинах, доставая деревянные чаши и костяные ножи, а также доску для нарезки. Сирокко села рядом с Искрой и негромко с ней заговорила:
— Пойми, Искра, Кельвин вовсе не безумен. Не думаю, что он понимает, что такое смерть. И не думаю, что у него есть хоть малейшее представление о времени. Он живет здесь уже девяносто пять лет, и человека счастливей его я просто не знаю.
— Ага, вот он! — прокаркал Кельвин, доставая большой деревянный сосуд. Затем он вернулся к гладкой поверхности, где уже, скрестив ноги, сидели Сирокко и Искра и где Кельвин уже успел расставить чаши с салатом и сырыми овощами, а также массивный кувшин, наполненный тем, что он назвал медом.
— Ну вот и славно, — сказал Кельвин и затем взглянул на Искру: — Ты бы обмоталась чем‑нибудь, девочка.
Искра уже начала мерзнуть, но с подозрением поглядывала на кучи тряпья. Кроме того, она уже видела, как из одной груды выползла слепая, бесшерстая мышка. Хотя грязью ткань не воняла.
— Это добро выделяет пузырь, — пояснила Сирокко, натягивая на себя складчатую ткань. — Отличная защита от холодной погоды. Давай‑давай, она чистая. Здесь все чистое.
— Еще бы, ведь это пузырь, — хихикнул Кельвин. — В пузыре всегда так. — Деревянной ложкой он разливал в чаши густой и смачный суп. — Вот попробуй... Значит, тебя зовут Искра? Славное имя. Нравится мне это имя. Необычное и яркое — ярче не придумаешь. Это мой особый холодный овощной супец. Сделан из лучших гейских ингредиентов. — Передавая Искре чашу, он снова хихикнул. — Привыкая, я всего раз в год опускался до горячей пищи. Затем понял, что давненько ее не готовил, и с тех пор уже не пропускал.
— По‑моему, ты дважды в год до нее опускался, старый дуралей, — заметила Сирокко. Кельвин от души посмеялся замечанию.
— Э, погоди, Рокки. Не может такого быть. Ведь правда? — Кельвин, казалось, ненадолго задумался, затем стал загибать пальцы, но быстро потерял им счет. Искра старалась не смеяться, думая, что этим оскорбит старика. Он был крайне мил, когда сбивался с мысли.
— Ты, деточка, этого варева не бойся, — сказал он ей. — Впрочем, отнесись к нему с уважением. Меня не сильно волнует подогрев моей пищи, но и горяченькое мне по душе, если ты поняла, о чем я.
Искра, к сожалению, не поняла. Она понюхала, и запах очень ей понравился. Тогда она зачерпнула большую ложку. Основу варева составляли томаты и сельдерей. Суп был пряный, славный и холодный. Искра глотнула еще ложку... и тут до нее дошла первая. Девушка сглотнула, задохнулась — и явственно почувствовала, как варево жжет носоглотку и горит где‑то позади глаз. Она дернулась за кувшином меда и хватанула целый кубок. Мед прошел хорошо. У него и впрямь оказался привкус меда.
Даже «овощной супец» оказался славный — если осторожно его отхлебывать. Все трое сидели вместе и ели. Трапеза вышла замечательная — вот только немного шумная. Все сырые овощи хрустели. В результате едоки стали напоминать кроликов. Искра предположила, что скоро заскучает по мясу, но Кельвин был безупречен со своей вегетарианской пищей, приготовленной без огня.
А мед оказался чистой фантастикой. Он не только охлаждал пряную пищу, но и заставлял ее казаться теплой, нежной и пушистой по краям.

— Пора просыпаться, Искра.
— А ско... — Она быстро села. Голова так болела, что сосредоточиться на Сирокко оказалось нелегко. — Сколько сейчас времени?
— Несколькими часами позднее, чем было раньше. — Сирокко ей улыбнулась. — Знаешь, милая, по‑моему, ты славно надралась.
— Я? Правда? — Искра хотела было сказать Сирокко, что это впервые, но поняла, что это прозвучит по‑детски, — и тогда она просто рассмеялась. Затем она подумала, что ее вот‑вот вытошнит, но это чувство почти сразу прошло. — Да, так что теперь?
— Я как раз об этом, — сказала Сирокко. — Сначала ты малость протрезвеешь, затем мы вернемся в Клуб. Я уже готова.

ЭПИЗОД VII

Титаниды трудились восемь оборотов, пока готовили трапезу. Был там и целый жареный смехач, угри и рыба, приготовленные в виде заливного, зафаршированные обратно в их же шкуру и изящно взвешенные в прозрачном пикантном студне. Фруктовый десерт представлял собой высокое здание наподобие рождественской елки, увешанное сотнями разновидностей ягод, дынь, гранатов и цитрусовых, украшенное листьями скрученного зеленого салата и сияющее изнутри мириадами светлячков. Были там десять разных паштетов, семь видов хлеба, три суповые миски, пагода с ограждениями из ребер смехача, хитрые булочки с корочкой тонкой, как оболочка мыльного пузыря... просто голова шла кругом. Сирокко не видела такого изобилия со времен последнего Пурпурного Карнавала двадцать лет назад.
Блюд хватило бы на сотню человек или на двадцать титанид. А пировать собирались всего четыре человека и пять титанид.
Сирокко взяла чуть‑чуть того, немного этого — и откинулась на спинку стула, неторопливо пережевывая пищу и наблюдая за своими товарищами. Просто стыд, что она не так голодна. Все безумно вкусно.
Сирокко знала, что она счастливейшая из женщин. Давным‑давно она могла беспокоиться о своем весе, хотя серьезной проблемы это никогда не составляло. Есть она могла столько, сколько хотела, — и при этом не прибавляла ни грамма. С тех пор как она стала Феей, вес ее не опускался ниже сорока килограммов — после шестидесятидневного поста — и не поднимался выше семидесяти пяти. В основном это было делом сознательного выбора. Тело ее не имело жестко определенной метаболической установки.
Сейчас же Сирокко почти достигла своего верхнего предела. Визиты к источнику юности менее чем через килооборот, были беспрецедентно часты. По всему телу даже накопился жирок, а груди, ягодицы и бедра приобрели объем. Сирокко улыбнулась про себя, вспомнив, как высокая и неуклюжая, тощая, как жердь, Сирокко Джонс запросто убила бы кого‑нибудь за такие груди. Трижды сорокалетняя Сирокко Джонс находила их незначительной, но необходимой мелочью. Впереди трудные дни — и такие груди могут пригодиться. Со временем от них ничего не останется.
Тем временем Конел вел себя с ней еще более благоговейно, чем обычно.
Он сидел слева от Сирокко, наслаждаясь происходящим. Робин сидела рядом с ним. Они без конца предлагали друг другу яства. Раз никто не мог съесть достаточную порцию каждого блюда, имело смысл указывать на особенные деликатесы, но Сирокко подозревала, что между этими двумя происходит нечто большее. Ей казалось, что, будь даже пища недостаточно богата витамином С, эти двое все равно хихикали бы как дети.
«Пожалуй, мне следовало бы изумиться», — подумала Сирокко.
У нее было чувство, что все это кончится очень плохо, — что лучше бы этому и не начинаться. Затем Сирокко отругала себя. Да, это безопасная точка зрения. Но, если так смотреть на жизнь, твое сожаление по поводу несделанного и неиспытанного начнет выковывать бесконечную цепь — ту, что будет звенеть на тебе в будущем. Тогда она молча отсалютовала их отваге и пожелала им удачи.
Эти дурачки думали, что никто не знает об их тайном романе. Возможно, в Гиперионе и были титаниды, которые об этом не знали, — но уж точно не в Дионисе. Сирокко видела, как Валья, Рокки и Змей — троица, про которую больше никто из людей не знал, — глядит на Конела и Робин с любовным узнаванием. Менестрель знал, но, как всегда, держал все при себе. Верджинель знала, но, несмотря на растущую близость к Искре, никогда бы об этом не упомянула — ибо юная титанида понимала, что недостаток знания о ее людских манерах недостаточны, и ни за что не стала бы рисковать, не желая принести Искре нечаянную боль.
Исключение составлял девятый член отряда, Искра. Девочка прекрасно развивается, подумала Сирокко, но в ней все еще много от эгоцентричного подростка, чтобы сознавать те усилия, которые прикладывает ее мать, чтобы скрыть свой грех, а Искра блаженно игнорировала этот грех.
Ибо это и впрямь был грех. Сирокко задумалась, понимает ли уже это Робин и как она станет справляться с ним, когда тяжесть вины ляжет на ее плечи. Сирокко надеялась, что сумеет предложить какую‑то помощь. Она от всей души любила маленькую ведьму.
Затем Сирокко оглядела всю компанию. Она всех их любила. Почувствовав на миг, что может расплакаться, она стала бороться со слезами. Сейчас не время. Фея заставила себя улыбнуться и сделала вежливый комплимент по поводу булочки, которую ей предложили. Змей вспыхнул от удовольствия. Но Сирокко заметила, что Менестрель пристально на нее посматривает.
Однако ее все равно удивило, что, по мере того как славная трапеза стала заканчиваться негромкими отрыжками и удовлетворенным похлопыванием по брюшкам, Менестрель откашлялся и дождался тишины.
— Капитан, — сказал он по‑английски. — Нас очень порадовало, что ты не стала возражать против приготовления этой трапезы. Ты знаешь, что такое устраивается лишь в моменты, чрезвычайно для нас важные.
— "Нас очень порадовало", Менестрель? — переспросила Сирокко. Поняв, что не знает, о чем он собирается говорить, Фея заволновалась. И, посмотрев на других титанид, она увидела, что те с серьезными лицами уставились на свои пустые тарелки. Верджинель взглянула в дальний конец стола — на то место, что оставляли пустым всякий раз с тех пор, как Крис выпрыгнул в Преисподнюю.
— От чьего имени ты говоришь, друг мой?
— Я говорю от имени всех присутствующих здесь титанид и от имени многих сотен, которые сюда не пришли. Меня избрали огласить эту... эту... — Сирокко снова изумилась, когда Менестрель, казалось, подыскивал слово. Затем она поняла, что тут нечто иное.
— Не слово ли «жалоба» ты пытаешься сказать?
— Пожалуй да — отозвался Менестрель, и голова его как‑то странно задрожала. Он призывно посмотрел на Сирокко и на какой‑то миг ей показалось, что она его совсем не знает и что он первая увиденная ею титанида — да и был он, по сути, прямым наследником одной из первых. Менестреля можно было принять за ослепительной красоты женщину. Копна сияющих черных волос, широкие скулы, длинные ресницы, большой рот и гладкие, как у ребенка, щеки...
Тут Сирокко вернулась в настоящий момент — к реальности, которая, казалось, от нее ускользает.
— Так, продолжай, — предложила она.
— Все очень просто, — сказал Менестрель. — Мы хотим знать, что ты предпринимаешь для возвращения ребенка.
— А что предпринимаете вы?
— Были проведены расследования. Проверялась защита Преисподней. Воздушная рекогносцировка с помощью дирижабля дала нам карту твердыни. В Титанополе строились различные планы.
— Какого рода планы?
— Общий штурм. Осада. Есть различные мнения.
— Что‑нибудь уже приведено в действие?
— Нет, Капитан. — Менестрель вздохнул и снова на нее посмотрел. — Ребенок должен быть спасен. Прости меня, если можешь, но я должен это сказать. Ты — наше прошлое. Он — наше будущее. Мы не можем позволить Гее им владеть.
Сирокко позволила нарасти молчанию, не прерывая его и переводя взгляд с одного лица на другое. Ни одна титанида на нее не смотрела. Робин, Конел и Искра, встретившись с ней глазами, быстро отвернулись.
— Конел, — наконец спросила она. — Есть у тебя план?
— Я как раз хотел это с тобой обсудить, — виноватым тоном произнес Конел. — Я думал о набеге. Только мы вдвоем — очень быстро туда и обратно. Не думаю, что лобовая атака даст какие‑то результаты.
Сирокко снова огляделась:
— Есть еще какие‑то планы? Давайте все суммируем.
— Выманить ее, — предложила Искра.
— Каким образом?
— Используй себя как приманку. Заставь ее выйти и сражаться. Расставь для нее ловушку. Вырой большую яму или что‑то в этом роде... не знаю. Детали я еще не проработала. Быть может, что‑то вроде засады.
Сирокко взглянула на Искру с возросшим уважением. Идея, конечно, гнилая, но в некоторых отношениях куда лучше остальных.
— Итак, четыре идеи, — сказала Сирокко. — Будут еще?
У титанид больше не оказалось. Говоря откровенно, Сирокко изумилась тому, что на многие их сотни нашлись целых две. Титаниды были всем чем угодно — но только не тактиками. Просто их разум работал иначе.
Сирокко встала:
— Хорошо. Менестрель, тебе нет нужды извиняться. Я не слишком заботилась о том, чтобы говорить кому‑то, чем я занимаюсь. Естественно, ты и все титаниды слишком озабочены возвращением ребенка, чтобы видеть, что и я что‑то делаю. Долгое время я отсутствовала. Говорила немного. Да, правда, он действительно ваше будущее, и прежде всего я благодарна вам за это и сожалею о нем. Последний килооборот я ни о чем другом почти и не думала. Как раз сегодня вечером я хотела изложить вам свои планы, но вы меня опередили. Самое первое — это Гея. Никто из вас ее не понимает. Вы дали мне четыре сценария. Четырех фильмов. — Сирокко принялась загибать пальцы. — Менестрель, ты упомянул лобовую атаку. Назовем это фильмом про Вторую мировую войну. Дальше — осада. Это античный эпос. Конел, твоя идея — это фильм про грабеж. Идея Искры скорее похожа на вестерн. Мне в голову пришли и другие варианты. Есть фильм про чудовище, который, по‑моему, понравится Гее, где мы пытаемся ее сжечь или убить электрическим током. Есть тюремное кино, где нас ловят, а затем мы спасаемся бегством. Есть воздушный налет — скорее всего фильм про Вьетнам. Но вот что вам следует помнить. Гея подумала и обо всем этом, и о нескольких других возможностях. Мой подход будет исходить сразу из нескольких вариантов, но, чтобы победить ее, нам придется также выйти из жанровых рамок.
Глядя с лица на лицо, Сирокко не удивлялась, видя там недоумение. Похоже, все они решили, что она спятила — со всеми этими разговорами про кино.
— Я не свихнулась, — негромко сказала она. — Я просто пытаюсь мыслить так, как мыслит Гея. У нее настоящий задвиг на фильмах от 1930‑го до 1990‑го. Она взяла себе образ звезды, умершей в 1961‑м. Гея желает проживать фильмы, и у нее есть своя система звезд, причем большинство из тех, кого она выбрала быть звездами ее величественного эпоса, сидят здесь. Она пустилась во все тяжкие, чтобы заполучить некоторых из вас. А кое‑кого из вас она в определенном смысле создала — подобно тому как старинные киномагнаты обычно создавали имидж для своих звезд. Меня она заняла в главной роли. Но это большое кино — со многими важными персонажами и миллиардной труппой. Гея способна допускать ошибки. Габи стала первой. Предполагалось, что Габи будет жива до настоящего времени как моя верная соратница. Второй ошибкой стал Крис. Планировалось, что он станет моим партнером. Между мной и Крисом должна была завязаться любовная история, но тут на пути встала Валья. Их любовь не планировалась. Но Гея умный и хитрый режиссер. У нее всегда готов аварийный под‑сценарий, она всегда готова включить в состав труппы дублера. Группа сценаристов всегда готова предложить некоторые вариации, какие‑то способы чуть поменять основной сюжет и поддерживать выполнение сценария. Тут ты, Конел, хороший пример.
Конел слушал как завороженный; теперь же он вздрогнул от удивления.
— Ты происходишь от Юджина Спрингфилда, одного из первоначальных актеров — того самого, которого Гея выбрала на роль злодея. Все это безусловно станет важным в последующих событиях. Я почти уверена — и Стукачок меня в этом поддерживает — что, для того чтобы ты сюда явился, Гея провела хитрую манипуляцию.
— Это невозможно, — запротестовал Конел. — Я явился сюда убить тебя, и... — Он осекся и покраснел. Сирокко знала, что он редко распространяется об их знакомстве.
— Да, Конел, все очень похоже на свободное решение, — мягко сказала она. — Так оно, собственно, и было. Гея не вторгалась в твой разум — там, в Канаде. Но она владела издательской компанией, выпустившей ту нелепую книжку комиксов, которую ты затем сюда с собой притащил. Она сумела исказить историю и позаботилась, чтобы ты узнал о своем предке. А возможно — и подтолкнула тебя к бодибилдингу. Все остальное вышло само собой. Робин, ты уже отчасти знаешь о том, как тобой манипулировали.
— Конечно, — с горечью отозвалась та.
— Мне жаль, что приходится тебе об этом рассказывать... но, черт возьми, есть кое‑что похуже, и никому из нас это не понравится. Она приложила руку к твоей жизни еще до твоего рождения. Помнит ли еще ваш народ о Визжаче?
Робин насторожилась, но кивнула.
— Именно Визжач и выставил нас в космос. Это был большой метеорит. Ковен тогда находился в Австралии. Визжач упал — и убил половину из нас. Но он оказался в наших владениях, и в нем полно было золота и урана. Все это нетрудно было добыть. Визжач сделал нас достаточно богатыми, чтобы построить Ковен на орбите...
Тут ее глаза стали круглыми от ужаса.
— Визжач упал на Австралию в 2036 году, — сказала Сирокко. — Я к тому времени уже одиннадцать лет была здесь. Нет сомнения, что его послала Гея.
— Это безумие, — вмешалась Искра.
— Да, конечно безумие. Но только не в том смысле, что такого быть не могло.
— Но за Геей следили...
— ...и она все это время каждые десять оборотов выпускала по яйцу. Охранный корабль следил за ними, пока они не удалялись из виду, прикидывая, не попадут ли они в Землю. Ни в одном угрозы так и не увидели, а яиц было слишком много, чтобы за всеми уследить.
— Слишком уж точная стрельба, — с сомнением заметил Менестрель.
— А Гея вообще большая мастерица. Раз до этого, в 1908 году, она уже попала в Землю — так, пристреливаясь. То яйцо приземлилось в Сибири. Визжач, который попал в Австралию, был запущен девятью годами раньше и появился так, будто залетел издалека — подобно астероиду с длинным периодом обращения. Уже на подлете им управляли. Но вся органическая материя сгорела на входе в атмосферу, так что никаких доказательств того, что он прилетел от Геи, и быть не могло.
Робин качала головой — но не от недоверия, а от изумления.
— Зачем ей это понадобилось? Сирокко скривилась:
— "Зачем" для Геи сложный вопрос. Когда я писала про нее книгу, один из критиков долго разбирался с моим анализом Геи. Он просто не мог допустить, что столь могучее существо занимается такой ерундой. Если и есть причина, то можешь считать, что — «забавы ради». Полагаю, она узнала о вашей группе. И решила, что будет милой шуточкой уронить вам на головы вашу же судьбу со скоростью 25 000 миль в час. А потом Гея продолжила интересоваться Ковеном. Через полдюжины посреднических корпораций она завладела тем предприятием на Земле, где Ковен покупал сперму. Она взрастила вас невысокими и резкими... и разбросала тут и там скверные гены — так что рано или поздно одна из вас должна была явиться к ней за исцелением. Да, Робин, Гея славно с тобой позабавилась. Ты ее здорово насмешила. Правда, тут было далеко от того дикого восторга, в который она приходила, наблюдая за мной, но тоже достаточно весело.
Робин опустила лицо на ладони. Искра тронула ее за плечо, но Робин помотала головой и снова села прямо. Глаза ее сверкали от гнева.
— Искра, — продолжила Сирокко, — ты уже знаешь, как Гея позабавилась с тобой и Адамом. Вы вместе с Робин пострадали от крупной манипуляции, от сценарного хода типа «из богачей в нищие». — Сирокко взглянула на титанид. — Все вы знаете, как вас использовали. Каждая титанида жива только благодаря принятому мною решению. Всем вашим отцам и матерям приходилось являться ко мне и просить нечто такое, что должно было составлять их естественное право. Вас и ваш народ замучили так, что вам потребовался целый килооборот, чтобы набраться мужества и высказать в мой адрес весьма мягкую критику... а я уже так привыкла к вашему отношению, что критика эта меня поразила. По‑моему, всю вашу расу просто душат. Подозреваю, вы почти во всех отношениях можете быть много лучше людей, но, пока мы не победим Гею, такого шанса вам не представится.
Сирокко снова стала водить глазами с лица на лицо, надолго на каждом задерживаясь. Все лица пылали болью, гневом... и целеустремленностью.
— Гея кажется... неуязвимой, — заметила Верджинель. — Я вот что хочу сказать. Она решила завлечь сюда Криса, Конела и Робин — и вот все они здесь. Она запланировала рождение Искры и Адама. Все, что Гея решает сделать, у нее получается.
Сирокко покачала головой:
— Так только кажется. Я уже говорила, что кое‑что у нее не вышло. Можешь не сомневаться, что случались и провалы других схем. Мы же не знаем о них просто потому, что никто так здесь и не показался. Уже лет сто Гея предпринимала... скажем так, набор труппы по всей Земле. Она организовывала посольства, устраивала штучки столь непосредственные, как попадание в планету астероидом, и столь подлые, как наем писателя, чтобы изобразить Джина героем в комиксах у Конела. Некоторые из ее проектов провалились — и те люди так сюда и не добрались. Но теперь у нее есть состав исполнителей. Возможно, мы встретим и других, хотя я лично сомневаюсь. Это покажется ужасным, но и обойти это никак нельзя. На ее взгляд, все остальные люди в Гее — лишь статисты или исполнители эпизодических ролей. Большинство главных актеров собрались в этом зале. Нас тут девять. Есть еще Крис и Адам. Свистолет и Кельвин. Стукачок. И еще... двое или, быть может, трое, про которых я расскажу вам позднее.
— Стукачок? — с явным отвращением на лице переспросила Робин.
— Да. У него важная роль. Против нас стоит Гея и все воинство Преисподней. Там тоже есть важные актеры. Один из них, пожалуй, Лютер. Другая — Кали.
Насчет остальных я просто не знаю. Но со временем все придет к развязке... и камеры будут снимать.
— Чего же ты хочешь от нас, Капитан? — спросил Конел.
— Во‑первых... — Тут Сирокко потянулась и взяла руку Конела, а также руку сидящей по другую сторону Вальи. — Я хочу, чтобы мы поручились нашими жизнями, нашим счастьем и нашей священной честью. Моя цель — вернуть Адама. И убить Гею.
— Один за всех, и все за одного, — произнес Конел, затем явно смутился. Сирокко пожала ему руку, но заметила, что он сжимает ладонь Робин.
— А как насчет Криса? Мы и его берем с собой? — спросила Валья.
— Крис — часть нашей клятвы. Его жизнь в опасности, как, впрочем, и наши. Мы спасем его, если сможем, но если ему придется умереть, то он умрет — как и все мы.
Теперь все они взялись за руки, кроме Искры и Змея, между которыми стоял пустой стул, оставленный для Криса. Сирокко оглядывала каждого по очереди, прикидывая их силы и слабости. Никто не отвернулся. Отряд вышел славный. Задача казалась почти невыполнимой, но Сирокко не могла себе представить, кого бы ей больше чем их хотелось иметь на своей стороне.
— Я должна сказать вам еще две вещи, а затем можно будет приступить к обсуждению. Я виделась с Крисом и кратко с ним переговорила. Ему не причинили вреда — и Адаму тоже. — Ей пришлось подождать, пока улягутся шепотки. — Сейчас я вам большего сказать не могу. Быть может — позже. Теперь второе. Это второе я долго откладывала. Вообще‑то непосредственно с нашим делом это мало связано, но вам следует это знать. Я почти уверена, что Гея развязала войну. Даже если она этого и не делала, она несомненно занята поддержанием ее в течение семи лет.
Наступило молчание. Да, конечно, все были потрясены, но, пока она смотрела на лица, ее оценка ситуации подтвердилась. Многие уже давно нечто подобное подозревали. Менестрель грустно кивал. Робин неподвижно сидела с серьезным лицом. На миг Сирокко показалось, что Верджинель сейчас вырвет.
— Сорок миллиардов человек, — сказала Верджинель.
— Да, около того.
— Убиты, — сказал Змей.
— Да. Так или иначе. — Сирокко помрачнела. — Хотя, как бы я Гею ни ненавидела, всю вину я на нее возложить не могу. Человечество так и не научилось жить с бомбой. Рано или поздно — это должно было случиться.
— А первую бомбу бросила Гея? — спросил Конел. — Ту, что на Австралию?
— Нет. Она бы на это не осмелилась. Мой... мой осведомитель считает, что Гея, вероятнее всего, спланировала несчастный случай. Однажды, очень давно, я видела, какими бешеными становятся голодные акулы, когда им бросают корм. Именно это Гея и сделала. Она видела этот громадный аквариум, полный голодных акул, — многие их миллионы. И она пустила в воду немного крови. И акулы принялись убивать друг друга. Они уже были готовы к этому, Гея лишь их направила. Позднее, когда охранный корабль удалился, когда стало похоже, что война прекращается, Гея уронила одну из своих бомб в нужном месте — и все развернулось по‑новой. Так что она напрямую ответственна за убийство нескольких миллиардов.
— Но ведь сейчас ты уже не про яйца говоришь, — заметила Робин. — Настоящие атомные бомбы? Не знала, что у Геи они есть.
— А почему их у нее не может быть? У нее было целое столетие, чтобы их приобрести, а желающих продать хватало. Но Гее даже этого не требовалось. Она может делать собственные. Долгое время Гея была уязвима. Одна термоядерная бомба покрупнее могла уничтожить все это колесо. Следовало ожидать, что она не станет сидеть сложа руки. Так что война была в ее интересах. В настоящее время противники дошли уже до такого состояния, когда никто по ней врезать не надеется. Пара дюжин ракет полетела в этом направлении. Но дальше орбиты Марса ни одна не добралась. Гея запросто с ними справляется.
Сирокко снова села на стул и стала ждать вопросов. Долгое время ни одного не раздавалось. Наконец Искра подняла глаза:
— Скажи, Сирокко, откуда ты все это узнала?
«Славный вопросец, девочка». Сирокко неторопливо потерла верхнюю губу и с прищуром стала смотреть на Искру, пока девушка с неловкостью не отвернулась.
— Прямо сейчас сказать не могу. Тебе придется поверить мне на слово.
— Клянусь, я вовсе не хотела сказать, что...
— У тебя есть полное право поинтересоваться. Все, что я могу сделать, — это попросить тебя вспомнить нашу клятву и пока что принять все на веру. Обещаю, ты узнаешь обо всем раньше, чем я попрошу тебя поставить на карту твою жизнь.
«И я тоже, Габи», — подумала она. Сирокко ничто так не пугало, чем то, что в самом конце Габи явится только ей.
— Можешь изложить нам свои планы? — спросил Менестрель.
— Именно этим я сейчас и займусь. Во всех утомительных деталях. Предлагаю наполнить кубки, отодвинуть стулья, а сыр и крекеры принести для тех, у кого еще остался краешек брюшка, чтобы их туда положить. Изложение планов займет много времени, и планы эти не менее безумны, чем все то, что было до этого.
Времени действительно ушла масса. Пять оборотов спустя все по‑прежнему обсуждали тот или иной вопрос обширной схемы, но согласие о плане в целом уже было достигнуто.
К тому времени Искра похрапывала на своем стуле. Сирокко от души ей позавидовала. Сама она не надеялась на сон еще по меньшей мере килооборот.

ЭПИЗОД VIII

Выйдя из‑за стола, Сирокко поднялась по главной лестнице громадного дома на третий этаж, которому редко находили применение. Там, наверху, находилась комната, давным‑давно оставленная для нее Крисом. Фея не знала, что заставило хозяина древесного дома назвать ту комнату Комнатой Сирокко. В то время Крис вообще вел себя странно. Например, построил тот обшитый медью алтарь для Робин.
В Комнате Сирокко был голый деревянный пол, белые стены и единственное окно с черной шторой, которую можно было поднять. Тюфяк был толстый, раздутый, набитый пухом. Всегда аккуратно убранный крахмальными белыми простынями с одной подушкой, он был так высок, что не составляло труда разглядеть пружины под тюфяком и пол под пружинами. Единственным цветным пятном в комнате была медная дверная ручка.
В этой комнате ничто не могло спрятаться — и спрятать там тоже ничего было нельзя. Замечательное место, чтобы сесть и подумать. С опущенной шторой ничто не отвлекало.
Пробивавшийся сквозь окно свет напоминал Сирокко раннее утро. Она вспомнила ночные посиделки в университете, когда возвращалась в свою комнату почти при таком же свете. Тогда была такая же приятная усталость, то же беспорядочное брожение мыслей. Мысли эти по‑прежнему метались у нее в голове.
Но здесь, конечно, не было утра. Лишь бесконечный день.
Сирокко к этому привыкла.
Она тосковала по всякой ерунде. Порой она жаждала снова увидеть звезды. Падающая звезда, загаданное желание.
Она присела на краешек постели. «Чего же ты хочешь, Сирокко? Тут нет падучей звезды, но все равно загадай желание — кто об этом узнает?»
Хотя славно было бы с кем‑то этим желанием поделиться.
Стоило Сирокко об этом подумать, как она почувствовала себя страшно неблагодарной. У нее лучшие в мире друзья. Ей всегда везло на друзей. Так что не одна она тащит этот груз.
Но была особая общность, по которой она тосковала. Много раз Сирокко казалось, что такое возможно, что у нее может быть мужчина. Что же такое любовь? Пожалуй, она этого не знала. Она прожила так долго, что пересчитать своих почти любовников и почти любовниц ей не хватило бы пальцев. Первого любовника она завела еще в четырнадцать лет. Парень из университета... как же его звали?
Подумав еще раз, Сирокко задумалась — а не последний ли это был шанс. Как у капитана и у кандидата на командные посты у нее уже просто не было времени. Любовников‑то масса, и все в физическом плане, но влюбись она по‑настоящему, это поставило бы под угрозу ее планы. А как Фее... что‑то всегда мешало.
Сирокко даже хотела пойти на уступку. Если не показывается мистер Райт, почему бы не обойтись мисс Райт? Она была так близка с Габи. Вот тут могло получиться. И все эти милые сердцу титаниды. Дважды она рожала — один раз по‑титанидски, где задоматерью была другая. Другой раз — по‑человечески. Взращивала ребенка в своем собственном теле. Давненько она о нем не вспоминала. Он вернулся на землю и ни разу оттуда не написал. А теперь он уже был мертв.
Ладно, Сирокко, с этим желанием все ясно. Дельце с тремя желаниями не работает на звездах — которых ты все равно уже не видела. Но мы все‑таки пойдем на уступку и дадим тебе два по цене одного.
Она поняла, что просто любовника или любовницы было бы вполне достаточно.
Проще простого.
Сирокко утерла со щеки слезу. Там, внизу, пять титанид. Любая из них с радостью стала бы ее любовником или любовницей — в том числе и в передней манере, на что они так легко не соглашались. Но прошли десятилетия с тех пор, как она занималась любовью с титанидой. Это было нечестно. Все, что ей следовало сделать, это поставить себя на их место и задать простой вопрос. Разве они могли отказаться?
Конел...
Опустившись на колени, Сирокко застыла на полу. Лицо ее уже было влажным от слез.
Конел всегда был и теперь оставался ее мужчиной — стоило только попросить. А она никогда, никогда не могла лечь с ним в постель. Стоило только подумать, что она тогда с ним проделала, — и Сирокко уже тошнило. Ни одного мужчину не следует подобным образом лишать достоинства. Стать после этого его любовницей могла только тварь столь причудливая, какую Сирокко даже неспособна была себе вообразить.
Робин... Робин была теперь так мила, что Сирокко едва в это верилось. Что за чугунной и взрывной сучкой из смеси мочи и уксуса была она двадцать лет назад! Любой нормальный человек сказал бы тогда, что таких следует топить сразу после рождения. Наверное потому Сирокко так ее полюбила. Но с Робин у них нет и капли привязанности — той, что была у нее с Габи. Что, по сути, оказывалось тем же самым. Робин ожидало достаточно бед с Конелом и без стареющей Феи, которая стала бы играть на ее нервах.
Положив ладони на прохладные, гладкие доски пола, Сирокко стала опускаться, пока не коснулась их щекой. Зрение помутнело. Шмыгнув носом, она высморкалась и вытерла глаза, а потом тупо взглянула на полоску света под дверью. На полу не видно было ни пылинки. Только запах мастики — острый и лимонный. Сирокко расслабилась, а потом плечи ее задрожали.
Искра...
О Господи, да не хотелось ей быть любовницей Искры. Ей хотелось быть самой Искрой. Восемнадцатилетней и цветущей, свежей и невинной в любви. Быть влюбленной в старую усталую каргу. Все это обречено было на несчастье. Но каким... сладостным несчастьем казалось быть молодой, когда твое сердце впервые разбито.
Теперь Сирокко уже рыдала вслух — рыдала негромко — но остановиться не могла.
Она припомнила Искру — как она режет голубую воду с ловкостью нерпы, как эта крупная, неловкая девушка сперва болтается на концах парашютных строп, а потом парит как ангел без крыльев. Она увидела Искру поглощающей титанидские кушанья, ясноглазой и смеющейся. И еще подумала, как эта девушка одна в своей комнате готовит приворотное зелье, дабы завоевать любовь старухи Сирокко.
И тут Сирокко окончательно отдалась слезам. Лежа на прохладном полу, она горько рыдала обо всем, что было, что есть и что будет.
Одна малюсенькая частичка ее разума убеждала ее, что лучше бы немедленно с этим разобраться.
Потом возможность вряд ли представится.

Конел, казалось, уже час говорил с Робин.
Разговор давно ушел в сторону от плана Сирокко — который по‑прежнему казался слегка нереальным, — и перебрался на другие темы. В последнее время говорить с ней было легко.
Потом Конел заметил, что Робин почти засыпает — и тут понял, что и он тоже. Искра все еще спала, свернувшись на своем большом стуле. Но все титаниды ушли. Конел не заметил, как они уходили. Конечно, титаниды несомненно умели двигаться тихо, но все равно — сущая нелепость. Пять здоровенных титанид — и он не заметил, как они вышли?
Тут он увидел, что Робин ему улыбается.
— Интересно, куда подевались наши мозги? — спросила она и зевнула. Потом нагнулась и поцеловала его в щеку. — Лично я — в постель.
— Я тоже. Увидимся.
После того как Робин ушла, Конел еще какое‑то время сидел среди остатков трапезы. Потом встал и направился к лестнице.
В центре следующей комнаты, будто статуя, застыла Верджинель. Навострив уши, титанида с какой‑то жуткой пристальностью смотрела в одну точку на потолке. Конел уже собирался что‑то сказать, но тут Верджинель его заметила, одарила краткой улыбкой и вышла. Конел пожал плечами и поднялся по лестнице на второй этаж.
А там оказались Валья и Менестрель — причем точно так же застывшие. И уши у них стояли торчком. Выглядели они так, словно их что‑то мучило.
Никто из них Конела не заметил, пока он не подошел вплотную. Тогда они просто посмотрели на него без слов приветствия и медленно двинулись к лестнице, по которой он только что поднялся.
Конел ничего не мог понять.
Пожав плечами, он вошел в свою комнату. Потом еще раз обо всем подумал — и высунул голову наружу. Две титаниды снова стояли недвижно и к чему‑то прислушивались. На лестнице стоял Рокки — тоже прислушивался и тоже смотрел вверх.
Тогда Конел осмотрел потолок, который казался таким интересным титанидам. И ничего примечательного не увидел.
Интересно, неужели они прислушивались к чему‑то на третьем этаже? Но все те комнаты были пусты. И он ничего не слышал.
Затем Рокки тихонько запел. Очень скоро к нему присоединились Менестрель и Валья, а Змей стал негромко подпевать Верджинели. Песнь эта пелась шепотом и имела для Конела не больше смысла, чем любая другая титанидская песнь.
Зевнув, он закрыл дверь.

ЭПИЗОД IX

Уже пять мириоборотов, пока Преисподняя продолжала свои беспорядочные блуждания, в Гиперионе строилось постоянное место расположения. Главными подрядчиками были железные мастера. Именно они подготовили площадку, что окружала юго‑центральный вертикальный трос. Они проложили дорогу к просторным лесами Юго‑Западной Реи. Мосты были построены как через мирную реку Эвтерпа, так и через бурную Терпсихору. Двести квадратных километров лесистых холмов вырубили, а древесину перевезли в Преисподнюю, где ее мололи, пилили, рубили, резали, сваливали в штабеля, состыковывали, сбивали гвоздями, шлифовали и украшали резьбой пять тысяч плотницких профсоюзов. Железная дорога гремела по пересеченной местности от копей, плавилен, кузниц и литейных Фебы, переваливая через горы Астерия и отодвигая сам полноводный Офион в сумеречную зону Западной Реи, а бесконечные товарняки везли металлические кости Преисподней по стальным лентам чужаков. К западу была запружена река Каллиопа. Озеро за плотиной теперь насчитывало двадцать миль в длину, и его воды грохотали через турбины и генераторы, откуда электричество подавалось по линиям электропередач, и башенные опоры строем расположились по тем самым местам, где прежде были титанидские пастбища.
За последний мириоборот, когда строительство было в полном разгаре, Гея увлекала туда все больше и больше человеческих беженцев из Беллинзоны, используя их как работников для возведения Преисподней. Временами рабочая сила исчислялась семьюдесятью тысячами. Работа была тяжела, зато и пищи хватало в достатке. Те работники, кто жаловался или умирал от непосильного труда, обращались в зомби — так что трудовые конфликты проблемы не составляли.
Новую Преисподнюю Гея задумала как шедевр.
Ко времени похищения Адама работа над постоянным местом расположения была почти закончена. Когда Гея оценила степень ущерба, нанесенного ее странствующему шоу, она приказала ставить последний аккорд, хотя работы оставалось еще на килооборот.
Юго‑центральный трос составлял пять километров в диаметре и поднимался на сотню километров в вышину до того места, где он протыкал крышу Гипериона и исчезал в свете дня. Еще через пятьсот километров от этого места он крепился к ступице Геи, где становился одной из жил чудовищной плетеной корзины, составлявшей тот анкер, что непрерывно держал в натяжении обод Геи. Сеть тросов глубоко под ободом крепилась к Геиным костям, и именно их назначением было преодолевать центробежную силу, удерживать Гею от распадения на части. Тросы исполняли свое назначение уже три миллиона лет и носили на себе определенные следы растяжки.
Каждый трос состоял из ста сорока четырех витых жил, а каждая жила имела двести метров в диаметре. За прошедшие зоны жилы растянулись. Процесс назывался, — разумеется, не Геей, которая считала такое название грубым — тысячелетним провисанием. В результате основания вертикальных тросов представляли собой не пятикилометровые колонны, а узкие конусы расплетенных жил около семи километров в диаметре. Между жилами зияли провалы; можно было, войдя прямо под трос, пройти насквозь весь титанический лес жил. Внутри как бы располагался мрачный город из круглых, нависающих на тобой небоскребов — без окон и без верхушек.
Вдобавок к провисанию встречались еще оборванные жилы. В Гее было сто восемь тросов и соответственно всего пятнадцать тысяч пятьсот пятьдесят две жилы. Из них две сотни уже оборвались, что легко было увидеть, ибо они составляли часть наружного слоя. Все тросы в Гее имели заметную завивку, где верхняя часть загибалась в сторону, будто заблудший расщепленный конец, а нижняя лежала на земле, простираясь на один километр или на семьдесят — в зависимости от высоты обрыва.
Все — кроме одного — в Юго‑Центральном Гиперионе. В то время как другие тросы имели два, три или даже пять видимых обрывов, тот, что поднимался из центра Новой Преисподней, был не тронут, уходя вверх в гладкой и захватывающей дух перспективе.
Рассеянно похлопав по тросу, рядом с которым она стояла, Гея бросила последний взгляд вверх — и двинулась в сердце своего владения. Одна она знала о внутренних порванных жилах — тех, что никогда не видели света дня. Всего таких было четыреста. Шестьсот обрывов на пятнадцать тысяч жил составляли примерно четыре процента. Не так плохо за три миллиона лет, подумала Гея. Она могла бы снести двадцать процентов обрывов — но уже не без труда. При такой цифре ей пришлось бы замедлить свое вращение. Были, конечно, и другие опасности. Слабейший трос находился в Центральном Океане. Еще несколько жил — и при добавочном натяжении весь трос может дать слабину. Океан бы вспучился, глубокое море образовалось бы, когда Офион потек бы сразу в обе стороны, да так бы и не вытек. Такое неравновесие породило бы колебание, способное в свою очередь ослабить другие жилы...
Но Гея страшно не любила об этом думать. Многие тысячелетия девизом Гее служила фраза: «Пусть завтра само позаботится о себе».
В сферы Новой Преисподней Гея пришла еще до ее завершения и немного понаблюдала, как плотники и железные мастера трудятся над киносъемочным павильоном таких размеров, какие на Земле никому и не снились. Затем она осмотрела Киностудию.
Новая Преисподняя представляла собой двухкилометровое кольцо, заключающее в себе семикилометровый трос. Это давало двадцать пять квадратных километров свободной площади — почти десять квадратных миль.
Территории киностудий со всех сторон окружала стена тридцати километров в окружности и тридцати метров в вышину. Или, по крайней мере, так значилось в плане. Большая часть стены была уже завершена, хотя некоторые отрезки достигали лишь двух‑трех метров. Стена была возведена из базальта, что добыли на каменоломнях южных нагорий, в сорока километрах от троса, и доставили к Преисподней по второй железной дороге железных же мастеров. Стена местами повторяла общие очертания Великой Китайской стены, только была выше и шире. И украшала ее монорельсовая дорога, которая бежала вдоль внутреннего кольца.
Снаружи стены вырыли ров и запустили туда акул.
Стену пронзали двенадцать ворот — подобно цифрам на циферблате. Ворота были сводчатые, а под ними тянулись прочные мостовые, заканчивающиеся подъемными мостами. Высота ворот составляла двадцать метров — как раз, чтобы Гея прошла не пригибаясь. Снаружи стены по обеим сторонам от ворот располагались храмы, по два на каждые ворота, причем в каждом заправлял жрец, а также его или ее воинство. Гея хорошенько подумала о местоположении каждого храма. Связано это было с ее верой в то, что определенные трения между ее учениками как послужат лучшей дисциплине, так и породят интересные и незапланированные события. В большинстве своем события были кровавыми.
Так, ворота «Юниверсал», расположенные на двенадцати часах по циферблату, с востока охранялись Бригемом и его парнями, а с запада — Джо Смитом и его гадиантонскими громилами. Бригем и Джо зверски ненавидели друг друга, как и приличествует вождям враждебных сект внутри одной и той же системы верований.
Примерно в миле оттуда, в положении одного часа по циферблату, находились ворота «Голдвин». Массивная, лишенная украшений часовня Лютера, полная двенадцати его учеников и несметной своры пасторов, обращена была лицом к Ватикану папы Джоанны, кишащему кардиналами, архиепископами, епископами, статуями, кровоточащими сердцами, девственницами, четками и прочими атрибутами папизма. Лютер буквально вскипал, когда каждый гектаоборот затевались игры в бинго, и смачно плевался всякий раз, как проходил мимо будки, где шла оживленная торговля индульгенциями.
На двух часах располагались ворота «Парамаунт», где Кали с ее душителями и Кришна с его оранжевыми затевали друг против друга бесконечные тайные интриги.
На трех часах находились ворота «Радио РКО». Блаженный Фостер и Отец Браун давали там ядовитую жизнь своим относительно вымышленным персонажам.
На четверке стояли ворота «Колумбия», где у Мерибейкер имелась своя читальня, а у Элрона — свои э‑метры и энграммы.
Рядом с воротами «Первая Национальная» Аятолла и Эразм Десятый вели непрерывный джихад, стартуя от своих несхожих мечетей.
У ворот «Фокс» царило относительное спокойствие, ибо Гаутама и Сиддхартха редко склонялись к насилию, да и то обычно оно направлялось на них же самих. Главной забавой у «Фокс» считался вечно мешавшийся не в свое дело жрец по имени Ганди, который не оставлял попыток прорваться в тот или другой храм.
И так все оно шло по кругу громадных часов Новой Преисподней. Ворота «Уорнер» служили ареной для «Синто» и «Сони» в их бесконечной битве старого и нового. У ворот «МГМ» все охрипли от постоянных радений Билли Сандея и Эйми Семпл Макферсон. «Кистоун» охраняли Конфуций и Лао‑цзы, «Дисней» — гуру Мария и Санта Клаус, а «Юнайтед артистс» — святой Торквемада и святой Валентин.
Были и другие жрецы, ущемленные в правах, чьи святилища находились далеко от ворот. Мумбо‑Юмбо из Конго гордо вышагивал по Киностудии, пылая черной яростью и бормоча о дискриминации, чего Гея, кстати говоря, и добивалась. Викка, Менса, Троцкий и Джей‑Си ворчали об особом внимании к традиции, а Махди и многие другие жаловались на прохристианскую направленность всей мифологической системы Новой Преисподней.
Никто из них, однако, Гее своих жалоб не высказывал. И все чувствовали глубокую и искреннюю преданность к Дитя.
От каждых ворот вела улица, мощенная золотом.
Так, по крайней мере, было в первоначальной спецификации. А на практике Гея просто не содержала и не могла произвести достаточно золота для стольких улиц. Посему одиннадцать улиц на пятьдесят метров были вымощены кирпичами чистого золота, после чего следовал километр позолоченных кирпичей, а дальше кирпичи покрывали всего лишь золотой краской, которая уже начинала слезать.
Только улица «Юниверсал» из конца в конец была из чистого золота. И в дальнем конце ее находилась Тара, дом‑дворец плантации Тадж‑Махал, где жил Адам, то самое Дитя.
А ведь на самом деле это просто желтая кирпичная дорога, подумала Гея, шагая по шоссе Двадцати Четырех Каратов.
Слева и справа от шоссе располагались киносъемочные павильоны, бараки, интендантства, реквизиторские, гардеробные, склады имущества, гаражи, кабинеты менеджеров, лаборатории для обработки пленки, монтажные, кинопроекционные кабины, анклавы гильдий, а также плантации для разведения фотофауны — короче, все принадлежности величайшей киностудии из когда‑либо существовавших. И эта киностудия, с чувством глубокого удовлетворения думала Гея, лишь одна из двенадцати. За собственно студией шли образчики улиц — Манхэттена 1930‑го, Манхэттена 1980‑го, Парижа, Тегерана, Токио, Клавиуса, Вествуда, Лондона, Додж‑сити 1870‑го — а за ними лежали съемочные площадки на открытом воздухе, с их стадами крупного рогатого скота, овец, буйволов, слонов, зверинцами с тропическими птицами и обезьянами, речными судами, военными кораблями, индейцами и генераторами тумана. Все это простиралось по обе стороны до двух следующих комплексов киностудий — «Голдвин» и «Юнайтед артистс».
Тут Гея помедлила и отошла в сторону, пропуская мимо пыхтящий грузовик, полный кокаина. Водителем грузовика был зомби. Существо за рулем так и не поняло, что столб, который объехала машина, — это его богиня; верх грузовика поднимался никак не выше Геиной лодыжки. Машина завернула на кокаиновый склад, также к этому времени почти полный. Гея нахмурилась. Железные мастера были хороши во многом, но они никак не могли разобраться в двигателе внутреннего сгорания. Им куда больше нравился пар.
Гея достигла Ворот «Юниверсал». Решетка на воротах была поднята, а подъемный мост опущен. По одну сторону от дороги стоял Бригем, а по другую — Джо Смит. Оба сверкали друг на друга глазами. Однако оба жреца, а также их мормоны и нормандцы всегда прекращали свои междоусобные свары, когда над ними нависала Гея.
Гея же обозревала сцену, не обращая внимания на жужжание панафлексов. Хотя Киностудия еще не была закончена, сегодняшняя церемония должна была обеспечить ее самыми важными принадлежностями. Одиннадцать из двенадцати ворот уже прошли освящение. Сегодня ожидался последний ритуал, чтобы завершить круг. Вскоре могли начаться серьезные съемки.
Несчастный малый, который уже признался, что некогда был писателем, стоял, закованный в золотые цепи. Гея заняла свое кресло — которое угрожающе под ней заскрипело — что вызвало несколько приступов, близких к остановке сердца. Кресло это как‑то раз уже падало...
— Поехали, — пробормотала богиня.
Бригем перерезал писателю горло. Труп подняли на операторском кране, и кровь писателя замарала гигантский вращающийся шар над воротами «Юниверсал».

Крис наблюдал за церемонией из высокого окна Тары. С такого расстояния трудно было судить о происходящем.
В одном он был убежден: происходило нечто гибельное, непристойное и скудоумное — бесцельная трата жизни...
Крис отвернулся и спустился по лестнице.
Выпрыгнув почти два килооборота назад из вертолета, Крис ожидал многого. Приятным ничто из ожидаемого не казалось.
И действительно — то, что с ним случилось, приятным не было... но такого он никак не ожидал.
Поначалу Крис свободно блуждал по хаосу Преисподней, избегая больших пожаров, вопреки надежде надеясь, что сможет отыскать Адама и сбежать с ним в леса. Этого не произошло. Его ловили люди и зомби, а также какие‑то твари, что не казались ни теми ни другими. Нескольких он прикончил, но затем был сбит с ног, связан — и лишился сознания.
Дальше следовало неопределенное время. Криса держали в большом ящике без окошек, нерегулярно кормили, подсовывали ведро для мочеиспускания и испражнения... и долгое время он привыкал к мысли, что таков его жребий на всю оставшуюся жизнь.
Затем Криса освободили в новом месте — этом громадном и невозможном сумасшедшем доме для буйно помешанных под названием «Новая Преисподняя», показали ему новые апартаменты в Таре и привели на аудиенцию с Адамом. Все звали Адама «Дитя», причем в речи каждого ясно слышалась заглавная буква. Никакого вреда Адаму не нанесли, — наоборот, казалось он процветает. Крис не был уверен, что Адам его узнал, но ребенок очень желал играть с ним, в игрушки. Выбор игрушек у Адама был поистине королевский. Волшебные, умные игрушки, все из лучших материалов и совершенно безопасные. Без острых граней, и ничего такого, что Адам мог бы проглотить. У Адама также имелись две кормилицы, сотня слуг и, вскоре понял Крис... сам Крис. Ему предстояло стать частью домашней утвари в Таре.
Вскоре после этого туда нанесла визит Гея. Крис не любил об этом вспоминать. Он считал, что отвагой мало кому уступит, но сидеть у ног этой чудовищной твари и слушать ее... такое едва не загнало его душу в пятки. Гея помыкала им так, как человек может помыкать пуделем.
— Садись, — велела она тогда, и Крис сел. Точно так же можно было сидеть у ног Сфинкса.
— Твоя подружка Сирокко вела себя очень дурно, — заметила Гея. — Я еще не закончила инвентаризацию, но, похоже, она полностью уничтожила триста‑четыреста кинофильмов. Под этим я имею в виду, что таких фильмов у меня была всего одна копия. Вряд ли их еще можно найти на Земле. Что ты по этому поводу думаешь?
Ответ потребовал у Криса больше отваги, чем ему могло прийти в голову.
— Я думаю, что кинофильмы — ничто в сравнении с человеческой жизнью или...
— С гуманностью, не так ли? — с едва заметной улыбкой сказала тогда Гея.
— Нет, я не это имел в виду. Я имел в виду жизни людей и титанид...
— А как насчет железных мастеров? Они разумны — определенно, ты не станешь в этом сомневаться. Как насчет китов и дельфинов? Как насчет псов и котов, коров и свиней, а также цыплят? Неужто жизнь так священна?
Крис не нашел что ответить.
— Конечно, я тебя дурачу. И все же я не нахожу в жизни никакой особой ценности — разумная это жизнь или нет. Нечто существует, но глупо думать, что у этого нечто есть ПРАВО существовать. Способ его смерти в конечном счете не так важен. Не жду, что ты со мной согласишься.
— Это хорошо. Потому что я не соглашусь.
— Вот и замечательно. Именно разница во мнениях делает жизнь — такую, какая она есть, — столь интересной. Лично я считаю искусство тем единственным, что действительно производит впечатление. Искусство может жить вечно. Правда, напрашивается хороший вопрос, а именно остается ли искусство искусством, когда никто его не видит и не слышит. Но ведь это один из тех вопросов, ответа на которые нет, не так ли? Книга, картина или музыкальный фрагмент должны жить вечно. Тогда как все живое способно лишь ковылять через условленные моменты, жрать и гадить, пока не иссякнет пар. Все это на самом деле довольно мерзко. Случилось так, что я полюбила кино. И я считаю, что Сирокко совершила великий грех, уничтожив те четыреста кинофильмов. А ты как считаешь?
— Я? Я своими руками уничтожил бы все картины, фильмы, пластинки и книги, какие когда‑либо существовали, — если бы это могло спасти хоть одного человека или хоть одну титаниду.
Гея мрачно на него поглядела:
— Пожалуй, наши точки зрения — крайние.
— Твоя — точно.
— У тебя там, в «Смокинг‑клубе», есть что‑то вроде музея.
— Да. Это роскошь, которой я никогда бы не упустил. Не стану отрицать, что прошлое достойно того, чтобы сохранить его, и грустно видеть, как искусство — даже плохое искусство — навеки уходит из мира. Уничтожать искусство — скверно. И я этого не одобряю. Но уверен — Сирокко никогда бы этого не сделала, если бы не считала, что так она спасает чьи‑то жизни. Поэтому я не думаю, что она согрешила.
Гея некоторое время подумала, затем улыбнулась Крису. Потом встала. Крису при этом чуть не сделалось дурно.
— Хорошо, — сказала она. — Итак, мы превосходно определили позиции. Ты на одной стороне, я на другой. Интересно будет узнать, что на этот счет думает Адам?
— В каком смысле? Гея рассмеялась:
— Ты что, никогда не слышал про Джимини Крикета?

Тогда Крис, конечно, не слышал. Но с тех пор посмотрел фильм и понял свою роль. Собственно говоря, смотрел он его аж четыре раза. У Адама этот фильм был один из любимых.
Их времяпрепровождение быстро обрело четкие очертания.
Крис остался в Таре. Он мог проводить с Адамом столько времени, сколько хотел, — не считая одного оборота за каждый период, когда Адам бодрствовал. В это время Адам оставался наедине с телевизором.
Во всех комнатах Тары было по телевизору. А кое‑где — даже по три‑четыре штуки. Отключить их было нельзя. Все они одновременно показывали одну и ту же программу — так что, когда Адам бродил из комнаты в комнату, непрерывность не нарушалась.
Поначалу все это мало что для Адама значило. Обычно его внимание привлекалось не более чем на минуту, но, если программа действительно его заинтересовывала, он мог просидеть перед экраном пять‑десять минут, хихикая над тем, что понятно было ему одному. В те периоды, когда Крис не мог до него добраться и отвлечь от телевизора, Адам порой играл в свои игрушки, а большую часть оборота проводил у телеэкрана. Часто он просто спал.
На Криса все это впечатления не производило. По сути, он едва замечал телевизор и воспринимал его лишь как нечто, до опупения непрерывное и шумное.
Со временем он стал замечать, что в ход пошел некий приемчик. Фильмы, которые нравились Адаму больше всего — а определялось это в смешках‑за‑минуту, или СЗМ, — стали показывать все чаще. Большая их часть особых возражений не вызывала. Там была масса мультяшек Уолта Диснея и «Уорнер Бразерс», множество японской компьютерной анимации годов 90‑х и начала следующего столетия, некоторые старые телевизионные шоу. Временами вкрадывался вестерн, а еще бывали фильмы про кун‑фу, которые, похоже, нравились Адаму именно своим шумом и грохотом.
Крис славно посмеялся, когда на экранах показали самый первый, невразумительный фильм киностудии «XX век — Фокс». Назывался фильм «Билет на Томагавк», и Гея играла в нем эпизодическую роль. Крис смотрел кино, пока Адам дремал, — когда Крис не был действительно занят Адамом, особых дел в его причудливой тюрьме у него не находилось. Всего‑навсего глупенький вестерн. Но затем в группе хора Крис заприметил Гею.
Ну не Гею, конечно. Просто актрису, очень на Гею похожую. В конце Крис просмотрел все титры, выискивая имя давно умершей женщины, но так разобраться и не смог.
Вскоре Крис увидел Гею еще в одном фильме. Назывался он «Все про Еву». Тут у нее уже была более заметная роль, и Крису удалось выяснить, что ту актрису звали Мэрилин Монро. Его заинтересовало, стала ли она знаменита.
Вскоре он решил, что стала, ибо фильмы с ее участием стали регулярно показывать по телевидению Тары. Адам их едва замечал. Фильм «Все про Еву» заработал ноль на смехометре; Адам почти не смотрел на экран. «Асфальтовые джунгли» сработали не лучше. Также и «Джентльмены предпочитают блондинок».
Затем Крис стал просматривать документальные фильмы про жизнь и смерть Мэрилин Монро. Их оказалось поразительное множество. В большинстве из них разговор шел про те ее качества, которых Крис просто не понимал. Тогда, когда она могла быть безумно популярна в двадцатом столетии, — в то самое время, когда делались документальные фильмы, — для Криса все это почти ничего не значило.
Но, в конце концов, кое‑что все‑таки возымело значение. Во время показа одного из самых скучных документальных фильмов Адам оторвался от игрушек, улыбнулся, ткнул пальцем в телевизор и сказал: «Гей».
Потом оглянулся на Криса, снова ткнул пальцем и повторил: «Гья».
Вот тогда Криса все это и начало раздражать.

Гея никогда в Тару не приходила.
Вернее — она никогда туда не входила, хотя дом был построен с расчетом на ее чудовищные габариты. Все двери были соответственно высоки и широки, а лестница и второй этаж — укреплены достаточно, чтобы выдержать ее тяжесть.
Визиты она, впрочем, наносила. Но, приходя, оставалась на отдалении, а Адама выводили на балкон второго этажа. Крис прекрасно понимал логику. Существо столь громадное могло напугать ребенка. Гея взялась постепенно приучать к себе Адама, каждый день пододвигаясь чуть поближе.
Каждый свой визит Гея превращала во что‑то интересное. Как‑то раз это были фейерверки, которые она подержала в руке, а затем швырнула в воздух. Негромкие фейерверки, очень милые. Другой раз с ней пришло стадо дрессированных слонов. Гея заставляла их прыгать через обруч и ходить по проволоке. Одного нелепого на вид зверя она перекинула через плечо, а затем заставила держать равновесие на ладонях обеих рук — и наконец подбросила высоко в воздух. Шоу произвело на Криса впечатление, а Адам без конца прыскал со смеху. Гея прекрасно копировала стремительный лепет детской речи. Она выкликала Адама по имени, уверяла, что любит его, — и вообще упоминала его имя как можно чаще. А кроме того — всегда приходила с чудесным подарком.
— Гей, гей, гей, — кричал Адам.
— Гей‑я, — кричала в ответ Гея.
Адаму уже стукнуло пятнадцать месяцев. Его словарный запас стремительно расширялся. Вскоре он уже мог правильно сказать «Гея».
Мэрилин Монро снялась примерно в тридцати кинофильмах. По милости ворот «Юниверсал» Крис хотя бы раз видел каждый из них. Спускаясь по лестнице с третьего этажа, он как раз об этом раздумывал. Теперь Адам все чаще отрывался от игрушек, чтобы ткнуть пальцем в телевизор, засмеяться и произнести имя своей гигантской бабки.
Крис уже собрался спуститься на первый этаж, когда его вдруг поразил громкий шум, за которым немедленно последовал еще один. Ему хватило мгновения, чтобы опознать в этих звуках сверхзвуковые хлопки.
Резко развернувшись, Крис поспешил на балкон второго этажа.
Высоко в небе летели две средних размеров «стрекозы». Они как раз поворачивали, замедляясь после своего ошеломляющего пролета над Новой Преисподней. Крис лишь смутно сознавал крики и суматоху внизу. Самолеты летели слишком высоко, чтобы он мог понять, кто в них или даже сколько там народу.
«Сирокко, — подумал он. — Боже мой, Сирокко, не способна же ты на такую дурость. Не могла же тебе в голову прийти мысль, что славно будет разбомбить это место...»
Крис с разинутым ртом наблюдал, как два самолета, двигаясь совсем уж медленно, начали выполнять замысловатую серию поворотов и зигзагов. Похоже было на то, что они для чего‑то выстраиваются.
Сердце его едва не остановилось, когда оба самолета стали дымиться. Что же с ними такое?
Один шел по спокойной дуге, в то время как другой, выполнив острый угол в форме перевернутой римской пятерки, принялся суетиться внизу. Затем оба перестали дымиться. Снова став еле заметными комарами, они развернулись и опять для чего‑то выстроились.
И тут до Криса дошло, что самолеты написали буквы СД.
Снова заходы вверх, и снова — дым. На сей раз один самолет опять изобразил перевернутую римскую пятерку, а другой — вертикальную линию и полукруг. ЛР. СДЛР. Что за чертовщина?
Но вот один проводит горизонтальную прямую, а другой добавляет еще полукруг.
СДАВ.
— Крис, — шепнул чей‑то голос. Крис чудом не выскочил из штанов. Затем обернулся и едва не завопил благим матом, увидев, что на расстоянии вытянутой руки от него стоит Сирокко.
— Сирокко, — прошептал Крис — и тут же оказался в ее объятиях, хотя, тут же сообразил он, объятиями назвать это было сложно, раз он так над ней возвышался. Впрочем, вся его сила ушла лишь на одно — любой ценой удержаться от слез.
Сирокко утянула его в полумрак здания.
— Не обращай внимания, — тихо сказала она, указывая подбородком на небо. — Забавный отвлекающий маневр... с кульминационной точкой в конце. Гее очень понравится — особенно кульминация.
— О чем ты...
— У меня мало времени, — перебила Сирокко. — Сюда не так просто добраться. Можешь немного послушать?
Крис задушил в себе добрую тысячу вопросов, которые ему хотелось задать, и кивнул.
— Я хотела... — Сирокко осеклась и на мгновение отвернулась.
У Криса было время подметить две вещи. Сирокко тоже была близка к слезам, и на ней был диковинный костюм. А вот осмыслить все это времени уже не нашлось.
— Как Адам? — спросила она.
— В порядке.
— Расскажи, что случилось.
Крис так и сделал — причем как мог сжато и в предельном темпе. Сирокко время от времени кивала, дважды нахмурилась, а однажды ей, казалось, чуть не стало дурно. Но в конце она кивнула.
— Примерно так Габи мне и говорила, — проговорила Сирокко. — И пожалуйста — не спрашивай про Габи.
— Я и не собирался. Призраки меня больше не тревожат.
— Хорошо. Так ты понимаешь, что от тебя требуется?
— Вполне. Только... я не знаю, выйдет ли у меня что‑то. Гея куда ловчей, чем мне казалось.
— Выйдет, — с полной уверенностью заявила Сирокко. — Мы сделаем все, чтобы тебя отсюда вытащить. Как я тебе в прошлый раз говорила, душа его пока вне опасности — и так будет еще довольно долго. Но Крис... все и правда может затянуться на довольно долгое время. Ты это понимаешь?
— Думаю да. Мм... но хоть примерно — на сколько?
— Меньше года никак не получится. Может быть и два.
Крис изо всех сил попытался скрыть разочарование, хотя знал, что от Сирокко ничего не укроется. Она промолчала. Тогда он перевел дыхание, и попытался улыбнуться.
— Тебе виднее.
— Не просто виднее, Крис. Другого варианта просто нет. Многого я тебе сказать не могу. Если Гея поймет, что ты что‑то знаешь, она это из тебя вытянет.
— Это я понимаю. Но... — Он вытер лоб и посмотрел ей прямо в глаза. — Скажи, Сирокко, почему ты не заберешь его прямо сейчас? Бери его и удирай со всех ног, а?
— Крис, милый мой старый дружище, если б я могла это сделать, я бы это сделала. И бросила бы тебя на нежную милость Геи... а потом, когда доставила бы Адама в надежное место, скорее всего умерла бы со стыда. Но я бы это сделала. Ты знаешь, я спасу тебя, если смогу...
— Если не сможешь, я в обиде не буду.
Сирокко снова притянула его к себе и поцеловала в подбородок, раз выше было не достать. Крис словно онемел, но обнимать ее было так приятно.
— Гея, она... Крис, я просто не знаю, как объяснить. Но ее воля сосредоточена на Адаме. Прошлый раз я позволила ему меня увидеть. Гея знает, что я тут была, и добраться в этот раз было куда тяжелее. Больше я навестить тебя не смогу. А если я возьму Адама и побегу, она схватит нас обоих. Я наверняка это знаю. Можешь ты с этим смириться?
— Смогу, если придется.
— Большего я и не прошу. Твоя задача — оставаться с Геей в хороших отношениях, как бы отвратительно все ни выходило. И остерегайся ее. Может так выйти, что она тебе понравится. Нет‑нет, не уверяй меня, что это невозможно. Мне она в свое время нравилась. Все что ты можешь — это быть собой, любить Адама и... черт возьми, Крис. Верь мне.
— Я верю тебе, Сирокко.
Глаза ее казались безумными. Она снова его поцеловала... а потом покинула. Причем очень странно покинула. Отодвинулась дальше в сумрак — в то место, откуда Крис мог видеть ее уход... и просто исчезла.

ЭПИЗОД X

— Южная Ведьма, Южная Ведьма, это Северная Ведьма. Знаешь, черточка над и кратким очень уж неказистая.
Конел говорил в микрофон, вырезая поворот с четырехкратной перегрузкой.
— Ты, деточка, лучше следи за своим вязанием, — ответил он. — У тебя‑то буквы самые легкие. — Потянув ручку управления, Конел стремительно взглянул влево и вправо на широкие перспективы уже написанных букв и снова шлепнул ладонью по кнопке дыма. Тщательно пронаблюдал, чтобы оказаться вровень с базовой линией, убрал дым и резко взял вправо.
Они тренировались неделю, причем начали с такого, про что Сирокко, глядя с земли, говорила, что это китайские иероглифы. Постепенно писанина становилась все разборчивей. А теперь Конелу уже казалось, что он запросто может проделать это и во сне.
Конечно, ничем иным, кроме безумия, все это и назвать было нельзя. Тем не менее такие полеты были ничуть не безумнее всех остальных их занятий. Казалось, они живут на каком‑то новом и незнакомом самолете. Самого по себе действия уже было недостаточно. Кое‑что следовало проделывать осмотрительно, а другое — с тем, что зовется щегольством. Письмо по небу могло выполняться идеальными буквами, без всяких тренировок. Следовало просто запрограммировать маневры в автопилоты самолетов. Но Сирокко запретила.
Конел жаловаться не стал. Ему и правда нравилось писать слова вызова в ясном небе Геи.
— Северная Ведьма, — крикнул он. — По‑твоему, это С?
— Ставлю его против любого другого С в этом небе, — огрызнулась Искра.
— Кончайте‑ка, ребята, — крикнула со своего высотного наблюдательного поста Робин. — Давно пора вниз, ко второй строчке.

Сирокко сошла с золотой дороги в том самом месте, где дорога эта становилась в полном смысле слова золотой, и проскользнула между двумя высокими зданиями. Найдя там неприметную нишу, она быстро избавилась от своего наряда.
Приближающаяся к воротам «Колумбия», Сирокко была уже наряжена индийской принцессой — она с легкостью сумела выдать себя за статистку в конской опере, которая как раз на том участке снималась. Хотя, чтобы добраться до Тары, требовалось не столько переодевание, сколько обычная наглость. У Сирокко все получалось хорошо. Она сама не знала, как это получалось, а слишком задумываться об этом значило разрушить те способности, коими она обладала. Поэтому она просто представляла себе, что становится очень маленькой. Люди смотрели на нее и отворачивались. На нее как бы не стоило смотреть. Этого вполне хватило, чтобы добраться до Криса. На обратном пути этого уже не требовалось, раз всеобщее внимание было сосредоточено на небесной писанине.
Впрочем, то что она задумала сейчас, было немножко иным, и наглость тут требовалась иного сорта.
Натянув черные штаны, сапожки, рубашку и шляпу, Сирокко стала сильно напоминать самое себя в период первой своей встречи с Конелом. Она завязала на шее короткую черную накидку и сунула за пояс здоровенный револьвер, а в сапожок — малюсенький полуавтомат.
— Может, еще и неоновую табличку на грудь повесить? — пробормотала она себе под нос. — А то ничего более откровенного, чем этот наряд, просто в голову не приходит.
Сирокко постояла еще немного, переводя дыхание. Потом — чисто инстинктивно, повинуясь тому инстинкту, которому привыкла доверять, — расстегнула верхние три кнопки рубашки и вытащила наружу груди. Так можно будет отвлечь внимание от слишком узнаваемого лица. Затем она вышла на мостовую и уверенно зашагала прямо навстречу стражу у ворот «МГМ».
Ей даже пришлось толкнуть стража под локоть. Слишком уж упорно он таращился на небесное шоу.
— Что значит С‑Д‑А‑В... — начал он.
— Какого черта у этих ворот ставят неграмотных? — прорычала Сирокко. Мужчина мигом стал «смирно» и, словно защищаясь, прижал к груди блокнот. Сирокко продемонстрировала ему пустую руку в черной перчатке.
— Я первый вице‑президент по снабжению, — заявила она. — Вот мое удостоверение. Гея приказала мне не‑мед‑лен‑но раззалупить эту самую колдобину. — Сирокко сунула несуществующее удостоверение в нагрудный карман, и глаза мужчины немедленно проследовали за ее рукой до самого кармана, а потом замерли. Раззявив рот на ее ложбинку, он кивнул.
— Так что вы сказали?
— Мм... проходите, сэр!
— А как насчет охраны? Как насчет той записи, которую вам повелевается хранить? А? Записи о том, кто входит и выходит через эти ворота? Все псы ада могут с лаем здесь проскочить, а вы будете угощать их собачьими бисквитами! Намерены ли вы поинтересоваться моей фамилией?
— Мм... п‑простите, к‑как в‑ваша ф‑фамилия... сэр?
— Гиннесс. — Сирокко внимательно смотрела мужчине через плечо, пока тот царапал в блокноте. — И потрудитесь записать правильно. Г‑И‑Н‑Н‑Е‑С‑С. Алек Гиннесс. Гея непременно пожелает узнать.
Развернувшись на пятках, Сирокко прошествовала за ворота и через подъемный мост, не глядя ни вправо, ни влево.
Только через пятнадцать минут мужчина полностью пришел в себя. К тому времени Сирокко была уже в сотне миль оттуда.

Гея все поняла уже по первым СД. Она стояла у ворот «Юниверсал», ее могучие ноги попирали золото, которого там было намного больше, чем во всем Форт‑Ноксе. Руки богиня держала на бедрах. И улыбалась.
СДАВ.
СДАВАЙ.
Гея заржала. К тому времени многие, также повидавшие немало фильмов, — которые они, по правде сказать, редко трудились запомнить, — тоже все поняли. Для большинства эта пара минут оказалась крайне тревожной. Взгляды то и дело переходили с лица Геи на небесную надпись и обратно. Когда же Гея заржала, это послужило сигналом для взрыва гомерического хохота. Человеческое население заходилось ревом при появлении каждой новой буквы, и каждая новая буква удваивала мощь дикого ржания Геи.
К тому времени, как послание было закончено, первая С уже почти стерлась. Но потеха от этого не уменьшилась.
СДАВАЙСЯ ГЕЯ.
— Мы непременно должны повидать Фею! — взвыла Гея. — Она‑то должна знать, что делать!
Хохот стал еще оглушительней.
Пора устраивать фестиваль, подумала Гея. Джонс наверняка в отчаянии, раз выкидывает такие безумные номера. Знает ли она, что именно Нечестивая Западная Ведьма занималась небесной писаниной? Интересно, говорит ли ей что‑нибудь слово «нечестивая»? Этот поединок ведется по правилам, и символы крайне важны.
Чудовищное ржание Геи уже уменьшилось до случайных смешков. А буквы расплывались, опускаясь к земле тонким туманом. К двум самолетам присоединился третий, про который Гея знала с самого начала. Сирокко скорее всего сидела именно в нем — держалась в сторонке, наблюдая, как ее приспешники делают всю грязную и опасную работу. Пожалуй, это состязание себя не оправдывает, подумала Гея.
Странно, но эта мысль подействовала на нее угнетающе.
Тогда она ее отбросила. Три самолета, выстроившись эшелоном, теперь летали низко, окольцовывая громадный круг Новой Преисподней. И по‑прежнему выпускали дым.
«Фестиваль фильмов фэнтези, — подумала Гея. — Чего мы там давненько не показывали? Ага, поглядим, значит так...».
Тут она остановилась и взглянула вверх.
— Нет! — завопила она и пустилась бежать. — Нет, ты, сука драная! Я на это не рассчитывала!
Наступив на дохлого зомби, Гея поскользнулась и чуть не упала. Тут она заметила, как еще один зомби падает навзничь.
Через какую‑то пару минут все зомби Новой Преисподней были мертвы.

— Все что нужно — любовь, — сказала Робин, затем насвистела мотив, затем спела.
— Это еще что? — послышался из рации голос Конела.
— Так, одна песенка. Мы, ведьмы, частенько ее поем. — И Робин опять принялась насвистывать «Битлз», в последний раз накренив свой самолет над странной сценой внизу.
— Ма‑ма, — возбужденно выдохнула Искра.
— Милая, пора тебе перестать стесняться происхождения нашего зомбицида. Тебе не кажется?
— Да, мама. — Робин услышала, как Искра отключила рацию.
— Поворот влево по моему сигналу, — сказал Конел. — Внизу — ворота «МГМ». Вон те, что с большим каменным львом.
— Ажур, — отозвалась Робин, по‑прежнему насвистывая. Потом еще раз оглядела Новую Преисподнюю.
Сирокко уже описывала это место, так что весь расклад они знали еще до прибытия. Тем не менее видеть это воочию было совсем другое дело. Робин, кружа в вышине, нервничала на протяжении всего безумного представления. Ее сверхмощный радар и тяжелое вооружение были приготовлены для бомбадулей, а в мозгу прокручивалась добрая дюжина непредвиденных ситуаций, — ситуаций, немилосердно вбитых им в головы генералом Джонс.
Робин ухмыльнулась, затем рассмеялась. Такое ее как давнюю любительницу розыгрышей очень привлекало.
— Как думаете, что скажет Гея? — спросила она у остальных. — Интересно, догадывается она, что мы только отгрузили ей три тонны приворотного зелья?
— А это, часом, не Робин из Ковена? — вдруг осведомился чей‑то голос.
Повисла мертвая тишина, нарушал которую лишь тонкий вой реактивного мотора.
— Робин, что это ты там мои радиоволны перегружаешь?
— Черт побери, — выдохнул Конел. — Ведь это...
— Южная Ведьма, вспомни свои же правила радиосвязи. Думаю, нам следует...
— Да знаю я, что это Конел, милочка, — сказала Гея. — И знаю, что в другом самолете твоя прелестная дочурка, Искра. Чего я не понимаю — так это твоей болтовни про приворотное зелье.
Робин молчала. Ладони ее вдруг стали влажными.
— Ну ладно, — вздохнула Гея. — Похоже, собеседник из тебя скучный. Но тебе нет нужды претворять в жизнь План Х‑98, или как ты там собиралась его назвать. Никого я за вами не пошлю. Никакие бомбадули не помчатся за вами назад в Дионис. — Опять наступило молчание. — И все‑таки мне любопытно. Почему же Сирокко Джонс не явилась на эту мелкую эскападу? Наверное, у нее просто духу не хватило. Зато ей хватает подлости посылать других на свои сражения. Ты уже это подметила? Как тебе ее театральный отлет назад, к Клубу, пока мои друзья спасали твоего дорогого сыночка из того жуткого места, куда ты его притащила? У тебя была масса времени наглядеться на героические усилия Сирокко Джонс... каковые, грустно признать, не дошли даже до реальной схватки с одним несчастным зомби. Интересно, куда она подевалась? Кстати, ты ее не спрашивала, откуда она родом и кто ее папа и мама?
Взглянув вправо‑влево, Робин жестами приказала Искре и Конелу молчать. Те кивнули.
— Да, скучно, должна сказать, скучно с тобой беседовать, — продолжала Гея. — А ведь я просто хотела спросить, как там идут дела. Ведь давненько в последний раз виделись. Я, как увидела, что ты снова здесь, вроде как надеялась, что заглянешь.
— Да, просто времени не нашлось, — отозвалась Робин.
— Ага, вот так‑то лучше. На самом деле тебе непременно следует найти время. Крис уже про тебя спрашивал.
Робин пришлось прикусить нижнюю губу. Достойного ответа не находилось. А долго относиться ко всему этому как к игре ока не могла.
— Скажи‑ка мне вот что, — после некоторой паузы произнесла Гея. — Слышала ты о Женевской конвенции касательно военных действий?
— Что‑то слышала, да не помню что, — ответила Робин.
— Разве ты не знала, что считается аморальным применять ядовитые газы? Я вот почему спрашиваю. Наверняка Сирокко уже набила твою голову всякой белибердой про хороших малых и плохих малых. Как будто такие бывают. Но, даже если б это была чистая правда, спроси себя вот о чем. Разве хорошие малые нарушают международные правила ведения войн?
Робин на миг помрачнела, затем покачала головой и задумалась, а не опасно ли в самом деле слушать Гею. Может она передать по рации какие‑то чары и толкнуть всех троих на всякие безумства?
Но Сирокко ничего про это не говорила.
— Да ты, Гея, просто тупая старая склочница, — сказала Робин.
— Камня на камне не останется...
— ...не оставят эти камни и вмятины на твоей поганой шкуре, ты это хотела сказать? Зато слова ранят до самой сердцевины. Мне, кстати, Сирокко об этом говорила. Что же до военного применения газа, то проверяла ли ты своих человеческих приспешников? Может, ты осматривала слонов, коней и верблюдов?
— С ними, кажется, все в порядке, — с сомнением в голосе признала Гея.
— Тогда и дело с концом. Хотя к тебе, Гея, старая ты сука, это не относится. Мы просто нашли способ истреблять паразитов, которых раньше звали смертезмеями. И теперь проделываем это в качестве общественно полезной работы. Преисподней всего‑навсего случилось оказаться в зоне нашей программы опрыскивания. Надеюсь, мы не слишком тебя потревожили?
— Нет, не слиш... как‑как? Говоришь, раньше звали? А как вы теперь их зовете?
Ага! Тут ты, гадина, и напоролась!
— Мы зовем их Генными глистами. Надеюсь, сортир у тебя большой?
Тут Робин услышала хохот Искры. Видимо, этот хохот окончательно Гею и достал. Все началось с невнятного вопля. Робин даже пришлось приглушить звук. Вопль тянулся поразительно долго, а потом обратился в поток сквернословия, жутких угроз и почти неразборчивого пустозвонства. Во время краткой паузы заговорила Искра.
— Вот это уже нечто, — сказала она. — Пожалуй, когда все закончится, мы запустим ее с карнавальной репризой.
— Не‑а, — отозвался Конел. — Не прокатит. Никто ни цента не даст. Дерьма‑то все навидались.
Наступило краткое молчание.
— А вот за это, молодой человек, — ледяным тоном процедила Гея, — в один прекрасный день я заставлю тебя пожалеть о том, что ты родился на свет. С твоей же стороны, Искрочка, это было, мягко говоря, нехорошо. Но знаешь, я могу тебя понять. Тебе сейчас, должно быть, очень тяжело. Скажи мне, милая, каково тебе, когда этот гнусный детина от всей души трахает твою мать?
На сей раз молчание вышло какое‑то другое. В животе у Робин что‑то сжалось.
— Мама, что она такое...
— Искра, поддерживай радиомолчание. И помни, что я говорила тебе о пропаганде. Гея, этот разговор окончен.
Однако Робин не чувствовала, что последнее слово осталось за ней. Пропаганда пропагандой, но дальше лгать Искре она не собиралась.

Отложив рацию, Гея смотрела, как самолеты исчезают за горизонтом. Чувствовала она себя прескверно.
Хотя логическая и эмоциональная части ее разума уже не действовали так, как в лучшие времена, — факт, который Гея признавала и о котором уже не беспокоилась, — чисто вычислительная сила ничуть не уменьшилась. Она знала, скольких зомби утратила. Процентов сорок рабочей силы Преисподней составляли немертвяки — теперь дважды мертвяки. Уже это само по себе было скверно, кроме того, один зомби заменял пятерых работников, а быть может — и шестерых. Зомби не требовался сон и перерывы на отдых. Питаться они могли такими отбросами, при одном взгляде на которые подавился бы любой боров. Хотя они не могли управляться с чем‑то сравнительно сложным — как, к примеру, кассетный магнитофон, зато из них получались замечательные сантехники, электрики, маляры, подсобные рабочие, плотники... Короче, зомби овладевали массой квалифицированных профессий, столь необходимых для съемки фильмов. При определенной заботе о них, они могли протянуть шесть‑семь килооборотов. Экономичны они были даже в смерти; когда зомби чувствовал приближение окончательных крантов, последнее что он делал — выкалывал себе могилу и укладывался туда.
Ах, беда, беда...
Профсоюзы плотников, используемых для мобильных фестивалей, оказались недостаточно разноплановыми, чтобы выполнять нужды Новой Преисподней. Некоторые из возведенных ими зданий уже разрушались. Гея могла бы попытаться разработать усовершенствованную разновидность плотника... но с горечью вынуждена была признать, что ее навыки в качестве генетического манипулятора все уменьшаются. Богиня могла лишь надеяться, что ее следующее порождение окажется не драконом или верблюдом, а чем‑то более полезным и способным к самообеспечению, но положиться на это уже не могла.
Таковы были опасности, которые таила в себе смертность. Ибо Гея была смертна. Не только в том смысле, что через сотню тысяч лет гигантское колесо, известное как Гея, зачахнет и умрет. Но та же судьба ждала и громадный клон Монро, в который Гея решилась вложить столько жизненной силы.
Она вздохнула, затем чуть приободрилась. Хорошее кино рождается из превратностей судьбы, а не из непрерывной череды успехов. Она переговорит с группой сценаристов и встроит эту новую неудачу в колоссальный эпос своей жизни, что уже двадцать лет в работе. А последних бобин еще и на горизонте не просматривается.
Тем временем непременно найдется решение.
Гея снова подумала про титанид. Гиперион просто кишел титанидами.
— Титаниды! — выкрикнула Гея, поражая всех в радиусе полукилометра.
Титаниды, похоже, были самым непослушным ее изобретением. В свое время они казались славной идеей.
На них и теперь приятно было взглянуть. Гея сделала их в начале 1900‑х годов как вид первоклассных гуманоидов. Причем титаниды вышли еще лучше, чем она рассчитывала. И по‑прежнему продолжали превосходить спецификацию.
Когда еще во время подготовки места для Киностудии стали возникать проблемы с рабочей силой, Гея, естественно, решила использовать титанид. Нанимать их она послала железных мастеров — и те вернулись назад с пустыми руками. Вот так расстройство! Разве титаниды не знали, что она богиня?
Титанид трудно было поймать живьем, но нескольких она все‑таки изловила.
Работать они не стали. То есть — вообще. Пытка ничего не дала. Все, кому удалось, совершили самоубийство. Насколько Гея знала, до постройки Киностудии ни одна титанида самоубийства не совершила. Они слишком любили жизнь.
Гея спросила об этом одного пленника.
— Мы лучше погибнем, чем станем рабами, — ответил тот.
Прекрасное чувство, подумала тогда Гея, но ведь она в них его не вкладывала. Черт возьми, люди привыкали к рабству, как утки к воде. Почему же этого не делали титаниды?
Да‑да, хорошо‑хорошо, уж в неизобретательности‑то Гею никто бы не смог обвинить. Ладно, если не хотят работать живыми, будут работать мертвыми. Один зомби из титаниды наверняка стоил не меньше сотни людей.
Но и так ничего не вышло. Титанидские трупы, обращавшиеся в зомби, оказались слабее оригиналов, плохо координированы и обнаружили тенденцию провисать в середине — подобно коню с глубокой седловиной. Гея провела инженерное исследование и выяснила, что не годится здесь именно скелетная структура. Таксономически выражаясь, титаниды не были позвоночными. Да, у них имелся хрящевой позвоночник, причем гораздо более гибкий и сильный, чем та довольно ненадежная трубка, что являла собой спинной хребет людей и ангелов. Проблема же, которую они создавали, умерев, состояла в том, что хрящ сгнивал, а смертезмеи его пожирали. Так что титаниды надували Гею даже лежа в могиле.
Гея даже подумала бы: «Вот скотский мир!» — не помни она о том, что сама его создала.
Тут не нашедший лучшего времени для своего прибытия гонец от ворот «МГМ» вручил ей блокнот. Потом он, дрожа, опустился на колени, ибо обычную реакцию Геи на плохие вести знали все.
Однако на сей раз реакция была умеренной. Поглядев на имя в блокноте, Гея вздохнула и пренебрежительно швырнула блокнот через крыши трех киносъемочных павильонов.
Ее опередили. Дважды на дню Сирокко Джонс одурачила Гею ее же излюбленной мифологией.
— Меня заХоббитали, Озанули и отДюнили, — пробормотала богиня.
Требовалась передышка. «Как насчет нового фестиваля?» — призадумалась Гея. Скажем, кино о кино. Звучало заманчиво. Оглядевшись в поисках своего архивариуса, она обнаружила его съежившимся от страха за углом здания. Гея поманила его пальцем.
— Я иду в Первую кинопроекционную кабину, — сказала она архивариусу. — Достань мне для начала «День вместо ночи» Трюффо.
Архивариус спешно зацарапал у себя в блокноте.
— Только режиссеров с собственным почерком, — пробормотала Гея. — Выбери пару фильмов Хичкока. Сойдут любые. Например «Каскадер». И еще... как там тот, что про разгром киностудий?
— "Свет, Камера, Торги!" — ответил архивариус.
— Вот именно. Даю десять минут.
Гея поплелась по золотой дороге. Такого унижения она уже многие столетия не испытывала. Сегодня Джонс постаралась на славу.
Часть разума богини по‑прежнему сосредоточивалась на рабочих вопросах. Ладно, придется привлечь побольше беглецов из Беллинзоны. Самое ужасное заключалось в том, что придется чуть ли не нянчиться с этой людской сволочью. Ибо теперь, когда они сдохнут, они так и останутся мертвыми. Черт знает, что такое!
Еще она задумалась, удастся ли собрать достаточно швали из Беллинзоны. Полеты милосердия на Землю по‑прежнему продолжались, но теперь корабли возвращались со множеством пустых сидений.
И Гея почти пожалела, что развязала войну.

ЭПИЗОД XI

Происхождение города Беллинзоны, как и многое в широком колесе, представляло собой загадку.
Первые земные изыскатели, забредшие в Дионис, сообщили о большом пустом городе из дерева. Город стоял на прочных сваях, вбитых глубоко в скалу ниже ватерлинии, а его свежесколоченные улицы упирались в скалистые холмы по обе стороны Мятного залива. К югу лежали относительно ровные земли, постепенно поднимающиеся к перевалу, что вел к окружающему лесу. Опасные существа жили в том лесу — но все же не страшнее зыбучих песков, лихорадки, а также ядовитых и хищных растений. Место это, однако, не казалось таким, где кто‑то пожелал бы жить.
Сирокко Джонс побывала там раньше «изыскателей». Но она просто не потрудилась никому рассказать про призрачный город, что появился примерно на пятидесятом году ее бытности Феей.
Город же был построен явно с оглядкой на человеческие нужды. Здания там имелись и большие, и малые. Дверные проемы были довольно высоки, но титанидам, чтобы туда пройти, обычно приходилось пригибаться.
После начала войны и начала потока беженцев Сирокко недолго лелеяла мысль о том, что Гея просто добилась постройки надежного убежища, понимая, что война рано или поздно охватит Землю. Однако влияние Геи в Дионисе сводилось к минимуму, а гуманных побуждений у нее просто не имелось. Некто построил сердцевину Беллинзоны, и построил ее на славу. Вклад Геи заключался лишь в том, чтобы обеспечить город населением.
Сирокко подозревала, что Беллинзону построили гномы, хотя доказательств тому у нее не было. Никакого «гномического стиля» в архитектуре не существовало. Эти существа отстроили строения столь различные, как Стеклянный замок и Гору Фараона. Частенько ей хотелось связаться с ними и задать несколько вопросов. Но даже титаниды никогда не видели ни одного гнома.
Люди достраивали центральный город в поспешной и халтурной манере. Новые пирсы обычно покоились на понтонах, и конечно же там сновали шустрые флотилии лодок. Но несмотря на нерадивость и злоупотребления строителей, кое‑какие из крупных зданий Беллинзоны производили сильное впечатление.
Чтобы воевать с Геей, Сирокко требовалась армия. Беллинзона оказалась единственным местом, где можно было найти столько людей, но сброд для нужд Феи не подходил. Ей нужна была дисциплина, а чтобы ее наладить, сознавала Сирокко, ей придется цивилизовать это место, убрать из него всевозможную нечисть — и безраздельно над ним властвовать.
Тогда она выбрала большое витиеватое здание размером с товарный склад на Трясине Уныния. Здание это называл «Петлей» его жилец, мужчина по фамилии Малецкий, уроженец Чикаго. Сирокко кое‑что разузнала о Малецком. Оказалось, это один из четырех‑пяти наиболее влиятельных лидеров бандитских группировок в Беллинзоне. Все это отдавало фантастикой, но Сирокко решила, что именно с такой фантастики и следует начинать. Она готова была пойти против именно настоящего, живого гангстера из Чикаго.
Когда Сирокко и пять затянутых в черное титанид вошли в здание, почти все толпились в другом конце помещения, выглядывая в окна и пристально рассматривая небо. Совпадением это, конечно, не было. Стоя в центре большого зала при неверном свете факелов, Сирокко ждала, когда же ее заметят.
Много времени не потребовалось. Удивление сменилось испугом. Никто даже в голове не держал, что можно вот так запросто войти в «Петлю». Снаружи находилась солидная охрана. Малецкий еще этого не знал, но все те охранники уже были мертвы.
А те, что оказались внутри, обнажили мечи и начали распределяться вдоль стен. Некоторые прихватили и факелы. Плотная группа из девяти гангстеров создала вокруг Малецкого живой щит. Потом все на какое‑то время застыли.
— Слыхал про тебя, — наконец процедил Малецкий. — Не ты ли Сирокко Джонс?
— Мэр Джонс, — поправила Сирокко.
— Мэр Джонс, — повторил Малецкий и выдвинулся чуть вперед. Взгляд его быстро схватил пистолет за поясом у Сирокко, но оружие его, казалось, не обеспокоило. — Вот так новость. Не так давно кое у кого из твоих людей была разборка с моими парнями. Речь о том?
— Нет. Я беру это здание. И объявляю десятичасовую амнистию. Вам из этих десяти часов потребуется каждая минута, так что лучше уходите немедленно. Все остальные тоже могут идти на все четыре стороны. Даю пять минут на сборы.
На какой‑то миг все, казалось, онемели от изумления. Малецкий помрачнел, затем рассмеялся:
— Туфту гонишь. Это здание — частная собственность.
На сей раз рассмеялась Сирокко.
— Кретин! Вспомни, на какой планете живешь. Менестрель, стрельни парню в коленку.
Пистолет словно материализовался в руке Менестреля, не успела Сирокко сказать «стрельни». Когда же она говорила про «коленку», пуля уже выходила у Малецкого из ноги.
Пока Малецкий падал и на несколько секунд после падения, в «Петле» воцарился грохот и стремительные передвижения. Никто из выживших гангстеров не мог впоследствии припомнить последовательность событий. Ясно было только, что многие рванулись вперед, и точно посередине их лбов появились аккуратные дырки. Они упали и больше не двигались. Остальные, человек двадцать, стояли очень‑очень смирно, если не считать Малецкого, который выл, бился и приказывал своим людям прикончить вонючих скотов. Но у всех титанид в каждой руке было по пистолету, и большинство гангстеров, не отрываясь, смотрели прямо в широкие стволы. В конце концов Малецкий прекратил материться и просто лежал, отдуваясь.
— Лады, — сумел он, наконец, прохрипеть. — Лады, твоя взяла. Мы свалим. — И Малецкий с трудом перекатился на живот.
Пожалуй, следовало отдать ему должное. Нож был припрятан в рукаве. Пока он перекатывался, рука гангстера взметнулась с резкостью и точностью, достигнутыми долгой практикой. Нож сверкнул в воздухе... а Сирокко лишь взмахнула рукой и поймала его. Сначала просто держала сантиметрах в пятнадцати от своего горла, куда он должен был погрузиться. Малецкий тупо смотрел, как Сирокко перехватывает его оружие. Потом нож снова сверкнул в воздухе, и гангстер завопил, когда лезвие вошло точно в ту рваную плоть, что прежде была его коленом. Мужчина слева от Малецкого осел на пол в глубоком обмороке.
— Рокки, — проговорила Сирокко, — наложи ему жгут на бедро. Потом выкини на хрен. Вы, мужчины, бросайте оружие где стоите — и медленно отходите в сторонку. Я сказала — все оружие. Потом раздевайтесь. Штаны несите к двери и отдавайте Валье — вон той желтой титаниде. У кого в штанах будет оружие, тому она сломает шею. У кого все будет чисто, тот наденет штаны и уйдет. Осталось четыре минуты.
На все не потребовалось и одной минуты. Все лихорадочно заботились о том, чтобы поскорей уйти, и никто не пытался ловчить.
— Расскажите вашим приятелям про то, что здесь было, — крикнула она им, когда уже начали прибывать ее люди.
В команде Сирокко были и люди, и титаниды. Все титаниды вели себя совершенно спокойно, прекрасно осведомленные о своих задачах. Большинство людей, нанятые лишь несколько часов назад, заметно нервничали. Среди них были и феминистки, и бдительные, и представители других сообществ.
Посреди помещения поставили стол, и, пока расставляли кинопрожектора, Сирокко заняла там свое место. Она переживала некоторое возбуждение — как от боя, так и от своей проделки с Малецким — и еще от крупного риска. Фея знала, что могла проделать тот фокус с ножом шесть раз из десяти — но этого было далеко недостаточно. Больше подобный риск она допускать не собиралась.
Однако большую часть ее возбуждения все же следовало списать на знакомый любому актеру страх перед публикой. Очевидно, от этого не спасал и возраст. От страха перед публикой Сирокко страдала с детства.
Двое мужчин из бдительных, которые до войны работали в средствах массовой информации, протягивали провода и устанавливали на треногу небольшую камеру. Когда вспыхнули кинопрожектора, Сирокко невольно зажмурилась. Перед ней поставили микрофон.
— Всему этому барахлу, наверное, уже столетие, — проворчал один из специалистов.
— Ладно, пусть хоть час поработает, — сказала ему Сирокко. Мужчина, казалось, ее не слушал, зато внимательно изучал ее лицо под различными ракурсами. Затем он на пробу протянул руку к ее лбу, и Сирокко тревожно отпрянула.
— Сюда вам точно надо что‑то положить, — сказал он. — Очень скверные блики.
— Что положить?
— Грим, ясное дело.
— А что, это так уж необходимо?
— Мисс Джонс, вы сказали, вам нужен консультант по средствам массовой информации. Я просто говорю, что бы я сделал, если бы всем тут заправлял.
Сирокко со вздохом кивнула. Одна из титанид предложила какой‑то крем, который вроде бы мужчину устроил. Этим сальным составом он намазал Фее лицо.
— Картинка что надо, — заявил другой мужчина. — Не знаю только, долго ли протянет эта трубка.
— Тогда нам лучше начать, — сказал режиссер. Он взял в руку микрофон и заговорил в него. — Граждане Беллинзоны, — только и сказал он, а потом голос его утонул в высоком вое ответной реакции. Помощник поиграл с какими‑то ручками и кнопками, и режиссер заговорил снова. На сей раз все вышло чисто. Сирокко слышала, как слова эхом отражаются от окружающих город холмов.
— Граждане Беллинзоны, — снова сказал режиссер. — Сейчас мы передадим важное заявление Сирокко Джонс, нового мэра Беллинзоны.
Одна феминистка стояла у окна, глядя в небо.
— Есть контакт! — крикнула она.
Сирокко нервно откашлялась, борясь с побуждением изобразить на лице лучезарную улыбку. Видно, привычки давнишних пресс‑конференций в НАСА так просто не забывались. Затем она заговорила:
— Граждане Беллинзоны. Меня зовут Сирокко Джонс. Многие из вас обо мне слышали; я была одной из первых землян в Гее. В свое время Гея назначила меня на пост Феи. Двадцать лет назад я была уволена с этого поста. Важно, чтобы вы поняли вот что. Хотя Гея меня уволила, титаниды никогда этого не признавали. И поэтому каждая из них будет следовать моим приказам. Всеми преимуществами такого положения дел я никогда не пользовалось. Но теперь время настало, и результаты изменят вашу жизнь. В настоящий момент все вы, как я сказала, «граждане Беллинзоны». Вам наверняка интересно, что это за собой повлечет. По существу, это значит, что все вы будете повиноваться моим приказам. Позднее я изложу свои планы относительно установления демократии, но пока что вам лучше делать так, как я скажу. Сейчас в вашем городе находятся несколько тысяч титанид. Каждая из них уже ознакомлена с новыми порядками. Можете считать их полицией. Недооценка их силы или реакции станет грубой ошибкой. Поскольку вы будете жить согласно законам, некоторые я изложу прямо сейчас. После прохождения этого этапа последуют и другие. Убийство не допускается. Рабство запрещено. Все люди, находящиеся на положении рабов, отныне получают свободу. Всем тем, кто считает, что владеет другими людьми, лучше немедленно их освободить. Это включает в себя также любую практику, которая путем обычая может лишить любого другого человека свободы. Если вы в чем‑то сомневаетесь, — если, к примеру, вы мусульманин и считаете, что владеете своей женой, — вам лучше справиться обо всем у титаниды. Для этих целей объявляется десятичасовая амнистия. Человечина больше продаваться не будет. Каждый, замеченный в общении с железными мастерами, будет расстрелян на месте. Частная собственность отменяется. Вы можете продолжать спать там же, где и спали, но не думайте при этом, что владеете чем‑то, кроме своей одежды. По меньшей мере четыре декаоборота ни одна человеческая рука не должна будет держать заостренного оружия. Сдавайте упомянутое оружие титанидам в период амнистии. Как только смогу, я сразу же верну функции полиции людям. До тех пор владение мечом и ножом считается преступлением, наказуемым смертной казнью. Я отдаю себе отчет в трудностях, которые ожидают тех, кто пользуется ножом для других нужд. Но, я подчеркиваю, каждый, кто оставит у себя нож, будет расстрелян. Я... в ближайшее время почти ничего хорошего предложить вам не смогу. Но верю, что впоследствии большинство из вас оценит те меры, которые я предпринимаю сегодня. Лишь эксплуататоры, рабовладельцы, убийцы никогда не восстановят своего прежнего положения. Остальным же гарантированы безопасность и все выгоды организованного человеческого сообщества. Я требую, чтобы в ближайшие десять часов в здание, известное как «Петля», явились следующие персоны. Те, кто не явится, будут расстреляны в течение одиннадцатого часа.
Дальше Сирокко зачитала список из двадцати пяти фамилий, составленный с помощью Конела. Список этот включал в себя наиболее влиятельных лидеров мафии и банд.
Затем она зачитала свое заявление на французском. Потом еще раз, с запинками, на русском. Далее она уступила свое кресло женщине из феминисток, которая зачитала его на китайском. Еще ожидала своей очереди добрая дюжина переводчиков, людей и титанид. Сирокко надеялась достучаться до каждого нового гражданина Беллинзоны.
Когда ей, наконец, удалось сесть в сторонке, чувствовала она себя предельно опустошенной. Сирокко, казалось, бесконечно долго работала над своей речью — и вроде бы никогда не была способна сказать все, как надо. Ей все время чудилось, что должны быть некие звучные декларации. Жизнь, Свобода и, быть может, Погоня за Счастьем. Но после долгих размышлений Сирокко поняла, что нет ничего с заглавной П, во что бы она верила, — «Право». Разве может кто‑то из смертных требовать права на жизнь?
Тогда Сирокко опять впала в прагматизм. В тот самый, что верно служил ей всю ее долгую и прагматичную жизнь. «Все будет так и вот так, вы, сосунки безмозглые. Только попробуйте встать у меня на пути — и я вас по стенке размажу».
Даже при мысли о лучших побуждениях во рту у нее появлялась горечь — а в своих побуждениях Сирокко была далеко не уверена.

Жизнь в Беллинзоне никак нельзя было назвать вялой. Повсюду безумствовала смерть — и могла в любой момент тебя подстеречь. Для людей с хорошими связями так было гораздо удобнее и намного спокойнее. Впрочем, никто не знал, когда этот конкретный босс получит по мозгам, и тогда все твои аккуратные приготовления к мягкой посадке окажутся бесполезными. И все же это было лучше, чем находиться в безликой толпе. Для человека толпа Беллинзона оказывалась особым видом ада. Люди не только постоянно находились под угрозой порабощения... еще им просто нечего было делать.
Разумеется, существовала потребность выживания. Она хоть как‑то занимала людей. Но ведь это была не работа. Не возделывание собственных полей — или даже полей землевладельца. В большинстве сообществ мужчины повиновались Боссу, Сегуну, Пахану, Капо... короче, каком‑нибудь местному мистеру Большой Шишке. Положение женщины было гораздо хуже, если только ее не принимали к себе феминистки. Женское рабство представляло собой беспредел. Ничего похожего на трудовое рабство, которое испытывали мужчины. Нет, еще и древнее сексуальное рабство. Женщин покупали и продавали в десять раз чаще, чем мужчин.
А когда ты становился окончательно бесполезен... так ведь был еще и квартал мясников.
Хотя на самом деле ради мяса убивали сравнительно мало. Такое случалось, но благодаря манне и боссам все находилось под достаточно жестким контролем. Тем не менее при нехватке пищи многие трупы вместо погребальных костров отправлялись сначала на крюк, а потом под нож и на сковородку.
Большую проблему составляла скука. Она порождала преступления — бессмысленные, беспорядочные убийства — как будто Беллинзона нуждалась в лишних поводах для насилия.
Справедливости ради можно было сказать, что Беллинзона созрела для перемен. Любых перемен.
Так что, когда над городом поплыл дирижабль, все со скрипом остановилось.
Беллинзонцы и раньше видели пузырей — но лишь издалека. Люди знали, что пузыри огромны. Многие и понятия не имели, что они еще и разумны. Большинство людей знали, что дирижабли не приближаются к городу из‑за его костров.
Но Свистолета костры, очевидно, не беспокоили. Он подплыл к городу так, будто ежедневно это делал, — и бросил свою гигантскую тень от Трясины Уныния аж до Конечных пристаней. Размером пузырь был едва ли не с весь Мятный залив. Дальше он просто повис в воздухе — и ничего крупнее никто из жителей Беллинзоны еще не видел. Могучие хвостовые плавники Свистолета лениво шевелились — настолько, насколько этого было достаточно, чтобы держаться над центром города.
Одного этого с избытком хватило, чтобы все в Беллинзоне остановилось. А потом на боку Свистолета возникло лицо — и лицо это завело поразительные речи.

ЭПИЗОД XII

Через двадцать оборотов после узурпирования власти Сирокко уже пожалела о том, что не оставила Беллинзону в покое. Да, она заранее предчувствовала разборки, но это не меняло того факта, что разборки ее утомляли. Она вздохнула и продолжала слушать. В настоящий момент было бы гораздо лучше, если б те, кого она рассчитывала видеть своими союзниками, признали известный факт без той демонстрации силы, которая оказалась так на пользу Малецкому.
Демонстрация силы еще, разумеется, потребовалась, но Сирокко этого ожидала. Из пофамильно названных двадцати пяти восемнадцать уже вышли в расход. Семеро пришли безоружными, чтобы заявить о своей преданности новому боссу. Сирокко ни на секунду не сомневалась, что не может доверить ни одному из них даже медной скрепки, но почла за лучшее позволить им утонуть в собственной алчности. Пусть составят свои заговоры и будут повешены после подобающего судебного процесса. Процесс этот следовало расценивать как справедливый — даже если исход игры был заранее предрешен.
Так что, в каком‑то смысле, плохие малые проблемы не составляли. Кто, как обычно, доставлял бесконечные головные боли — так это как раз малые хорошие.
— Мы не можем и не станем сдавать наш отдельный анклав, — заявила Трини. — Ты, Сирокко, сюда не так часто наведывалась. И не знаешь, каково нам тут было. Тебе никогда не понять, как было жутко для женщины — было и есть! — пытаться жить в Беллинзоне. Некоторые из наших женщин подверглись... эх, Сирокко, даты просто зарыдаешь, если услышишь! Скажу только, что изнасилование — далеко не худшее из зол. Мы должны по‑прежнему жить отдельно.
— И мы не станем сдавать оружие, — процедил Стюарт. Стюарт был тем самым мужчиной, что пришел в ответ на требование Сирокко прислать представителя от бдительных — равно как и Трини пришла в качестве старейшины от феминисток. — Ты тут толкуешь про законность и правопорядок. Но уже семь лет мы были едва ли не единственной группой, которая пыталась поддерживать хоть какой‑то уровень приличий среди всех людей в Гее. — Тут он сверкнул глазами на Трини, которая ответила ему тем же. — Мы всегда желали и по‑прежнему желаем защищать даже тех, кто не принадлежит к нашей организации, подчиненной только наличию живой силы и оружия. Я не стану заявлять, что мы навели порядок на улицах. Но нашей целью было соблюдение приличий.
Сирокко перевела взгляд с одного на другую. Странное дело, но оба за какие‑то две минуты резюмировали свои позиции. Скорее всего никто из них уже не помнит, что они препираются и бахвалятся уже добрых десять часов, не сказав при этом почти ничего больше того, что сказали только что.
Так или иначе оба ненадолго заткнулись и встревоженно глянули на Сирокко.
— Вы оба мне нравитесь, — негромко сказала Сирокко. — Мне будет крайне неприятно, если вас обоих придется убить.
Никто даже не вздрогнул, но глаза их чуть округлились.
— Стюарт, мы оба знаем, что моя политика в отношении оружия не сможет проводиться долго. Мне предоставилась одна крупная передышка, и я намерена извлечь из нее все, что смогу. Сейчас только я контролирую все оружие в Беллинзоне. Крутом масса пистолетов. Я намереваюсь изъять их все до единого — даже если придется обыскать каждый дом. Производство толковых пистолетов находится вне индустриальных способностей Беллинзоны, и так будет еще довольно долго. Но вы сможете и будете делать ножи, мечи, тесаки, луки и стрелы... и так далее. Я намерена воспользоваться этим кратким временем, когда все до единого разоружены, чтобы... чтобы дать людям шанс вздохнуть свободно. В ближайшие несколько дней поляжет много народу, но при этом титаниды будут убивать людей. Если один человек убьет другого, казнь будет скорой и публичной. Я хочу, чтобы люди это поняли. Моя цель здесь — наладить общественный договор, и я начинаю практически с нуля. Мое преимущество — в силе. А еще — в понимании того, что большинство людей прибыло сюда из довоенных сообществ, где властвовал закон. Очень скоро они вспомнят о том, что такое нормальная жизнь.
— Ты, часом, не рай тут пытаешься создать? — усмехнулся Стюарт.
— Никоим образом. У меня вообще мало иллюзий насчет того, что здесь будет происходить. Все будет очень жестоко и несправедливо. Но уже сейчас здесь лучше, чем двадцать оборотов назад.
— Двадцать оборотов назад я чувствовала себя в безопасности, — отозвалась Трини.
— Это потому, что ты жила за лагерной стеной. Я тебя не виню; на твоем месте я поступала бы так же. Но я должна снести эти стены. И я не могу допустить, чтобы отряды вооруженных мечами бдительных шлялись по округе, пока я их лучше не узнаю. — Она повернулась к Трини. — Могу кое‑что тебе предложить. После разоружения я намерена отвести период времени, — пожалуй, не больше мириоборота — в течение которого только полиции будет дозволено носить мечи и дубинки. И только женщинам будет дозволено носить ножи.
— Так нечестно! — возопил Стюарт.
— Да, Стюарт, ты чертовски прав, — продолжила Сирокко. — Так нечестно. А еще нечестно, что большинство женщин, которые прибывали сюда с войны, избивали до бесчувствия, оттаскивали куда надо некие волосатые громилы, а потом продавали на публичных торгах.
Трини явно заинтересовалась, но ее по‑прежнему глодали сомнения.
— Многие женщины погибнут, — заметила Трини. — Большинство из них не знают, как обращаться с ножом.
— Многие женщины погибли вчера потому, что ножа у них просто не было, — ответила Сирокко.
Трини по‑прежнему сомневалась. Сирокко повернулась к Стюарту:
— Что же до твоих бдительных... то после этого начального периода нам потребуется полиция из людей. Я намерена отдавать предпочтение бдительным.
— Вооруженным палками? — спросил Стюарт.
— Не стоит недооценивать добрую дубинку.
— Значит, мои люди будут подходить ко всяким парням и их обыскивать, так? А что будет, если парень достанет нож?
— Все зависит от того, какова цена твоему человеку. Да, он вполне может погибнуть.
Сирокко еще раз дала им время все обдумать. Великим искушением было встать в позу и рявкнуть: нет у вас никакого выбора! Но они и так это знали. Лучше бы им самим найти способ со всем смириться — или если не со всем, то хотя бы с частью.
— Значит, будут и законы, и суды? — спросил Стюарт.
— Пока — нет. Я уже описала в общих чертах законы касательно рабства и убийства. Временно их предстоит проводить в жизнь на месте преступления, а судьями будут титаниды. Но очень скоро мы разработаем свод законов, организуем процедуру ареста и нечто вроде судебного процесса.
— По мне лучше бы ввести законы и суды прямо сейчас, — сказала Трини.
Сирокко удостоила ее лишь взгляда. Она не стала распространяться, что существует и более жесткая альтернатива, которую она уже долгое время обдумывала — и от которой еще окончательно не отказалась. Она называла эту альтернативу Приговором Конела. Титаниды способны были выносить суждения, которым Сирокко полностью доверяла. Если они говорили, что того или иного человека следует казнить, она не сомневалась в их правоте. Нельзя было и сомневаться, что так все вышло бы и быстрее, и проще.
Она даже не знала, плохо ли это. Сирокко верила в добро и зло, но «хорошо» и «плохо» сюда никаким боком не подходили. Трини жаждала санкции закона потому, что этого требовало ее воспитание. Воспитание Сирокко тоже этого требовало, и она считала, что закон необходим, если люди хотят жить вместе. Но она ему не поклонялась. У Сирокко не было ни тени сомнения, что внутреннее чутье титаниды на зло, живущее в каком‑то конкретном человеке, позволяет ей вынести решение, которое будет вернее решения суда из двенадцати присяжных.
Но Сирокко почему‑то не казалось, что так будет лучше. Поэтому она избрала более трудный путь.
— Со временем будут и законы, и суды, — сказала Сирокко. — Будут и адвокаты — но в свое время. А пока все зависит от вас.
Трини и Стюарт переглянулись.
— Ты имеешь в виду нас двоих? — поинтересовался Стюарт. — Или всех граждан?
— И вас двоих тоже. Если вы какое‑то время со мной продержитесь, то у вас будет прекрасная перспектива встать у руля, когда я уйду.
— Уйдешь? — переспросила Трини. — Когда же ты это сделаешь?
— Как можно скорее. Поймите, я все это делаю не потому, что мне так нравится. Нет, я это делаю потому, что никому, кроме меня, этого не проделать. А еще... еще по неким причинам, которые пока что вас не касаются. У меня никогда не было желания властвовать. По‑моему, все это одна страшная головная боль.
Стюарт становился все задумчивей. Сирокко решила, что ее первоначальное мнение об этом человеке оказалось верным. Он явно жаден до власти. Ее вдруг заинтересовало, насколько высокий пост занимал Стюарт в правительстве до войны. То, что он был в правительстве, сомнений не вызывало, хотя Сирокко никогда его об этом не спрашивала.
У Трини было схожее побуждение, хотя и несколько в иной форме. Сирокко уже двадцать лет ее знала. И только в последние семь скрытое извращение Трини вышло на поверхность. И если все хорошенько обдумать, она просто на удивление здорово справилась. Трини стала матерью‑основательницей и руководящей силой за спинами феминисток. В целом женщина она была неплохая. Для того чтобы это понять, Сирокко не требовалась титанида.
То же самое — и Стюарт. Хотя на самом деле Сирокко они не нравились. Ей казалось, что жажда руководить большими группами людей — стремление в основе своей не слишком достойное. Но она знала, что такие люди просто должны существовать. И, когда приходилось, она могла находить с ними общий язык.
— Какую же форму правления ты себе представляешь? — осторожно поинтересовался Стюарт. — Ты отменила частную собственность. Ты что, коммунистка?
— Временно я абсолютный диктатор. Я делаю то, что считаю нужным и в том порядке, который продумала очень тщательно. А частную собственность я отменила потому, что Беллинзона — это дар природы. Самые могущественные живут в самых больших зданиях. У самых бедных нет даже одежды. Так вышло потому, что, когда они сюда прибыли, здесь не было закона. Принятое мною решение заключалось, во‑первых, в том, чтобы устранить рабство, а во‑вторых, уничтожить все те непомерные выгоды, которых граждане более жестокие добились просто за счет того, что они сукины дети. Здесь кроется одна из тех головных болей, о которых я уже говорила. В настоящий момент городом Беллинзона владею я, Сирокко Джонс. Но я этого не хочу, и мне это не нужно. Я намерена вернуть здания, комнаты и лодки народу... и я хочу сделать это по справедливости. Множество здешних жителей славно потрудились. Строили лодки, к примеру. Сейчас я просто все взяла — и сперла. И одно из тех дел, в которых я рассчитываю на вашу обоюдную помощь, — это разработка некого механизма рассортировки запросов на личную собственность, на недвижимость и жилища. Так что в настоящий момент — да, я вроде как коммунистка. Но я ожидаю, что все переменится.
— А почему не позволить государству владеть всем? — спросила Трини.
— Опять‑таки — все зависит от вас. Хотя я бы лично не советовала. Мне кажется, вы добьетесь большей популярности и будете спать спокойнее, если попытаетесь быть чуточку справедливей. Хотя возможно, тут просто мое личное предубеждение. Могу признаться вам в своем пристрастии к частной собственности и демократии. Так уж я воспитана. Но я знаю, что есть на сей счет и другие теории.
Тут она снова подметила, что Стюарт и Трини переглянулись. «Интересная парочка», — подумала Сирокко.
— А теперь, — продолжила она, — мне нужен ответ. Сможете ли вы работать со мной, зная, что мои решения непререкаемы?
— Если они непререкаемы, зачем мы тебе нужны?
— Для совета в процессе их принятия. Для критики, если вам покажется, что какое‑то решение неверно. Но не думайте, что у вас будет право голоса.
— У нас что, есть выбор? — спросила Трини.
— Да. Я не собираюсь тебя убивать. Если ты откажешься, я отошлю тебя обратно и вызову другую феминистку. Так я буду делать до тех пор, пока не найду ту, которая станет помогать мне вернуть феминисток в общество. Сама знаешь, кто‑нибудь да согласится.
— Да, еще как знаю. Это могу быть и я. Стюарт поднял глаза:
— Мой ответ? Конечно да. Причем советы я начну давать прямо сейчас. На мой взгляд, грубая ошибка — позволять титанидам убивать людей. Это приведет к расовым предубеждениям.
— Что ж, я рискую, и рискую сознательно. Титаниды могут сами себя защитить. Если кому‑то здесь и грозит опасность, то людям, а никак не титанидам. Если все не разрешится мирно, титаниды просто всех вас убьют — вплоть до последнего мужчины, женщины и ребенка.
Стюарта это явно потрясло, затем он задумался. Сирокко не удивилась. Даже семь лет Беллинзоны не стерли антропоцентристских взглядов этого мужчины. Он до сих пор был убежден, что в конечном счете люди возобладают здесь над всеми видами — точно так же, как они это сделали на Земле. Теперь Стюарт обмозговывал ту точку зрения, что так может и не получиться. Ему это совсем не понравилось.
Будущее, подумала Сирокко, таит в себе массу всякой всячины, которая явно не придется по вкусу Стюарту.

ЭПИЗОД XIII

Рокки не нравилось нести полицейскую службу. Тут он был не одинок — никому из титанид она не нравилось. Но раз Капитан самым торжественным образом обещала, что только так можно будет вернуть Дитя, то патрулировал он прилежно.
Тем более — время было интересное.
В первый день Рокки принял участие в рейде на штаб‑квартиру одного босса, где остались три сотни мертвецов, включая одну титаниду, которой стрела пробила голову. Сам Рокки тоже был ранен стрелой — не столько серьезно, сколько болезненно — в левую ягодицу. Ту ногу он все еще чуть тащил.
Этот рейд оказался не из худших. Другой босс держался аж почти сто оборотов. Титаниды осадили здание и жгли кругом костры, чтобы осажденным стало совсем кисло. В конце концов воинство босса выкинуло голову своего хозяина в переднюю дверь и сдалось. На той операции погибли три титаниды.
В целом Рокки слышал про дюжину погибших титанид. Человеческие смерти исчислялись тысячами, но большинство из них последовало в первые сорок оборотов. Потом был еще один краткий всплеск, когда в действие была введена политика разоружения. А теперь все банды были уже разогнаны. Люди следили за Рокки со страхом и подозрением, но никаких враждебных действий никто уже давно не предпринимал.
Так что Рокки спокойно вышагивал на своем патрулировании, ощущая, как меч в ножнах постукивает по левой передней ноге. Он исправно высматривал непорядок и искренне надеялся, что ничего такого не сыщет. Время от времени он проходил мимо одного из тех, кого Сирокко звала безумцами, но о ком Рокки всегда думал как о людях с тараканами в голове. Титаниды прекрасно знали, что все люди безумны, но большинство из них страдает славным безумием. С меньшинством дело обстояло иначе. Земное название для таких людей было «психопаты», но для Рокки это слово ровным счетом ничего не значило. Про них он твердо знал только одно — таких нужно убивать на месте. Единственный вопрос, который мог возникнуть при их убийстве, это не «следует ли?», а «когда?»
Но Капитан приказала убивать только тех, кто будет пойман «с поличным», если пользоваться ее выражением, — или на месте преступления, караемого смертной казнью.
На самом деле Рокки такой подход вполне одобрял. Убийств он уже навидался. Пусть теперь людей убивают их же собственные ошибки.
Рокки предпочитал думать о материях куда более приятных. Он вдруг улыбнулся, поразив этим какую‑то женщину, которая, после краткого колебания, улыбнулась ему в ответ. По‑прежнему глядя на женщину, Рокки приподнял свою нелепую шляпу, затем почесался под рубашкой. Одежда чертовски его донимала. Порой даже Капитану следовало потакать в ее безумии. Будешь носить униформу, сказала Сирокко. Вот Рокки и носил — но при этом без конца чесался.
Тут он услышал у себя в голове смутную, темную мыслишку Тамбуры и опять улыбнулся.
Тамбура была его дочуркой. Совсем еще маленькая. Валья некоторое время хранила полуоплодотворенное яйцо, дожидаясь удобного времени, чтобы обратиться к Фее. Сирокко дала свое соизволение — и за декаоборот до вторжения в Беллинзону Змей окончательно оплодотворил яйцо в матке у Рокки. Теперь Тамбура находилась там третий декаоборот своей жизни. Пока еще лишь микроскопический комочек делящихся клеток с мозгом как грецкий орех, — мозгом, что некогда был Вальиным яйцом. Внутри кристаллической структуры яйца располагались молекулярные решетки, совершенно отличные от тех, что находятся в человеческом мозгу. Способность петь была уже туда запрограммирована. Многое, что за свою жизнь узнала Валья, также хранилось там — включая ее знание английского. Хранились там и все воспоминания Вальиной жизни, и все ее передоматери, начиная от самой Виолончели, первой передоматери аккорда Мадригал. В меньшей степени были представлены передоотцы и задоотцы. Только такая форма бессмертия что‑то значила для титанид.
Рокки старался не впадать в шовинизм, но все это казалось ему гораздо более милосердной системой, чем безумная суматоха человеческой генетики. Люди развивались путем ужаса и скверной приспособляемости, путем ледяной безжалостности случая, в результате чего на свет, дико пища, вылезали бесконечные дефективы, у которых, причем вовсе не по их вине, не оставалось ни шанса на жизнь. В лучшем случае человек был серией компромиссов между доминантными и рецессивными генами. И единственное программирование в их младенческих мозгах, похоже, досталось им в наследство от тех прожорливых животных, что жили на деревьях в те времена, когда Гея только начинала вращаться.
Все это объяснял Рокки причины роста той раковой опухоли, какой стала Беллинзона.
Титаниды же получали от своих передоматерей ясное, основательно и практическое образование задолго до того, как обретали хоть какой‑то разум, — еще будучи яйцами. Машиноподобные структуры в развивающемся яйце фильтровали переднюю сперму на предмет информации и тех характерных штрихов, которые могли оказаться полезными, проделывали пробные имитации, отвергали все, что полезным не оказывалось, а затем отвердевали в потенциал. Яйцо не принимало спиральную горку ДНК — хорошее заодно с плохим — а разрывало всю структуру, оценивало фрагменты и использовало только те, в которых видело целесообразность.
Если эмбрион титаниды все практическое знание и большую часть исторического получал от передоматери, то все остальное доставалось ему от задоматери.
Рокки задумался, не давят ли на него предрассудки — ведь он теперь сам был задобеременным, — но все же ему упорно казалось, что это остальное и есть самая важная часть.
Тамбура жила, сознавала себя и все время сообщалась с Рокки. Разговор не был ни словесным — хотя слова Тамбура уже знала — ни музыкальным — хотя Тамбура проводила много времени, распевая странные песни о его матке. Пока ее наружный мозг вырастал в нечто очень схожее с человеческим, но имея в своей сердцевине кибернетическое яйцо, Рокки наполнял развивающиеся слои своей любовью, своей песнью... своей душой.
Во множестве смыслов беременность для титаниды оказывалась лучшей частью жизни.
Почуяв насилие, Рокки немедленно прервал сообщение с дочуркой. В его ощущении воздуха появилась некая перемена. В последнее время такие перемены случались нередко.
Пробежав глазами улицу, Рокки заметил источник. Он уже чувствовал усталость и просто дивился, как это раньше люди‑полицейские справлялись со своей работой. Все ситуации были так предсказуемы — и все‑таки каждая угрожающе отличалась от другой.
Достав из сумки пистолет, он проверил магазин. Этот вид оружия разительно отличался от того, которое он с великой неохотой захватил с собой в тот день, множество оборотов назад, когда явился в Беллинзону прооперировать своего Капитана. Нынешний его пистолет был оружием двадцать второго века, да еще задуман и изготовлен с учетом гейских условий. Почти все принципы остались теми же самыми, а вот материалы были совсем иные. Пистолет Рокки не содержал металла. Видом своим он напоминал длинный и узкий картонный цилиндр, прикрепленный к рукоятке. Вокруг середины углеродно‑керамического ствола шли короткие стабилизаторы; в ту секунду, когда пистолет стрелял, они вспыхивали ярко‑красным.
Рукоятка, — откровенно говоря, слишком маленькая для ладони Рокки — содержала в себе сорок крошечных ракеток со свинцовыми головками. Снаряд пропускался через ствол в темпе хода улитки, а затем бешено ускорялся, в метре от дула уже одолевая звуковой барьер.
Воистину это было волшебное оружие. И Рокки его ненавидел. Ненавидел он и то, как оно лежит у него в сумке, ненавидел и отвратительные результаты его дьявольской точности. Он искренне надеялся, что настанет день, когда все подобные мерзости будут стерты с лица Геи.
Тем временем Рокки приближался к двум кричащим людям.
Схватив женщину за предплечье, мужчина тащил ее за собой, а она осыпала его непристойностями. На каждое оскорбление мужчина отвечал не менее достойным. За парочкой следовал плачущий ребенок. Собралась горстка зрителей — но никто не вмешивался. Рокки казалось — он уже десятки раз видел нечто подобное.
Пока он приближался, мужчина — который, судя по всему, Рокки не видел — наконец остановился и ударил женщину кулаком. Потом еще. И в третий раз... но тут оба вдруг заметили, что совсем рядом, целясь в них из пистолета, стоит титанида.
— Немедленно отпусти ее, — велел Рокки.
— Слушай, да не хотел я...
Рокки слегка ударил мужчину по голове — в то место, куда учили, — стараясь вызвать минимальные последствия. Мужчина осел на землю. Женщина, как Рокки почти и ожидал, тут же рухнула на колени рядом с упавшим мужчиной и заревела, обхватив его голову.
— Не забирай его! — рыдала она. — Это я во всем виновата!
— Встань, — приказал ей Рокки. Женщина не встала, и он протянул к ней руку и поставил ее на ноги. Одежды на ней явно не хватало, чтобы скрыть оружие. Но оружия не было. Тогда Рокки потянулся за спину, в седельный вьюк, и достал оттуда короткий стальной ножик, который беллинзонцы уже успели окрестить «яйцерезкой».
— Тебе советовали постоянно его носить, — сказал женщине Рокки.
— Не стану. Мне не нужен нож.
— Как хочешь. — Рокки положил нож на место. — Пока что у тебя все в порядке. Но в следующий гектаоборот ты нарушишь закон, если станешь ходить безоружной. Наказанием за первый проступок будет один килооборот исправительно‑трудовых лагерей. Подробности найдешь на общественной доске объявлений, причем незнание не станет для тебя оправданием. Если не умеешь читать, переводчик...
Тут женщина набросилась на него, неловко размахивая кулаками. Рокки этого ожидал. Ему требовались свидетели. Еще ему требовалось, чтобы она все‑таки по нему попала. Просто Рокки не хотел оставлять с ней плачущего ребенка. Поэтому он позволил женщине нанести пару ударов, а потом легким взмахом руки ее вырубил.
— Нападение на сотрудника полиции, — сообщил он горстке наблюдателей, и возражений ни у кого не возникло. Ребенок завыл еще громче. Лет восьми, подумал Рокки. Впрочем, он мог и ошибаться. Титаниды с трудом определяли возраст человеческих детей.
— Эта женщина — твоя мать? — спросил он у ребенка, но тот был так потрясен, что даже не расслышал вопроса. Тогда Рокки снова глянул в сторону толпы:
— Знает кто‑нибудь, мать она этому ребенку? Один из мужчин выступил вперед:
— Да. По крайней мере она так говорит. Вполне возможно, эта женщина действительно была его настоящей матерью. Рокки подозревал, что так оно и есть. Непохожа она была на тех женщин, что нередко берут к себе одного из бесчисленных беспризорников Беллинзоны.
— Желает кто‑нибудь в этом сообществе взять на себя ответственность за этого ребенка? — «Смех один, — подумал Рокки. — Сообщество». Тем не менее такова была непременная процедура, и Сирокко утверждала, что сообщества будут развиваться. — Если нет, я отведу его в общественный приют, где о нем позаботятся, пока его мать не вернется из исправительно‑трудового лагеря.
И тут, к удивлению Рокки, вперед выступил еще один мужчина.
— Я беру его, — сказал он.
— Сэр, — начал Рокки. — Ваши обязанности в данном случае...
— Я знаю свои обязанности. Читал я эти чертовы доски объявлений. Оч‑чень внимательно. Ты вали с этой парочкой, а уж я позабочусь, чтобы у парнишки была крыша над головой.
В словах мужчины ясно слышался гнев и даже некоторый вызов. Скрытый смысл их был в том, что люди сами о себе позаботятся. Но слышалось там и сдерживаемое уважение. Так или иначе Рокки это вполне устраивало. У него были полномочия принимать на месте подобные решения, и он рассудил, что в руках этого мужчины мальчик не пропадет.
Тогда он, связав пленников, закинул их за спину и потопал в сторону тюрьмы. По пути в его голову снова вторглась Тамбура.
«Мама, почему больно?» Вопрос Тамбуры был и проще, и сложнее, чем в переводе. «Мама», к примеру, было очень сильным упрощением титанидского существительного, которым пользовалась Тамбура. Сам вопрос, скорее представлял собой волну эмоций.
«События. Межличностные и межвидовые отношения. Жизнь».
«Мама, должна ли я рождаться?»
«Ты будешь любить жизнь, доченька. Почти все время».

ЭПИЗОД XIV

Со времени переворота Искра была занята еще больше, чем ведьма с тремя дырами в скафандре и только двумя заплатами.
Сирокко, казалось, совсем не спала. Да и сама Искра достигла почти такого же состояния. Теперь уже прошло чуть менее полкилооборота с начала вторжения. Поначалу делать Искре было почти нечего — сиди, да записывай число убитых и раненых. Но когда в действие стали вводиться законы и началась перепись населения, ее рабочая нагрузка резко возросла. Считали теперь не только людей, но и жилища. Составлялся также полный инвентарь всей бывшей частной собственности.
Искра отвечала за компьютеры.
Невозможно сделать революцию без компьютеров, часто думала она.
Должность ее называлась «главный чиновник». Искра, признаться, даже не знала, что это значит. Главное, что на такой должности не приходилось слоняться по улицам с мечом. И ее это очень устраивало. Дралась она теперь только тогда, когда это было неизбежно, и здорово навострилась этого избегать.
Тут у них с Конелом было много общего.
При мысли о Конеле опять нахлынули неприятные чувства. Отвернувшись от экрана компьютера, Искра выполнила несколько успокаивающих упражнений.
После их возвращения из Преисподней разгорелась ссора. Искра потребовала ответить, правда ли заверения Геи были всего‑навсего пропагандой. Робин с неохотой выложила всю правду. Тогда Искра холодно проинформировала ее о том, что начиная с этого момента дочерью Робин она себя больше не считает.
Тут Искра со вздохом смахнула со лба челку.
Сирокко, во время их бесконечных собраний в Клубе перед вторжением, обнаружила у Искры талант к работе с компьютерами. Тогда древние махины Криса вытащили со склада, стерли с них пыль, подключили и приготовили к тому важному дню. С тех пор Искра проводила очень мало времени в стороне от клавиатуры.
Что, призналась она себе, было крайне интересным ракурсом для взгляда на революцию.
Искра первой подметила падение общего количества казней. Раньше всех она поняла, что число направляемых в исправительно‑трудовые лагеря снижается. Именно Искра принесла Фее первые расчеты по населению Беллинзоны.
Выяснилось, что в Беллинзоне живет почти полмиллиона человек — факт, который удивил всех, кроме Конела. Машины Искры могли рассортировать все население в том виде, который мог оказаться наиболее полезным — начиная от национальной принадлежности и кончая возрастом, полом, языком, ростом, весом и цветом глаз. Перепись населения удалась на славу. Предполагалась, что в неком туманном будущем она обеспечит основу для четкой системы установления личности. Персонал Искры, исчисляемый сотней человек, постоянно подпитывал информацией ее компьютер. Результаты она относила Сирокко и Руководящему совету.
Совет этот по‑прежнему руководил скорее по названию, чем по сути. Сирокко оставалась диктатором — и ни у кого на сей счет сомнений не возникало.
Экономика Беллинзоны все больше завораживала Искру по мере того, как она все лучше ее узнавала. Существовал один крайне важный фактор, вызывавший бесконечные беспокойства у Сирокко. Искра назвала его фактором манны.
Хотя Гея над Дионисом не властвовала, она безусловно владела той спицей, что располагалась над ним. Решив разместить земных беженцев в новом городе Беллинзоне, она, очевидно, захотела сохранить над ними максимальный контроль. Тогда Гея и изобрела манну. Согласно названию, это была пища, падавшая прямо с неба. Манна взрастала на триллионах растений во тьме спицы Диониса и через каждые несколько гектаоборотов падала на Дионис будто из рога изобилия. Падала манна в виде шаров размером с кокосовые орехи, что плыли на небольших парашютиках. Однако даже несмотря на парашютики, во время низвержения манны, разумнее было подыскать себе укрытие.
Подобно кокосовому ореху, манна имела твердую оболочку. При падении оболочка не раскалывалась, но вскрыть ее было нетрудно. Внутри находилась одна из сотни разновидностей питательной мякоти. Все эти разновидности сильно различались по вкусу. Манна содержала в себе все витамины и минеральные вещества, необходимые для здоровья человека. Откровенно говоря, манна была так хороша, что те, кто питался исключительно ею — весьма значительная часть населения, — оказывались намного здоровее тех, кто дополнял свой рацион дорогим и экзотическим дионисийским мясом и овощами. Толстяки теряли на ней вес, пока не достигали своей оптимальной формы. Люди, страдавшие от нехватки витаминов, полностью восстанавливались лишь после нескольких килооборотов питания манной. Она также замедляла зубной распад, освежала дыхание, уменьшала менструальные спазмы и лечила от облысения. Естественно, количество съеденной человеком манны в Беллинзоне сразу указывало на его социальный статус.
Манну можно было хранить всего два килооборота. Все, кроме самых беспомощных, всегда могли захапать себе достаточно, чтобы протянуть до следующего града. Те же немногие, кто по нежеланию или по невозможности этого не делал, наголодавшись, быстро созревали для обращения в рабы.
Конечно, как принято было выражаться, «Гея дала, Гея взяла». Погода в Дионисе порой казалась невыносимой. Никогда не становилось совсем холодно, но часто так холодало, что бездомные толпы тряслись весь бесконечный день и не могли заснуть ночью. И то и дело шел дождь. Так что крыша над головой в Беллинзоне кое‑чего стоила. Многие даже работали только ради нее. Протянуть было ой как нелегко, раз боссы захватили каждый сантиметр жилой площади и установили драконовские цены за право поспать под крышей.
Но если не считать поиска убежища и накопления запаса манны примерно на каждый килооборот... то других забот о своем выживании у людей в Беллинзоне почти не было. Сирокко даже как‑то назвала город «элементарным государством всеобщего благосостояния».
И Фея заранее предполагала, что вскоре после того, как она возьмет Беллинзону в свои руки, манна перестанет падать с небес. Вопрос был лишь: «когда?»
Так что первейшей и важнейшей задачей администрации Сирокко было накормить население. Эта задача шла впереди всего остального — даже поддержания законности и порядка. Ее следовало решить любой ценой, ибо ничто не могло быть страшнее покоренного, но голодающего города.
Сирокко сильно расстроили выкладки Искры насчет населения. Она рассчитывала накормить город с населением в две‑три сотни тысяч.
И все же... Рок буквально кишел съедобной рыбой. Равнины у побережья Мятного залива были достаточно плодородны. Гейские посевы всходили быстро. Упомянутая задача представлялась вполне выполнимой — но только не со свободным населением. Требовался принудительный труд. Некоторые законы разрабатывались как раз с оглядкой на это. Наполнение тюрем было жизненно необходимо для осуществления планов Сирокко, ибо у нее не было иллюзий насчет легионов добровольцев, бодро марширующих на расчистку джунглей и старательно ухаживающих за посевами. Насильственные преступления наказывались казнью на месте — тем более что одним лишним ртом сразу оказывалось меньше. Другие же преступления обеспечивали ошарашенным гражданам долгий срок в исправительно‑трудовом лагере. Сирокко готова была зайти здесь настолько далеко, насколько потребуется. И при необходимости наполнения лагерей она объявила бы уголовными преступлениями публичный чих или отрыжку. К счастью, граждане Беллинзоны оказывали ей услугу тем, что без конца нарушали законы вполне разумные. Так что запас пищи был гарантирован.
И, когда манна перестала падать, Беллинзона оказалась к этому готова.

ЭПИЗОД XV

Сами не вполне сознавая, как это произошло, Валья и Верджинель вдруг стали рыбачками. Раньше ни та ни другая рыбу сетями не ловили. Те люди, которые хоть что‑то смыслили в морских судах, приняли, согласно непреложным декретам мэра, командование над всеми беллинзонскими лодками, способными на нечто большее, чем просто качаться на якоре. За последний декаоборот флот уже не раз выходил в море — и неизменно с Вальей и Верджинелью на носу.
Главной функцией титанид было отваживать подлодки.
Возможно, в Беллинзоне давным‑давно существовал бы рыбный промысел, если бы не тот факт, что управляемые людьми лодки, которые отваживались отойти дальше чем на десять миль от окрестностей города, мигом оказывались съедены.
Аппетит у подлодок был волчий, да и привередливостью они не отличались.
Теперь же Сирокко заключила с подлодками нечто вроде договора. Договор этот действовал так здорово, что суда не только не съедались, но более того — рыболовецкий флот мог специально встречаться с флотилиями подлодок и вытягивать сетями косяки все еще живой рыбы, недавно зачерпнутой и извергнутой громадными пастями субмарин.
У подлодок была своя песнь. Валья и Верджинель пели ее, хотя им и казалось, что эта не та песнь, ради которой вообще стоит рождаться. И левиафаны всплывали из глубин, чтобы щедро поделиться своей добычей с голодным городом.
Чудо, не иначе.
Именно этим титаниды в данный момент и занимались. Валья стояла на носу одного из крупнейших судов беллинзонского флота и пела песнь подлодке, чья громадная туша тем временем покачивалась невдалеке под самой поверхностью. Мощные струи воды выпускались в сторону меньших судов и натянутых меж ними сетей, а в струях этих бешено билась обалделая рыба, спасаясь от челюстей подлодки только затем, чтобы тут же попасться в сети.
Зрелище было потрясающее. В последнее время рыбаки, вытягивая свои сети, даже стали напевать собственную версию песни подлодок. Валья слушала с вниманием. Она понимала, что их пению недостает многих нюансов пения титанид, но едва ли не вся человеческая музыка все‑таки казалась ей привлекательной своей простой жизненностью. Быть может, настанет день, когда подлодкам окажется вполне достаточно только человеческой песни. Вот будет славно, подумала Валья, не испытывавшая ни малейшего желания всю свою оставшуюся жизнь командовать флотом.
Во‑первых, моря здесь были бурные. Имея крепкое ядро из увлеченных моряков, крупных сил человеческой полиции и горстки титанид, в море можно было выйти с грузом норовистых заключенных. Первые плавания не принесли почти ничего, кроме кровавых мозолей и ноющих спин. Но человеческая полиция действовала усердно, — быть может, даже слишком усердно, казалось Валье, — и вскоре все, кому следовало, работали так, как надо. А затем, странное дело, люди стали обретать достоинство. Сперва все шло вяло. Но теперь, когда Валья прислушивалась к разговорам моряков на неизменно людных рыбных рынках, у нее появлялось ясное ощущение того, что все эти люди как бы заодно. И даже больше того — они явно считали себя в чем‑то выше всяких там сухопутных лентяев. Чтобы держать их в узде, требовалось все меньше полиции. Когда флот выходил в море, люди охотно и ловко натягивали сети, а когда туда попадалась рыба, они радовались. Теперь, кроме навеянных титанидами подлодочных распевов, у людей появились песнь отплытия и песнь возвращения в гавань.
И это прекрасно, подумала Валья. Ибо последний град манны выпал много позже обычного, а когда ее вскрыли, мякоть оказалась прогорклой.
Так Беллинзона перешла на самообеспечение.

ЭПИЗОД XVI

— Это Гея, — сказал Адам.
— Она самая, — как можно жизнерадостней подтвердил Крис. Адам отложил свои игрушки и уселся перед телеэкраном.
Крис уже достаточно тревожился, когда Гея появлялась лишь в старых фильмах с Мэрилин Монро. Они с Адамом видели каждый из них по десятку раз. И Адаму эти фильмы явно набили оскомину.
Но примерно через килооборот после того воздушного шоу, что так расстроило Гею, произошло нечто новое. Гея вдруг появилась в мультфильме.
Крису следовало этого ожидать. Проделать такое было не так сложно, и на том дело не кончилось. Но Крис двадцать с лишним лет не смотрел телевизора и успел забыть о таких его возможностях.
Первый мультфильм был про Бетти Буп, и там Гея проделала простое замещение образа. Везде, где в оригинале появлялась Бетти Буп, Гея заменяла ее стилизованным, но легко узнаваемым рисунком Мэрилин Монро. Звуковую дорожку она оставила прежней.
Если с таким легко справлялись земные компьютеры, следовало предполагать, что и Гее это под силу.
Потом она стала появляться в фильмах, которые, насколько знал Крис, были у Адама любимые. Здесь уже шла более тонкая фальсификация — с полномасштабным замещением, использованием грима и голоса Монро/Геи. Распознать подделку было просто невозможно. Воистину тут действовала бесшовная магия кино, спецэффекты в энной степени.
В особенности странно было видеть, как Мэрилин Монро играет главную роль в «Яростных кулаках». Ее впечатляющая фигура заменяла Брюса Ли в каждом вращении, огненном взгляде и прыжке. Все китайские актеры говорили на дублированном английском, но движения губ Геи/Ли были синхронизованы с фонограммой. Ли, разумеется, большую часть своих фильмов прыгал и скакал с голым торсом — так что и Гея тоже. А были там еще и постельные сцены...
В дальнейшем уже невозможно было предугадать, где вдруг выскочит Гея. Крис видел ее в качестве Белоснежки, Чарли Чаплина, Кэри Гранта и Индианы Джонс. Она появлялась в старинных сериалах РКО, которые Гея показывала по эпизоду в день. Телевидение Преисподней показывало все больше и больше сцен насилия. Даже комедии резко сменялись фарсами.
И почти ничего Крис тут поделать не мог. То, что он многое предвидел, ничему не помогало. Гея продолжала наносить регулярные визиты. Каждый раз она чуть‑чуть приближалась, но пока еще стояла достаточно далеко. Ни малейшего риска напугать мальчика богиня не допускала.
Крису оставалось только любить Адама.
Что, прикинул он, было делом нешуточным. Крис знал, что Адам дарит ему ответную любовь. Но он также знал, какой непостоянной может оказаться любовь ребенка. В один прекрасный день она просто сойдет на нет. А это было яснее. Однако до исхода еще было далеко.
— Привет, Гея, — сказал Адам и помахал в экран.
— Привет, Адам, мой сладенький, — ответила Гея.
Крис поднял взгляд. Персонаж Геи остановился и отвернулся от по‑прежнему разворачивающегося вокруг него действа. Богиня смотрела на Адама и улыбалась.
Адам все еще не понимал. Он прыснул и снова сказал привет.
— Как поживаешь, Адам? — поинтересовалась Гея. Позади нее шла бурная драка. Гея пригнулась, когда в нее полетел стул. Стул проплыл над ее головой. — Ух ты!! Чуть мне не попало!
Адам засмеялся громче.
— Понял! — закричал он. — Теперь понял!
— Им меня не взять! — расхвасталась Гея и ловко развернулась, чтобы перехватить удар могучего детины в черной шляпе. Потом она провела мгновенную серию на счет раз‑два‑три — и детина сполз на пол. Гея залихватски отряхнула ладони друг о друга и снова улыбнулась Адаму.
— Ну, как тебе, Адам? — спросила она.
— Здорово, здорово! — захохотал Адам. «Господи, спаси и помилуй», — подумал ошарашенный Крис.

ЭПИЗОД XVII

Змей с грохотом пронесся по полю — только клочья дерна летели из‑под копыт. Передними ногами он лихо вел черно‑белый мяч. Потом мастерски пнул его внешней стороной копыта — и Мандолина встала на дыбы, чтобы головой переправить мяч в сторону Тромбона, который не сумел им овладеть и лишь беспомощно наблюдал, как Сурдинка из команды Диезов отдала пас Клавесину и как тот помчался к воротам команды Бемолей. Змей зорко следил с середины поля, и, когда Трубадур снова отобрал мяч у Диезов и отпасовал его Роялю, капитан Бемолей уже занял прекрасную позицию и готов был принять пас на ходу. Он его получил и помчался быстрее ветра — ну просто четвероногий Пеле — наводя ужас на голкипера Диезов, который отчаянно пытался разгадать финты Змея, метнулся влево, вправо, снова влево — и оказался не там, где нужно, когда Змей, подбив мяч коленкой, замахнулся для удара головой... но умышленно не ударил. А голкипер уже летел в левый угол своих ворот...
... и беспомощно смотрел, как Змей, вроде бы проскочив мимо мяча, элегантным ударом задней ноги вогнал его прямо по центру — да так, что тот с шипением вонзился в сетку.
Ура, Бемоли ведут — 4:3!
Таким счет и оставался до того мига, когда, всего за сантиоборот до конца матча, Мандолина забила свой первый гол в игре и тем самым окончательно лишила противника надежд отыграться. Змей присоединился к партнерам, чтобы поздравить Мандолину, которая еще только‑только начинала осваивать для себя восхитительную игру в футбол. Ему даже в голову не пришло заметить, что именно он, Змей, забил победный мяч. Забил он в этой игре и два других. Змей, несомненно, был лучшим футболистом в Гее.
После финального свистка, дыша как паровозы и истекая потом, титаниды из команды Бемолей затеяли шумную возню, как обычно бывало после с трудом выигранного матча. Но тут, кроме радостных криков партнеров, Змей вдруг услышал какой‑то другой звук. На миг он даже встревожился. Примерно такие звуки раздавались в страшный день того бунта.
Однако затем выяснилось, что это кричит и аплодирует собравшаяся у бровки группа отпущенных на свободу заключенных.
В последнее время они нередко там собирались, наблюдая за игрой титанид. Но эта группа уже была значительно крупнее. По сути, число зрителей росло день ото дня, вдруг понял Змей. Несколько раз после того, как титаниды заканчивали матч, люди тоже собирались на поле поиграть в футбол.
Подобрав мяч, Змей послал его по длинной и высокой дуге в самый центр людской группы — в которой почему‑то не было ни одной женщины — и стал смотреть, как они перепасовываются накоротке, ожидая, пока уйдут титаниды.
Потом Змей задумался, а не захотят ли они сами организовать команды. Отойдя за боковую линию, он некоторое время наблюдал, как люди гоняют мяч по траве. Похоже, на непомерно большом для них титанидском поле с каждой стороны играло человек двадцать‑тридцать. Нелепые отскоки мяча от изрытого копытами газона вызывали у игроков лишь взрывы веселья.
Змей задумчиво побрел прочь. Присоединившись к другим титанидам, расположившимся на склоне холма к западу от долины, он сел, сложил под собой ноги и достал из сумки блокнот с кожаной обложкой и угольный карандаш. Потом оглядел долину и почти сразу впал в то состояние ума, что ничем не напоминало человеческий сон, но и не было похоже на бодрствование.
Змей внимательно осмотрел открывшуюся перед ним перспективу. Далеко справа, к северу, лежал Мятный залив, а сразу за ним — Рок. У его ближней оконечности, накрытая своим обычным покрывалом тумана, расположилась Беллинзона. В благоразумных трех километрах над огнеопасным городом заметна была громада Свистолета.
Перед Змеем расстилались также многие километры отобранной у джунглей пашни.
Джунгли эти не были похожи на земные, где почва на удивление слаба и неплодородна, если ее расчистить. С гейской почвой было совсем по‑другому. Побеги пускали глубокие корни и буйно разрастались на питательном молоке Геи, а также на ее подземном тепле. Растения, всходившие под мутным светом Диониса, почти не использовали фотосинтез, а потому пашни были само разноцветье. Не иначе как громадное лоскутное одеяло побегов. Все поля имели квадратную форму — кроме тех, что располагались совсем близко к реке и шли уступами. Уступы эти затоплялись, чтобы выращивать на них нечто вроде земного риса. Между квадратами бежали грунтовые тропы, по которым люди катили ручные тележки со сжатым урожаем к речным пристаням, откуда баржи доставляли желанное изобилие в город. Тут и там среди полей попадались аккуратные ряды палаток, где жили работники.
Сирокко настаивала на том, чтобы их звали заключенными. Змей считал, что «рабы» было бы более точным словом, но Сирокко утверждала, что тут есть существенное различие. Поскольку само представление о рабстве было чуждо титанидскому разуму, Змей с готовностью признавал, что в таком вопросе только человек способен верно расставить все ударения.
И был еще вопрос иерархии — еще одной концепции, с которой у титанид возникала масса проблем. У них были старейшины, они могли подчиняться Капитану, но что‑то чуть более сложное приводило их в страшное замешательство. Исправительно‑трудовые лагеря, в частности, управлялись инспектором — бывшим бдительным — мужчиной, который Змею очень не нравился, но которого и плохим было не назвать. Инспектор был подотчетен Совету в городе, а конкретно — Тюремному комитету. Советом руководила Сирокко Джонс и ее советники: Робин, Искра и Конел.
С другой стороны, под командой у инспектора находились двадцать лагерных десятников, которые отдавали приказы дюжине вертухаев, каждый из которых отвечал за некоторое количество рабочих бригад, где вдобавок имелись и сексоты.
Змей взглянул в свой блокнот. Сидя на склоне холма, он и до этого то и дело туда посматривал, но глаза его не посылали никаких сообщений мозгу. Теперь же он увидел, что просто перенес на бумагу открывшуюся ему сцену. Змей с интересом рассмотрел собственный рисунок. Он не включил туда людей на тропе. Лишь несколько нерешительных черточек обозначали ряды палаток. Змей нахмурился. Не этого искал его разум. Вырвав листок, он скомкал его и отбросил. Затем еще раз оглядел лагерь.
Палатки были из зеленого брезента. В каждой размещалось по десять человек. Мужчины и женщины разделялись на период сна, однако половое воздержание не навязывалось. Вертухаи и десятники назначались инспектором, но не проходили титанидской проверки. Змей не сомневался, что с практической точки зрения это была чистой воды ошибка. Некоторые вертухаи и десятники были хуже любого заключенного. Кое‑кого из них запросто удалось поймать на актах жестокости, после чего они начали трудиться рядом со своими жертвами, в таких же набедренных повязках. Но теперь эти люди изо всех сил старались творить свои зверства подальше от чьих‑либо глаз. Титаниды не могли быть сразу повсюду.
Нет, подумал Змей, непрактично, неэффективно... однако Сирокко сказала, что так должно быть.
Поначалу Змей об этом жалел. Позднее он понял, в чем тут фокус. Конечно, чистое безумие — но зато очень по‑человечески. Люди не могли распознавать ложь или зло так, как это делали титаниды, — вот они и изобрели различные компромиссы вроде того, что они обычно называли «справедливость» или, точнее, «законность». Змей прекрасно знал, что правда — вещь относительная, порой ее просто невозможно установить, но люди в этом отношении страдали почти абсолютной слепотой. Фокус — и очень тонкий — заключался в том, что, если бы люди положились на титанидское восприятие Истины или Зла, они в итоге воспользовались бы всеми выгодами разумного общества, и титаниды подчинились бы человеческим потребностям.
Так что решение Сирокко имело куда больше смысла. Она стала бы использовать титанид ровно столько, сколько необходимо. Поначалу их требовалось довольно много, когда титаниды действовали как полицейские, судьи, присяжные и палачи. Целью принятых мер было заставить общество понять, что злодеяние неизбежно будет наказано.
Но затем людей потребовалось от этого отучить, вернуть их на их собственный жизненный путь. И это все больше удавалось. Суды принимали на себя все большую нагрузку. То, что часто решения их оказывались ошибочными, и составляло всего‑навсего ту цену, которую людям приходилось платить за свою свободу.
Змей еще раз взглянул в свой блокнот. Там были нарисованы три заключенные женского пола. Средняя была старой и усталой, руки ее огрубели от жатвы. Стояла она в грязной набедренной повязке, но лицо ее носило на себе неизгладимые и глубокие черты волшебной красоты. Самая молоденькая и — по человеческим понятиям — хорошенькая из всей компании была нарисована с лицом монстра. Змей вспомнил ее. Зло в чистом виде. Однажды ее повесят. Приглядевшись повнимательней, Змей понял, на обеих ее щеках он нарисовал по виселице. Он снова вырвал листок, скомкал его и опять взглянул в сторону лагеря.
Там, в самом центре, стояли виселицы. Ими часто пользовались в первые дни захвата власти, но теперь все реже. Случился один страшный бунт, но с тех пор число титанидской охраны заметно уменьшилось. Теперь их едва хватало на шесть футбольных команд.
Хотя тюремная жизнь представляла собой тяжкий труд, она все же была лучше того, с чем большинство заключенных столкнулось в Беллинзоне. В прежние времена пропитание проблемы не составляло. Но теперь манна больше не падала, и новые заключенные жаловались на голод и неуверенность в завтрашнем дне. Рождалась экономическая система, проводились общественные разграничения. Рабочих мест хватало в избытке, но весь заработок уходил на пропитание — и только на пропитание. Многие виды работ были и тяжелее, и опаснее труда на полях. А случались дни, когда флот возвращался ни с чем — или когда от лагерей не прибывали баржи. Тогда голодали все.
Тюремная кормежка была самой лучшей — на сей счет инспектор получил строжайшие указы. Еды было достаточно. В тюрьме было безопасно. Большинство ее обитателей просто не хотели для себя лишних неприятностей.
Так что титаниды лишь патрулировали нейтральную полосу меж лагерями и городом. Они редко кого ловили, и очень немногие койки на перекличке оказывались пустыми.
Змей снова посмотрел на свой этюд. Три человека висели на веревках в центре лагеря. Два из них были подлинно злы, вспомнил Змей. Один лишь свалял большого дурака. Он прямо на глазах у титанид убил вертухая. Вертухай безусловно заслуживал смерти — Змей припомнил, что того человека в свою очередь повесили всего лишь несколькими гектаоборотами позже — но закон есть закон. Хотя Змей оставил бы ему жизнь. Но человеческий суд решил иначе.
Змей гневно вырвал листок и отшвырнул его в сторону. Разум его продолжал возвращаться к тому, что знала его душа и о чем смертельно не хотелось думать. Тут скверное место, место страдания. В таком людском месте титаниде быть не следует. Титаниды прекрасно знали, как себя вести. Люди же проводили свои жизни в бесконечной борьбе со своими животными инстинктами. Вполне могло так быть, что эти законы, тюрьмы и виселицы представляли собой лучшее решение, какое только возможно при таком парадоксе. Но от того, что она в этом участвовала, титаниду тошнило.
Воззрившись во мрак спицы Диониса, Змей запел песнь печали и тоски по Великому Древу дома. Другие присоединились; руки их были заняты разными мелочами. Песнь пелась долго.
Здесь наверняка можно было сделать что‑то хорошее, доброе. Змей не собирался менять мир. И не рассчитывал изменить человеческую природу — даже если б мог. У людей своя судьба. Цель Змея была весьма умеренна. Он просто хотел, чтобы мир стал чуть‑чуть лучше после того, как он в нем побывал. Такое желание казалось более чем скромным.
Змей посмотрел в свой блокнот. Оказалось, он нарисовал улыбающегося человека. Парень носил шорты и полосатую футболку, а на ногах у него были кроссовки. Он лихо мчался по полю, гоня перед собой футбольный мяч.

ЭПИЗОД XVIII

Робин села справа от самого большого кресла у дальнего конца громадного стола Совета, что находился в Большом зале «Петли». Открыв свой хитроумно сработанный кожаный дипломат — подарок Вальи и Верджинели, — она достала оттуда стопку бумаги и плюхнула ее на полированную столешницу. Затем, нервно оглядевшись, вынула из футляра очки в проволочной оправе и аккуратно зацепила дужки за уши.
Робин по‑прежнему казалось, что вид у нее в очках просто смехотворный. Еще дома, в Ковене, она испытывала периодические проблемы со зрением, которые были легко поправимы по мере того, как она взрослела. А здесь, после визитов к Источнику, с глазами становилось все хуже. И, Великая Матерь, что ж тут удивительного, когда она целыми днями просматривает всевозможные отчеты?
Робин понимала, что это не должно ее удивлять — но все‑таки удивлялась. А дело заключалось в том, что теперь именно она — во всех отношениях, кроме главного, решающего, — была мэром Беллинзоны. Робин подозревала, что, родись она христианкой, быть бы ей сейчас папой римским.
Сирокко прекрасно все понимала еще тогда — в тот день, шесть килооборотов назад. Прекрасно понимала... все, до конца. И была непреклонна.
— У тебя есть опыт руководства большой людской массой, — сказала тогда Сирокко. — А у меня его нет. По причинам, которые станут тебе ясны позднее, мне придется удерживать верховную власть в Беллинзоне.
Но в великом множестве вопросов я буду полагаться на тебя и твои суждения. И я знаю, что ты это испытание выдержишь.
Да, тогда это было испытание. Но теперь все обращалось в рутину. В ту самую рутину, которую Робин больше всего ненавидела, управляя Ковеном.
Она потерла ладонями столешницу и улыбнулась. Восхитительный стол, сработанный из лучшей древесины и окаймленный такой затейливой резьбой, какая Робин и не снилась. Сработанный, естественно, титанидами. Но этот стол появился в зале Совета не первым.
Первый был круглым. Сирокко бросила на него лишь взгляд — и велела немедленно убрать.
— Тут вам не Камелот, — сказала она тогда. — И собраний равных здесь не ждите. Сюда надо принести большой, а главное — длинный стол, с огроменным креслом в дальнем конце.
Робин понимала, что для титанид это вполне естественная ошибка. Существовали пути человеческие и пути титанидские. Титанидам никогда не осознать того психологического преимущества, которое обретала Сирокко, сидя во главе.
Тогда‑то они и притащили огроменное кресло. Порой Сирокко в него садилась.
Но в последнее время кресло все чаще оставалось пустым, и Робин вела собрания из своего обычного кресла справа от трона.
Уже рассаживались и остальные. Прямо напротив Робин в свое кресло, предварительно вывалив на стол пухлую стопку бумаг, скользнула Искра. Она лишь мельком взглянула на мать, кивнула, а затем принялась делать на полях документов карандашные пометки.
Старшая из ведьм вздохнула. И задумалась, надолго ли еще Искры хватит. Искра обратилась к матери. Вела с ней дела. Но все это предельно корректно. Ни шуток, ни смеха, ни даже жалоб — не считая тех, что оформлялись на рациональном, сводящем с ума канцелярите. Робин страшно не хватало старых добрых перебранок с воплями и руганью.
Она взглянула на все еще пустующий трон. Сирокко Джонс, а по бокам две ее главные советницы. «Сука и пара ведьм», — подслушала как‑то Робин в одном разговоре. Большинство в Совете не понимали всей глубины трещины между матерью и дочерью.
Правое от Робин кресло занял Стюарт. Робин кивнула ему и любезно улыбнулась, что потребовало немалых усилий. Не нравился ей этот мужчина. Умелый, расторопный, хитрый и просто блистательный — когда это было нужно. А еще — дьявольски амбициозный. В иной ситуации он изо всех сил постарался бы всадить Робин нож в спину. Пока же Стюарт просто тянул время, дожидаясь, что в конце первого земного года своего правления Сирокко, как она когда‑то обещала, действительно откажется от власти. Если она это сделает — ох и перышки тогда полетят.
Трини села рядом с Искрой, а та наклонилась и поцеловала Старшую Амазонку в губы. Робин заерзала в кресле. Трини ей нравилась не больше, чем Стюарт. А может — и меньше. Просто не верилось, что тогда, двадцать лет назад, они какое‑то время были любовницами. Теперь Трини была заодно с Искрой. Робин трудно было понять, насколько все это искренне. Искра явно никуда не ушла от своего страстного увлечения Сирокко. Робин не сомневалась, что причиной таких вот публичных выражений привязанности отчасти служит скрытое желание Искры насолить ей, Робин.
Робин помрачнела и отвернулась. О дивный новый мир!
Заполнялись и остальные кресла. Конел уселся на свое, отдельное, сиденье, в нескольких метрах позади трона Сирокко и чуть в стороне, откуда он мог следить за происходящим и одну за другой курить свои бесконечные сигары. Он никогда ничего не говорил, зато все слышал. Большая часть Совета понятия не имела, что за птица этот Конел. Робин знала, что он сам придумал для себя такой имидж. Ей даже показалось, что когда Конел выдвигал свое предложение, то стал вдруг похож на наемного убийцу. И сейчас, в облаках дыма, вид у него был предельно зловещий.
Сирокко скользнула на свой трон, затем съехала вниз по сиденью и положила ноги в черных сапожках на стол. В зубах у Феи была зажата незакуренная сигара.
— Все, ребята, поехали, — сказала она.
— Так что там тебе, Конел, инстинкт подсказывает? — поинтересовалась Сирокко.
— Инстинкт? — Конел подумал. — Уже лучше, Капитан. Ненамного, но лучше.
— Прошлый раз ты сомневался, что сработает.
— Каждый может ошибаться.
Сирокко внимательно на него посмотрела. Конел невозмутимо встретил ее взгляд.
Поначалу он чувствовал себя не в своей тарелке. В стороне от дел. Для всех находилась работа — только не для Конела. Ну да, конечно, шли разговоры о том, что он возглавит военно‑воздушные силы, когда они появятся. Если вообще появятся. И Конел организовал Военно‑Воздушный Резерв Беллинзоны. Когда хотели, они даже носили форму. Но на самолетах не летали. И еще какое‑то время не собирались.
Тогда Конелу казалось, что его позабыли‑позабросили, и он сильно от этого страдал. Но постепенно Конел сообразил, что если Робин была заменой Сирокко на посту мэра, когда та покидала город по своим загадочным надобностям, то он становился ее глазами и ушами.
Обязанности Конела были весьма неопределенны, что очень его устраивало. Все, что он делал, — это слонялся повсюду в различных обличьях. Никто, кроме членов Совета и нескольких больших шишек в полиции, и не подозревал, что Конел имеет какое‑то отношение к руководству городом. Он приходил и уходил, когда ему вздумается, и люди охотно с ним болтали. Все, что он слышал, передавалось Сирокко. У Конела не было компьютерных распечаток Искры. Не было у него и опыта и тщательно продуманных теорий Робин. Зато он знал кое‑какие секреты.
— Что там за враки про черный рынок?
— Я согласен с Робин.
— Ты что, пытаешься меня уколоть или как? Я тоже с ней согласна. Но от тебя, Конел, мне не теории требуются. От тебя мне нужно узнать, что там на самом деле.
Конела немного удивила ее реакция. Приглядевшись внимательно, он заметил, что Сирокко не на шутку устала.
— Черный рынок — не такая страшная проблема, как Искра ее малюет. Товаров там не так много, да и цены очень высоки.
— А это означает, — сказала Сирокко, — что очень мало продовольствия уходит с пристаней и что у нас по‑прежнему есть дефицит. Стало быть, дефицит реален.
— Голодать никто не собирается. Но очень много народу хочет, чтобы опять падала манна.
Сирокко немного подумала.
— А что там насчет доллара? Конел рассмеялся:
— Ходят слухи, что из долларов выходят классные кофейные фильтры. Возьми штук пять‑десять, а когда все прокрутишь, бурые пятна будут кое‑чего стоить. Еще с этих бумажек очень удобно кокаин нюхать.
— Короче, макулатура.
— Дело в том законе, про который толковала Искра. Робин сказала, это значит, что плохие деньги вытесняют хорошие деньги.
— Нет, — возразила Сирокко. — Именно так золотые монеты загоняются в чулки и матрасы. Люди припасают то, что имеет твердую цену, и тратят то, что подвержено инфляции.
— Пусть так. Еще я не думаю, что с проблемой образования обстоит все так скверно, как заключили сегодня вечером. Верно, некоторое возмущение есть. Но большинство здешнего народу либо вообще учили английский, либо знают его достаточно, чтобы как‑то перетащиться. А на самом деле раздражает только одно — что от них требуют учиться шибко правильному английскому.
— Что ты предлагаешь?
— Понизить требования, предъявляемые к грамотному человеку. Выпускать людей из школы, когда они смогут прочесть рекламный плакат, и не долбить им мозги всякими перфектными наклонениями. Конечно, от парня, который явился сюда неграмотным, да и сейчас читатель не ахти...
— Хватит, Конел. — Сирокко пожевала костяшку пальца. — Ты прав. Можно позволить неанглоязычным взрослым обходиться гибридом. Их дети узнают больше. Не следовало мне так давить.
— Все мы не без греха.
— Ну‑ну, нечего. Что ты еще узнал?
— Большинство предпочитает бартер. Я бы сказал, процентов шестьдесят всех сделок в городе проходят по бартеру. Но набирает силу еще одна валюта. Спирт. Пиво здесь давно пьют. Вино действительно становится сносным, но почти всякий раз я не могу разобрать, из чего оно сделано, — скорее всего я просто и знать не хочу. Но теперь все больше крепкого товару.
— Спирт, говоришь, гонят? Вот это меня тревожит.
— Меня тоже. Ведь сбывают и метанол. Уже есть ослепшие.
Сирокко вздохнула:
— Что, нужен еще закон?
— Запрет на самогоноварение? — Конел нахмурился и покачал головой. — Тут я применяю твое золотое правило. Минимум закона на исправление непорядка. Вместо запрета на хорошее спиртное — что, поверь мне, в Беллинзоне просто нелепость — лишь запрет на продажу отравы.
— Не выйдет. Нет, раз его уже используют вместо денег. Если товар проходит столько рук, как ты узнаешь, откуда он взялся?
— Есть такое дело, — признал Конел. — Даже добросовестные винокурни пользуются такими этикетками, которые ничего не стоит подделать... а народ смывает их теплой водичкой, и...
— Это не самая лучшая валюта, — сказала Сирокко. — Думаю, полезней всего начать с общественной разъяснительной кампании. Я вообще‑то мало что смыслю в метаноле. Разве его так трудно отличить? Скажем, по запаху?
— Сомневаюсь. Сначала придется как‑то убрать вонь примесей.
Некоторое время они думали молча. Конел склонен был оставить все как есть. Он не верил в то, что людей можно защитить от них самих. Его личным решением было пить только из запечатанных бутылок, которые он брал прямо из рук достойного доверия самогонщика. Ему казалось, что и все остальные должны делать точно так же. Но, может статься, и впрямь нужен закон?
А все в целом вызывало у Конела двойственное чувство. Не то чтобы он раньше сильно любил Беллинзону. Он точно знал, что теперь здесь стало намного лучше. Можно ходить по улицам без оружия и чувствовать себя в достаточной безопасности.
Но ведь куда ни сунься, тут же натыкаешься на закон. После семи лет жизни без всяких законов трудно заставить себя без конца о них думать.
Это автоматом приводило Конела к вопросу, который Сирокко явно собиралась вот‑вот задать. И она не обманула его ожиданий.
— Ну а что там про меня? Какой мой рейтинг по конелометру?
Выставив вперед ладонь, Конел качнул ею вправо‑влево:
— Уже лучше. Десяти‑пятнадцати процентам ты очень даже по вкусу. Быть может, процентов тридцать переносят тебя и признают, что, не считая мелочей, ты сделала жизнь лучше. Но остальным ты действительно поперек горла. Кому‑то ты вверх дном перевернула фургоны, а кто‑то считает, что ты почти ни черта не делаешь. Здесь куча людей, которым куда приятнее, когда кто‑то говорит им, что делать с той минуты, как они просыпаются, и до той, когда их укладывают спать.
— Пожалуй, их желание сбудется, — пробормотала Сирокко.
Конел ждал продолжения, но его не последовало. Тогда он еще раз пыхнул своей сигарой и заговорил, тщательно подбирая слова:
— Есть кое‑что еще. Думаю... дело в имидже. Ты сейчас — лицо на боку дирижабля. Ты не настоящая.
— Тут мои массовики славно постарались, — кисло отозвалась Сирокко. — Я появилась как высокомерная сука по телевизору.
— Не знаю, как там с нормальным ТВ, — сказал Конел. — Но на этом огроменном свистолетовском экране ты им совсем не по вкусу. Ты как бы над ними. С одной стороны, ты не из народа... а с другой — недостаточно сильна, если это верное слово, чтобы внушать какой‑то страх... нет, не знаю, может быть — уважение... — Он замолчал, не в силах выразить свои чувства.
— Тут ты опять подтверждаешь изыски моих специалистов. С одной стороны, я величественна и безжалостна — и народ это ненавидит — а с другой стороны, я несостоятельна как представитель власти.
— Люди в тебя не верят, — продолжил Конел. — Они больше верят в Гею, чем в тебя.
— При том, что Геи они никогда не видели.
— Большинство из них и тебя не видели. Сирокко снова задумалась. Конелу стало ясно, что она приходит к решению, которое кажется ей отвратительным, но неизбежным. Он терпеливо ждал, твердо зная, — что бы она ни решила, он со своей стороны сделает все, чтобы воплотить это в жизнь.
— Ладно, — сказала Сирокко, снова закидывая ноги на стол. — Вот что мы сделаем.
Конел принялся слушать. Очень скоро он уже начал ухмыляться.

ЭПИЗОД XIX

Когда собрание закончилось, Конел вышел наружу, под неизменный свет Диониса, и повернул налево, к бульвару Оппенгеймера. Город Беллинзона никогда не спал. Каждые «сутки» случались три часа пик, сигналом к которым служил мощный гудок Свистолета. В такие часы люди либо отправлялись домой с работы, либо наоборот. Существовали ответственные за всеобщий график, насколько знал Конел, так что примерно в одной трети города всегда было относительно тихо и ее обитатели спали, тогда как другая треть гудела от шумной торговли, а оставшаяся наслаждалась скудными городскими увеселениями. Многие люди, чтобы свести концы с концами, работали по две смены — или хотя бы по полторы. Процветали, однако, в Беллинзоне и бары, и казино, и публичные дома, и залы собраний, обеспечивая необходимую общественную жизнь. Только работа, и никаких развлечений — таков был опасный, на взгляд Конела, способ управлять городом.
Речные доки и пристани, где швартовался рыболовецкий флот, гудели круглые сутки. Верфи также не знали перерывов в работе. А прочие зарождающиеся индустрии города работали в три смены. Но главной причиной неустойчивых рабочих часов было желание руководства, чтобы город не казался слишком людным. Кроме того, решись вдруг все жители разом поспать, им просто не хватило бы спальных мест. Коммунальное проживание считалось здесь нормой.
И выходило вроде бы как нельзя лучше. Но темпы рождаемости все увеличивались, а детская смертность все падала. Поэтому плотники неустанно возводили новые жилища — как в районе Конечных пристаней, так и высоко на склонах холмов.
Про себя Конел уже решил, что город ему по вкусу. Здесь чувствовалось дыхание новой жизни. Беллинзона была бодрой и оживленной — такой, каким Конел помнил Форт‑Релайянс до войны. В барах можно было наслушаться черт знает каких раздраженных речуг, но сам факт, что люди свободно толкали такие речуги, уже, на взгляд Конела, говорил о многом. Это значило, что народ волен улучшать то, что ему не нравится.
В быстром темпе Конел прошел мимо одного из новых парков — большого квадратного плавучего дока с кузнями для подковки, волейбольными сетками, баскетбольными кольцами, с деревцами и кустами в горшках — а затем мимо больницы и школы. Каких‑то семь килооборотов назад ничего подобного в Беллинзоне и представить было нельзя. Конел пришлось убраться с дороги, когда мимо галопом проскакала титанида с беременной женщиной на руках, направляясь к входу в приемный покой. В школе на полу класса сидели дети и терпеливо дожидались, пока кончится урок, как это всегда и бывало в школах. Игровым площадкам в парках неизменно находилось применение. Все это грело Конелу сердце. До сих пор он не осознавал, как же он по таким вещам соскучился.
Не то чтобы ему хотелось жить в этом городе. Конел думал: вот когда все закончится и останутся только мелочи, он непременно возобновит тот образ жизни, который вел раньше. Будет скитальцем, известным по всему Великому Колесу, другом Капитана. Но как же здорово было знать, что здесь идет такая жизнь!
Завернув в знакомое здание, Конел поднялся на три лестничных пролета, ключом отпер дверь и вошел.
Шторы были опущены. Робин лежала в постели. Конел решил, что она спит. Тогда он зашел в крошечную ванную и ополоснулся в тазике с водой, пользуясь при этом твердым как камень мылом, которое лишь недавно появилось на черном рынке. Потом почистил зубы и очень тщательно побрился старым тупым лезвием. Все эти привычки были для Конела относительно новы, но почти забыл он и прежние дни, когда купание было эпизодическим, а одежда становилась такой жесткой от грязи, что ее можно гнуть как листовое железо.
Стараясь не разбудить Робин, он тихонько скользнул под одеяло.
А Робин тут же повернулась к нему — нисколько не сонная и жаждущая объятий.
— Ничего у нас с тобой не выйдет, — как обычно сказала она. Конел кивнул, обнял ее — и все вышло как нельзя лучше.

ЭПИЗОД XX

А Сирокко Джонс после собрания отправилась туда, где, насколько она знала, можно было найти Менестреля. Шла Сирокко так, как хорошо умела ходить. Славно она однажды озадачила Робин, войдя вот так на одно из собраний в зал Совета. Никто ее не замечал.
Сирокко подумала, не последний ли это раз, когда ей доводится так ходить. Не зная, откуда берется сила, сложно было понять, будет ли она, сила, по‑прежнему возникать после того, как Сирокко проделает то, что уже запланировала.
Она оседлала Менестреля, и тот поскакал прочь из города. Вскоре они уже продирались через джунгли Западного Диониса, невдалеке от «Смокинг‑клуба».
Когда они достигли берега Источника Молодости, Сирокко спустилась на землю.
— Держись неподалеку, — посоветовала она Менестрелю. — Уйдет немного времени.
Кивнув, титанида снова исчезла в джунглях. Сирокко разделась и опустилась коленями на песок. Затем открыла рюкзак и достала оттуда банку со Стукачком. Тварь пьяно заморгала. Вывалив Стукачка на песок, Сирокко стала смотреть, как он шатается и изрыгает проклятия. Впрочем, ушло не так много времени, прежде чем Стукачок обрел некоторую ясность в голове.
Сирокко ощупывала свое тело так, как могла бы ощупывать незнакомый и, возможно, опасный объект. Ребра торчали наружу. Груди по‑прежнему были больше тех, к которым она привыкла, а бедра полны и плотны, но коленки уже казались слишком костлявыми. В волосах опять заструилась седина. Сирокко даже прощупала тонкие морщинки вокруг глаз и в уголках рта.
Затем она щелкнула Стукачка по морде, а тот в ответ в нее харкнул. Подлинной злобы в этом жесте, впрочем, не проглядывало. Не дожидаясь, пока ее попросят, Сирокко достала из рюкзака бутылочку и пипеткой выдавила семь щедрых капель в обращенную кверху жаждущую пасть.
Стукачок причмокнул губами и использовал выражение, которое в его ограниченном репертуаре гримас означало улыбку.
— Старая карга сегодня, смотрю, щедрая, — сказал он.
— Старой карге сегодня не до шуток. Хочешь узнать, как я живьем сдеру с тебя кожу, если говорить не станешь? Или тебя это тоже утомило?
Балансируя на одной конечности, Стукачок воспользовался другой, чтобы почесать себя за ухом.
— Давай пропустим всю мутоту, ага?
— Давай. Как там Адам?
— Мелкий засеря смышлен как черт. Адам любит свою долбаную бабулю. В один прекрасный день Гея — извини за выражение — с потрохами его возьмет.
— А Крис как?
— Крису хреново. Когда не совсем хреново, болван все еще думает, что может овладеть душой и сердцем помянутого засери, сыночка его дорогого. А когда совсем — дуралею кажется, что Адам уже пропал. А тут еще Гея выставляет его звездой кое в каких ее телешоу и дает всякие тошнотворные задания... ну, чтоб обалдуй на хлеб с маслом зарабатывал.
Тут Стукачок моргнул и нахмурился.
— Я, часом, с метафорой не напутал? Сирокко не обратила внимания.
— Как там... Габи? Стукачок скосил на нее глаз:
— Раньше ты про нее не спрашивала.
— А теперь спрашиваю.
— Хочешь, скажу, что она у тебя в воображении?
— Хочешь, я тебе башку в задницу запихаю?
— Вот сука, — прохрипел Стукачок и скорчил гримасу. — Жаль, что со мной такой фокус не так невозможен, как для тебя.
— Ага, очень даже возможен.
— У, крыса, я не забыл. — Стукачок вздохнул. — Габи... готовит свой грязный трюк. Сама знаешь, о чем я. Габи ведет тонкую игру. Можешь никогда не' узнать, какую тонкую. Оставь ее в покое.
— Но я не виделась с ней уже...
— Говорю, Капитан, — оставь ее в покое.
Они смотрели друг другу в глаза. Подобное замечание заслуживало расплаты. Сирокко сама не понимала, почему она в этот раз Стукачку такое спускает. Что изменилось? Или она просто слишком устала?
Выбросив лишние мысли из головы, Сирокко отсчитала Стукачку еще три капли чистого спирта и сунула его обратно в банку. Затем осторожно вошла в очищающий жар Источника, погрузилась в него и глубоко вдохнула в себя медовые воды.
Десять оборотов она лежала не шевелясь.

ЭПИЗОД XXI

Постройка Новой Преисподней наконец завершилась.
Гея лично осмотрела наружную стену, собственными массивными руками выхватила из рва пару акул, — короче, тщательно проверила готовность к осаде.
С рабочей силой по‑прежнему была беда. Некоторое время ушло на то, чтобы ее надсмотрщики, наконец, уяснили, что больше люди до смерти работать не могут. Много народу полегло, пока этот урок все же был усвоен. Теперь к тому же появилась и некоторая проблема с дезертирством, ибо батальонов зомби, чтобы отлавливать и пытать беглецов, уже не существовало. Жрецов человеческие приспешники никак не устраивали, но все вели себя благоразумно и неудовольства не проявляли. К счастью, на жрецов зомбицид не действовал.
Итак, все было готово. Новая Преисподняя могла выдержать любую атаку, любую осаду.
Довольная, Гея призвала своего архивариуса и приказала устроить тройной сеанс. «Человек, который станет Царем». «Вся королевская рать». «Индира».
Восхитительные политические фильмы — все три.

ЭПИЗОД XXII

Габи Мерсье родилась в 1997 году в Новом Орлеане — еще когда он входил в состав Соединенных Штатов Америки. Детство ее было трагичным. Отец Габи убил ее мать, а сама она переходила с рук на руки — от родственников в агентства и наоборот — приучаясь при этом никем особенно не интересоваться. Астрономия стала для нее спасением. Другого такого специалиста по планетарной астрономии просто не существовало — и когда набирали команду для «Укротителя», Габи заняла там свое законное место, хотя и терпеть не могла любых путешествий.
К сексу она относилась более или менее равнодушно.
А затем «Укротитель» был уничтожен, и вся команда провела некоторое время в полной сенсорной депривации. Джин после этого спятил. Билл страдал такими провалами в памяти, что даже не узнал Сирокко, когда снова с ней встретился. Сестры Поло, Апрель и Август, и так‑то не самые выдержанные из клонированных гениев, оказались разлучены. Апрель стала ангелом, а Август постепенно зачахла в тоске по своей утраченной сестре. Кельвин получил способность общаться с дирижаблями, зато лишился всякого желания общаться с людьми. Сирокко овладела даром петь по‑титанидски.
Габи же прожила целую жизнь. Двадцать лет, сказала она тогда. Когда она проснулась, вышло совсем как в одном из тех безумных снов, когда ты вдруг понимаешь, в чем вся суть. Главные Ответы Жизни лежат у тебя на ладони, если только ты можешь сохранить ясность мыслей, чтобы вовремя разложить все по полочкам. Весь опыт прошедших двадцати лет оказался на уме у Габи, свежий и внятный, готовя ее к тому, чтобы она изменила свою жизнь и весь мир...
... пока, опять‑таки как во сне, вдруг не пропал. Через считанные минуты Габи уже знала очень немногое. Во‑первых, что это действительно были двадцать лет, полные стольких подробностей, какие мог породить только такой отрезок времени. Во‑вторых, сохранилось воспоминание о подъеме по огромной лестнице под сопровождение органной музыки. Позднее, когда они с Сирокко навещали Гею в ступице, Габи вновь пережила этот подъем. А в‑третьих, у нее осталась безнадежная и неизлечимая любовь к Сирокко Джонс. Любовь эта стала таким же откровением для Габи, как и для Сирокко. Никогда в жизни Габи не представляла себя лесбиянкой.
Все остальное исчезло.
Прошло семьдесят пять лет.
В возрасте ста трех лет Габи Мерсье умерла под центральным тросом Тефиды. Смерть ее была жуткой, мучительной, а причиной ее явилось скопление жидкости в обожженной легочной ткани.
И тут пришло время самого большого изумления. После смерти действительно была жизнь. Гея и впрямь оказалась богиней.
На всем пути к ступице Габи боролась с этим мнением. Внизу она видела собственное мертвое тело. Она стала всего лишь точкой сознания, не испытывая ровным счетом ничего на физическом уровне. Лишение тела, однако, не избавляло от эмоций. Самой сильной из них оказался страх. Габи, впадая в детство, вдруг обнаруживала, что шепчет «Аве Мария», «Отче Наш» или «Молитву к Господу», представляя себя в громадном и холодном, запретном и все же утешном пространстве старого собора — вот она стоит на коленях рядом с мамой и перебирает четки.
Но здесь единственным собором было живое тело Геи.
Итак, ее взяли, или переместили, или увели, — короче, неким образом доставили в ступицу — к той самой лестнице из кинофильма, по которой они с Сирокко давным‑давно взбирались. Там лежал глубокий слой пыли, и со всех сторон свисали искусные драпировки паутины — опять же как в кино. Габи чувствовала себя кинокамерой на очень устойчивой операторской тележке, которая, помимо собственной воли или желания, миновав маленькую дверцу волшебника страны Оз, оказывается в зале Людовика XVI, — зале, где располагалась точная копия декорации из фильма «2001: Космическая Одиссея». Именно там они с Сирокко впервые повстречались с низенькой коренастой старушонкой, что представилась им как Гея.
На рамах картин висели клочья шелушащейся позолоты. Половина люстр или уже погасла, или едва мерцала. Потрепанная мебель растрескалась и заплесневела. В шатком кресле, водрузив босые ноги на низенькую скамеечку, глядя в древний черно‑белый телевизор и потягивая пиво из бутылки, сидела Гея. Ее, как всегда бесформенная, фигура облечена была в грязно‑серую сорочку.
Габи, как и все, кроме самых ярых фанатиков, предвидела тысячи возможностей того, на что может быть похожа жизнь после смерти. Ей представлялся весь спектр — от ада до рая. Но такая возможность ей почему‑то никогда в голову не приходила.
Гея чуть повернулась. Вышло как в одном из тех претендующих на художественность фильмов, где глаз камеры собирается представить персонажа, а другие актеры на это откликаются. Гея посмотрела на Габи — точнее, на ту точку пространства, где Габи себя воображала.
— Ты хоть представляешь себе, сколько неприятностей ты мне доставила? — пробормотала Гея.
«Нет, не представляю», — ответила Габи. Хотя когда она об этом задумалась, то «ответила», показалось ей, чертовски конкретным словом для того, что она сделала в действительности. Никакого звука не прозвучало. Габи не почувствовала движения губ или языка. Никакого воздуха не проникло в легкие, которые, насколько она знала, по‑прежнему лежали во тьме под тросом Тефиды, забитые слизью.
Тем не менее импульсом была именно речь, и Гея, похоже, услышала.
— Почему ты просто не оставила все как было? — проворчала богиня. — Есть колеса внутри колес, деточка, если так можно выразиться. Рокки замечательно справлялась. Что с того, что она пила лишку немного чаще, чем следует?
Габи ничего не «сказала». Под «Рокки» имелась в виду, конечно, Сирокко Джонс. И она не просто без конца «пила лишку». А насчет того, чтобы «оставить все как было»...
Сирокко вполне могла так все и оставить. Сложно было сказать с уверенностью. Возможно, лет через сорок‑пятьдесят она бы зашевелилась и попыталась как‑то совладать с той немыслимой ситуацией, что привела ее к беспробудному пьянству. А с другой стороны, и бессмертная способна спиться до смерти.
В любом случае именно Габи, в конце концов, толкнула Сирокко на первый, пробный шаг по выяснению мнений региональных мозгов Геи. Требовалось уловить намеки на полезную подрывную деятельность, а быть может, и подыскать кого‑то, кто стал бы центральной фигурой замышляемого Габи Бунта богов.
Это и принесло ей жуткую смерть.
— У меня были планы для той девчонки, — продолжала Гея. — Два‑три столетия, и... кто знает? Тогда, может статься, я смогла бы кое‑что ей поведать. Возможно было... дать ей понять... чтобы она признала... — Дальше Гея перешла на унылое и бессвязное бормотание. Габи опять промолчала. Гея раздраженно взглянула в ее сторону. — Ты меня просто обломала, — пожаловалась она. — Я никак не рассчитывала, что ты пустишься во все тяжкие. Ведь ты, Габи, трагический персонаж — и не более. Ты должна была всюду следовать за Рокки, высунув свой розовый язычок, будто сука на жаре. И это, Габи, совсем неплохая роль — для того, кто сумеет построить на ее основе свою жизнь. Никогда не прощу тебе, что ты полезла переписывать сценарий. Куда тебя вообще занесло, когда ты всего‑навсего... — Не находя нужных слов, Гея швырнула бутылку в огромное влажное пятно на стене. Под пятном валялась целая груда битого стекла. Потом Гея снова подняла взгляд — но уже с подлой усмешкой. — Ручаюсь, ты хочешь кое‑каких ответов. Я получу огромное удовольствие, пока буду их излагать. Вот тебе для начала один. — Гея протянула руку — и ладонь ее помутнела, приближаясь к той точке, где располагалась Габи/камера. Назад ладонь вернулась, держа на себе вертлявую белую тварь на двух лапках и с выпученными глазами. — Шпионы, — пояснила Гея. — Этот семьдесят пять лет сидел у тебя в голове. Ну, как он тебе? Его зовут Ябеда. А того, что у Рокки, — Стукачок. Она ничего о нем не знает — точно так же, как не знала и ты. Все, что вы там ни делали, — все это сразу передавалось мне.
Габи ощутила беспредельное отчаяние. «Должно быть, это ад».
— Нет, никакой это не ад. Чепуха одна. — Гея помолчала ровно столько, сколько ей потребовалось, чтобы раздавить в ладони пищащую дрянь, а потом вытереть кровавую жижу о подлокотник кресла. — Жизнь и смерть не так важны, как тебе кажется. Сознание — вот настоящая головоломка. Осознание себя живым существом. Ты помнишь, как умирала, думаешь, что помнишь, как плыла сквозь пространство, пока не попала сюда. И все это, кажется, было только что. Но время — хитрая штука на этом уровне. Как и память. Если тебя это утешит, уверяю — ты не призрак. Я тебя заполучила, — прошипела Гея, делая жест, очень похожий на тот, которым она воспользовалась, чтобы раздавить Ябеду. — Еще в тот самый первый раз, как ты здесь оказалась, я тебя склонировала, я тебя записала, взяла всю твою «габистость». То же самое — с Сирокко. С тех пор я постоянно совещалась с той мелкой гадиной у тебя в голове. Я не сверхъестественна, и никакая я не богиня. По крайней мере я не то, что ты представляешь себе Богом... Но волшебница я хоть куда. Вопрос о том, действительно ли ты, Габи Мерсье, девчонка из Нового Орлеана, которая обожала звезды, — действительно ли ты загнулась под тросом Тефиды есть, в конечном счете философская казуистика. Не стоит тех усилий, которые надо будет потратить. Ты знаешь, что сознание, к которому я  сейчас обращаюсь, — это ты. Попробуй это опровергнуть.
Габи не смогла.
— Все это — старые фокусы с зеркалами, — продолжила Гея, даже не дожидаясь ответа. — Будь у тебя «душа», тогда бы я ее пропустила. Дальше она поплыла бы в твой антропоморфический католико‑иудаистско‑христианский «рай», в существовании которого я лично сомневаюсь. Хотя бы потому, что оттуда никогда не вещала ни одна радиостанция. А всем остальным в тебе я безраздельно владею.
«Что ты намерена со мной сделать?» — спросила Габи.
— А, ч‑черт! Как бы я хотела, чтоб и впрямь был какой‑нибудь ад. — Некоторое время Гея молча размышляла. Габи больше ничего не оставалось как просто за ней наблюдать. Постепенно на лице Геи появилась какая‑то жуткая смесь ухмылки и оскала. — Впрочем, хотя ада под рукой нет, найдется приличная замена. Сомневаюсь, что ты это переживешь. Но я еще не закончила объяснять тебе за что. Хочешь знать?
Габи подумала, что хуже гейской замены ада нет, наверное, ничего.
— Можешь еще раз это повторить, — сказала Гея. — Впрочем вот за что. За то, что ты искалечила мне Рокки. Рокки была идеальной сказочной героиней. Я многие тысячелетия такую искала. Она и сейчас сказочная, но уже намеревается нарастить хребет. Стукачок чувствует, как крепнет ее стремление. Как раз сейчас она выясняет, что ты умерла. Она еще не уверена, что я тебя убила, но уже совсем близко к этой мысли. Робин, Валья и Крис в большой беде. Скорее всего они не выживут. Рокки прямо сейчас предпринимает титанические усилия по их спасению. Потом... она явится сюда и объявит войну. Это... — Гея бухнула себя кулаком в грудь — ... это воплощение Геи будет убито. — Тут она развела руками. — Ничего страшного. Меня все равно уже утомила эта миссис Картофельное Рыло. У меня уже есть кое‑какие мысли насчет следующего воплощения Геи. Клянусь, они бы тебя позабавили. Но не позабавят. С тобой все кончено. Хватит тратить на тебя время.
С этими словами Гея протянула руку и... схватила ту воображаемую точку, которой была Габи. Все вокруг почернело, и Габи поняла, что поднимается к сводчатой пустоте ступице, — поднимается к алой линии света в самом верху — к той самой линии, которую они с Сирокко увидели, когда впервые вышли из...
Все это сон, напомнила себе Габи. Этого разговора никогда не происходило — по крайней мере с физической точки зрения. Гея располагала всеми воспоминаниями Габи и вполне могла сварганить новые на заложенной в компьютер матрице памяти, которая и представляла собой все, что осталось от Габи, так привыкшей ощущать себя из плоти и крови. Значит, все это лишь иллюзия. "Она что‑то такое со мной делает, но на самом деле я не лечу по воздуху, не ныряю в этот водоворот... водоворот, про который я всегда сердцем почувствовала, что это и есть самое средоточие разума твари по имени Гея...

Одна мысль ее защищала. Одна убежденность, что плотно засела в самом центре хаоса, не давала ей соскользнуть из навязчивости в безумие.
«Значит, двадцать лет, — думала Габи. — Но я их уже прожила».

В алой линии скорость света подчинялась местным правилам — причудливое региональное явление, которое на самом деле было способно принести некоторые неприятности — но вовсе не обязательно. Все получалось как с тем полисменом, который прячется за рекламной тумбой в каком‑нибудь городишке штата Джорджия, — вот он взял тебя за задницу, но, получив нескольких баксов или залив несколько стаканов за воротник, никаких забот тебе уже не доставляет.
Теперь все по порядку. «Скорость» зависит от времени и места. На Линии ни то ни другое понятие особой важности не представляли. «Свет» представлял собой сложные и излишние сгустки невесомых волночастиц, подобным таким продуктам жизнедеятельности, как пот и фекалии. «Скорость света» оказывалась терминологической нелепицей. Сколько весит тот день в горах, когда ты разводишь костер и видишь падающий метеорит? А вчера сколько весит? Какова скорость любви?
Линия шла вокруг всего внутреннего обода Геи, который, с точки зрения Эйнштейна, представлял собой кольцо. Но линия кольца собой не представляла. Видимая на фоне внутреннего обода, линия казалась тонкой. Тонкой линия не была.
Казалось, линия существует внутри Вселенной. Никакая ее часть не простиралась вне физических границ Геи, а Гея содержалась во Вселенной; следовательно, и линия существовала внутри Вселенной.
Но линия была много больше Вселенной.
Вообще говоря, при толковании линии слово «Вселенная» было просто непригодно для использования. К подлинной природе линии больше всего подходило понятие чистой единичности... и оно же не имело к ней почти никакого отношения.
В линии жили некие существа. Большинство из них были безумны. Безумие Гея запланировала и для Габи. Но Габи продолжала цепляться за ту же мысль: «Итак, двадцать лет». И еще: «Я буду нужна Сирокко».
Медленно и осторожно Габи постигала природу действительности. Она стала подобна Богу. Выходило прискорбное несоответствие — теперь у нее было множество ответов, и она понимала, что вопросы вечно были не те — да, несоответствие, но все‑таки уже что‑то! Габи чувствовала бы себя гораздо счастливее, проживай она тот вид сценария, который считала Жизнью. Но было уже слишком поздно — и ей следовало принять все как есть.

Аккуратно‑аккуратно, стараясь оставаться в стороне от доминантного присутствия, известного ей как Гея, Габи стала выглядывать с линии.
Она увидела, как в ступицу прибыла Сирокко, увидела, как пули сражают ту тварь, что именовала себя Геей. Потом почувствовала, как с сущностью, которую она сама знала как Гею, происходят перемены куда более интересные, — и призадумалась. Действительно, ведь была возможность...
Габи думала об этом одно мгновение, что обернулось пятью годами.
Потом она поняла, что больше не вынесет пребывания в этом месте. Гея отсюда выбралась, хотя часть ее и осталась в линии. Габи предстояло проделать то же самое. Осторожно, стараясь не всполошить Гею, она высвободилась и передвинула средоточие своего разума вниз, к ободу. Она много раз видела Сирокко, но сама оставалась незримой.
Габи начала постигать пути магии.

ЭПИЗОД XXIII

— Пожалуй, она так никогда и не явится, — сказала Гея. — Возможно, ты и права, — отозвался Крис.
Он сунул скребок в мыльную воду, покрутил его там и снова поднес к необъятной стене розовой плоти.
Дело происходило в бане, которая представляла собой просто‑напросто один из киносъемочных павильонов на участке РКО, что сначала использовался для съемок пародий на Эстер Уильямс, а затем был освобожден под баню для Геи. Свет здесь горел неярко, потолок и стены были сработаны из дерева, а мощные задвигающиеся двери плотно закрыты. В одном из углов в горячую воду погружались раскаленные каменья, отчего все помещение наполняли клубы пара. И Гея, и Крис истекали потом.
Скребок представлял собой просто‑напросто здоровенную швабру с жесткой щетиной. И — странное дело — как крепко ни прикладывался Крис своим приспособлением к такой нежной на ощупь Геиной шкуре, ничего ей от этого не делалось. Это, впрочем, составляло одну из меньших загадок.
Мимо пробрел панафлекс, окинул глазом сцену, отснял несколько метров пленки, затем уплыл прочь.
— На самом деле ты так не думаешь, — сказала Гея.
— Возможно, ты и права, — повторил Крис.
Гея чуть передвинулась. Крис отошел в сторонку, ибо любое движение Геиной туши таило в себе угрозу для любого нормального человека, которому случалось оказаться у нее на пути.
Теперь Гея наклонялась, укладывая голову на сложенные руки. Тело ее на метр было погружено в воду. Когда Гея устроилась в новом положении, то чуть повернула голову. Массивный глаз богини следил за Крисом. А тот уже драил ее правый бок от талии до плеча, собираясь затем перейти на предплечье. Времени ему требовалось немало.
— Но ведь уже столько оборотов прошло, — продолжила Гея. — Сколько там... месяцев восемь?
— Вроде того.
— Как думаешь, чем она занимается?
— Сама знаешь — она дважды здесь побывала. И клянусь — если будет третий, я ничего тебе не скажу.
— Ты весьма непочтителен, но я тебя люблю. К тому же я и так знаю, что ее здесь не было.
Истинная правда. Сирокко его предупреждала, что так все и будет, — но Крису все равно было очень тяжко. Ему позарез требовалась моральная поддержка.
С другой стороны, должность банщика оказалась не такой скверной, как он вначале опасался. Гея, очевидно, рассчитывала его деморализовать. Крис из всех сил старался показать богине, что ее тактика имеет успех, обреченно тащась со своей шваброй на работу в банные дни. Но это была работа — и не больше. Если привыкнуть к причудливой ее природе, она уже мало чем будет отличаться от покраски дома.
Обработав бок и плечо, Крис снова ополоснул скребок и принялся наждачить локоть и предплечье.
— Когда она сюда явится... — начал было он, но тут же умолк.
— Ну?
— Что ты с ней сделаешь?
— Убью. Я тебе уже говорила. По крайней мере попытаюсь убить.
— Ты и правда думаешь, что у нее есть надежда?
— Очень слабая. Силы неравны. Разве тебе самому так не кажется?
— Кажется. Любой дурак это видит. А почему ты просто... ну, не выйдешь и не начнешь на нее охоту? Ведь долго скрываться она не сможет, разве не так?
— Она очень хитра. И мое... мое зрение больше ее не ловит. Тут она славно постаралась.
Гея и раньше туманно намекала на свою слепоту. Крис не был уверен, в чем тут соль, но полагал, что дело в Стукачке.
— Почему ты так ее ненавидишь?
Гея вздохнула. Облака пара бешено заклубились.
— Пойми, Крис, нет у меня к ней ненависти. Я от всего сердца ее люблю. Поэтому и хочу вручить ей смерть как дар. Больше мне нечего ей подарить, да ей ничего другого и не нужно. Тебя я тоже люблю.
— И тоже убьешь?
— Да. Если только Сирокко тебя не спасет. Но для тебя смерть подарком не станет.
— Что‑то не пойму я разницы.
— Для тебя она станет мучением, ибо ты будешь тосковать по любви Адама. Ты молод, и Адам — самое лучшее, что было у тебя в жизни.
— Это я как раз понимаю. Я не понимаю, почему смерть станет милостью для Сирокко.
— Я не сказала — милостью. Даром. Она ей нужна. Смерть — ее лучшая подруга. Смерть — единственный выход, который у нее остался, чтобы и дальше расти. Любви она никогда не найдет. Но она сможет научиться жить без нее. Я лично научилась.
Крис все обдумал и решил рискнуть.
— Да, ты научилась. Любовь ты заменила жестокостью.
Гея удивленно подняла бровь. Крис не любил заглядывать ей в глаза — даже издалека. В них было слишком много древней боли. И еще зла. Целое море зла... но он уже начал задумываться, откуда это зло взялось. Неужели кто‑то просто решает стать злым? Крис сильно сомневался. Должно быть, все происходит очень медленно.
— Конечно, я жестока, — пробормотала Гея, снова закрывая глаз. — Впрочем, тебе никогда не увидеть мою жестокость во всей ее перспективе. Мне пятьдесят тысяч лет, Крис. Сирокко немногим более сотни, а она уже чувствует, как все кругом гложет ей душу. Можешь представить себе, что должна испытывать я?
— Ты хотела сказать — три миллиона, а не...
— Конечно. Именно это я и хотела сказать. Ладно, Крис, можешь переходить к спине.
Тогда Крис принес стремянку и со шлангом и скребком забрался на Гею. Спина ее была мягкой и податливой под его босыми ногами. Богиня мурлыкала как кошка, пока он скреб ей между лопаток.

ЭПИЗОД XXIV

Сирокко вышла из Источника и растянулась на песке. Потом ненадолго закрыла глаза. Когда она снова их открыла, то выяснила, что по‑прежнему лежит на песке — но только это уже мелкий черный песок у небольшого озерца, где они с Габи занимались любовью в тот день, когда похитили Адама. Повернув голову, Сирокко увидела, что рядом стоит Габи. Она протянула руку, и Габи сжала ее ладонь. Снова возникло ощущение, будто ее отрывают от липкой поверхности, затем Сирокко оказалась на ногах. И сразу обняла Габи.
— Давненько тебя не было, — прошептала она, едва удерживаясь от слез.
— Знаю, знаю. Давненько. И сейчас у нас совсем мало времени, а увидеть предстоит очень многое. Пошли?
Сирокко кивнула и, держа Габи за руку, последовала за ней в озеро. Она знала, что там мелко, но дно почему‑то резко пошло вниз — вскоре над поверхностью остались только их головы, и они поплыли. Затем Габи повернула голову к Сирокко и глазами показала, что нужно нырнуть.
На плавание это было не похоже. Они опускались вертикально вниз. Сирокко даже не приходилось делать никаких толчков — она двигалась сама собой. Возникало только ощущение проносящейся мимо воды.
Впрочем, это была не вода. Скорее какая‑то жижа наподобие теплой почвы. Должно быть, схожие ощущения под землей испытывает червь, подумала Сирокко.
И тут она вспомнила, как давным‑давно пробивалась к свету сквозь сырую почву Геи — безволосая, совсем потерявшая голову, напуганная как новорожденный. Сейчас все было иначе. Никакого страха Сирокко не испытывала.
Потом она оказалась в громадной пещере, даже не помня, как туда попала. Пещера простиралась так далеко, что конца ей было не видно. Сирокко шла бок о бок с Габи мимо поставленных на прикол звездолетов, которые почему‑то казались ей похожими на сонных пауков.
— Я стала припасать их, когда началась война, — пояснила Габи. — Капитаны появлялись здесь и отказывались возвращаться на войну. Они бросали свои корабли. А я затаскивала их сюда и припасала.
Там были сотни звездолетов. Как же странно было находиться в таком окружении!
— Вид у них такой... такой жалкий, — сказала Сирокко.
— Большинство повреждений легко ремонтируется, — заверила ее Габи.
— Наверное. Только вот... им здесь не место. Знаешь, кого они тут напоминают? Выброшенных на берег медуз.
Оглядев безмолвную армаду, Габи кивнула. Звездолеты и впрямь имели много общего с мягкотелыми анатомическими причудами, порожденными более экзотическими морскими беспозвоночными.
— Так говоришь, это ты их сюда притащила? Не Гея?
— Я. Просто подумала, что однажды они могут пригодиться. Я еще много чего сюда натаскала, когда поняла, что Гея намерена продолжать войну. Вот взгляни. — Габи нежно развернула Сирокко за плечи и...
... тьма снова сомкнулась. А когда разошлась, Сирокко поняла, что они уже совсем в другом месте.
— Как ты это проделываешь?
— Пойми, девочка, я никогда не сумею внятно объяснить тебе как. Просто прими к сведению, что я так могу.
Сирокко подумала. В голове была какая‑то странная легкость, как после небольшой выпивки — или как во сне. Приятное состояние духа.
— Ладно, принимаю, — мирно отозвалась она.
Они стояли в бесконечном туннеле. Туннель был идеально круглый и вроде бы прямой как стрела. На всем его протяжении пульсировали разноцветные огни.
— Ты сейчас не в реальном времени, — объяснила Габи.
— Я сплю, да?
— Ну вроде того. Это Алхимическое Кольцо. Круглый ускоритель встречных пучков частиц в четыре тысячи километров длиной... а кроме того, тут задействованы еще кое‑какие технологии, уходящие далеко за пределы всего, что когда‑либо было построено на Земле. Именно здесь Гея производит тяжелые металлы — в последнее время главным образом золото. А до того она накопила солидный запас плутония. Я просто хотела все это тебе показать.
Сирокко принялась разглядывать огни. Они двигались по туннелю будто раскаленные докрасна, дожелта и добела шмели. Двигались довольно неторопливо.
Не в реальном времени, сказала ей Габи. Эти огни, должно быть, атомные ядра, и скорость их наверняка близка к скорости света. Все это как бы наглядное пособие, подумала Сирокко. Не сон, но вроде того. Скорее как кино.
— Ведь воздуха здесь нет, правда?
— Нет. Конечно нет. Тебя это беспокоит? Сирокко покачала головой.
— Ну ладно, а теперь взгляни вот сюда...... и она снова повернулась...
На сей раз Сирокко сумела не потерять головы, и все вышло гораздо легче. Она ни на миг не закрыла глаз, но все равно перемены не заметила. Они с Габи оказались в другой пещере, сильно уступавшей в размере ангару для звездолетов.
— Температура здесь близка к абсолютному нулю. А хранятся здесь замороженные образцы сотен тысяч видов земных животных и растений. Некоторые собрала Гея. Остальные заказала я — перед самым началом войны. Надеюсь, в один прекрасный день они пригодятся — как и звездолеты. А теперь шаг вперед...
Сирокко шагнула — и чуть не потеряла равновесие. Рука Габи поддержала ее за плечи, и вскоре ступни ее опустились на знакомый черный песок. Сирокко поглубже вдохнула — просто чтобы поверить, что она дышит.
— Не нравятся мне такие прогулки, — пожаловалась она.
— Хорошо, хорошо. Но мне нужно еще кое‑что тебе показать. Так ты идешь?
— Иду.
— Тогда возьми меня за руку и ничего не бойся. Стоило Сирокко последовать совету, как они поднялись в воздух.

Сирокко и раньше приходилось летать — множество раз, во сне. Для этого существовали два способа, — возможно имеющие отношение к некой психологической сводке погоды. Плохая видимость в головном мозге — ясная погода в спинном. Один способ заключался в том, чтобы сидеть и плыть — как на персидском ковре‑самолете. Так можно было медленно дрейфовать над миром. Другой способ заключался в том, чтобы броситься вниз и воспарить, — но при этом никогда не было такого владения полетом, как, скажем, при управлении аэропланом.
Этот полет проходил по второму варианту — но предельно четко. Сирокко летела с распростертыми руками, вытянув прижатые друг к другу ноги. Сначала она держала ладонь Габи, но затем отпустила и полетела сама.
Все было так восхитительно, что даже кружилась голова. Отводя руки назад, Сирокко могла ускоряться. Ладони действовали как элероны при виражах и вращениях. Различные движения ног обеспечивали либо взлет, либо нырок. Сирокко вдоволь наэкспериментировалась с довольно плотными поворотами и петлями. Чувствовалось резкое отличие от «нормального» полета во сне — и она довольно скоро поняла, что все дело в кинестетическом ощущении, хотя ее зрение по‑прежнему было странным образом затуманено, а голову словно кружил слабый наркотик. Сирокко ощущала запах и вкус воздуха, чувствовала, как он обтекает ее тело. А самое главное — обладала массой и инерцией. Она испытывала перегрузки на дне петель, напрягалась, чтобы держать руки в нужном положении, ощущая, как оттягивается плоть ее щек, бедер и грудей.
Тут Сирокко бросила взгляд на Габи, которая летела точно так же.
— Очень славно, — сказала она.
— Я так и думала, что тебе понравится. Но у нас мало времени. Следуй за мной.
Габи повернулась и стала подниматься над сумрачными просторами Диониса. Сирокко делала все, как ей велела Габи. Пристраиваясь сзади, она чувствовала, как без всякого сознательного намерения ускоряется. Сложив руки по бокам, обе женщины устремились вверх. Такой полет сильно отличался от управления аэропланом. Не возникало чувства напряжения, не слышалось шума работающих моторов. Они просто летели вверх подобно ракетам. Вскоре они уже входили в устье спицы Диониса. Сирокко больше не испытывала сопротивления воздуха, хотя они явно двигались со скоростью сотен миль в час. Интереса ради она развела руки — и ветра не почувствовала. Повороты ступней и ладоней ничего не давали. Сирокко просто следовала за Габи.

Спица Диониса, подобно всем шести спицам Великого Колеса, была овальной в поперечном сечении — километров сто по одной оси и пятьдесят по другой. Соединяясь с ободом, спица расширялась наподобие громадного колокола, который постепенно становился сводчатой крышей обода. В вершине колокола находился сфинктер, который мог наглухо закрываться. В другом конце, у ступицы, находился другой сфинктер. Открывая или закрывая эти клапаны, а также оперируя стенками трехсоткилометровой спицы, Гея перекачивала воздух из одного региона в другой, нагревая или охлаждая его по мере надобности.
Если не считать совершенно голой спицы Океана, внутри этих колоссальных цилиндров буйствовала жизнь. Из вертикальных стен по горизонтали росли громадные деревья. Сложные экосистемы процветали в лабиринтах ветвей, в дуплах, а также в стенах самой спицы.
В Гее существовали десятки видов ангелов, причем большинство из них были слишком расхожи, чтобы скрещиваться. В спице Диониса жили три вида — или три клана, как выражались сами ангелы. В самом верху, где почти отсутствовала гравитация, размещался паукообразный Клан Эфира. Эфиры были карликами среди ангелов, с прозрачными крыльями и кожей, не слишком умными, почти эфемерными и больше похожими на летучих мышей, чем на птиц. Они редко куда‑либо садились — разве что отложить яйца, которые они затем бросали на произвол судьбы. Пищей им служила листва.
Срединная часть спицы принадлежала орлам Диониса, родственным Кланам Орла в Рее, Фебе и Кроне. Орлы не образовывали сообществ. Более того — когда два орла встречались, следовала кровавая драка. Потомство их было живорожденным, причем появлялось на свет прямо в воздухе и оказывалось перед необходимостью научиться летать за время долгого падения к ободу. Многим удавалось.
Однако эфиры и орлы составляли меньшинство. Большинство гейских ангелов пестовало свое потомство в гнездах. Способов тут было множество. Один вид в Тейе имел три пола: петухи, куры и нейтралы. Массивные куры летать не умели; мелкие же петухи отличались свирепостью. Нейтралы образовывали единственный разумный пол — и они заботились о потомстве, которое рождалось живым.
Клан верхачей Диониса — названных так, на взгляд Сирокко, по недоразумению, ибо их территория находилась в самом низу спицы, — составляли мирные существа, ориентированные на коллективное проживание. Свои похожие на пчелиные ульи гнезда верхачи строили на ветвях деревьев из глины и собственных засохших фекалий, которые содержали в себе связующее вещество. В одном гнезде могла проживать целая тысяча верхачей. Их самки давали жизнь тварям, именовавшимся плацентоидами — разновидность яиц млекопитающих, где содержался эмбрион. Яйца эти следовало крепить прямо к живой плоти Геи. Таким образом самки никогда не становились настолько беременными, чтобы это составляло помеху при полете, — и в то же время потомство успевало вырасти достаточно, прежде чем выходило из матки. Подобно человеческим младенцам, дети верхачей долгое время оставались беспомощными. Летать они учились лишь шести‑семи лет от роду.
Сирокко нравились верхачи. Общение с ними оказывалось намного проще, чем с большинством ангелов. Известно даже было, что порой они являются торговать в Беллинзону. Больше, чем любые другие ангелы, верхачи пользовались различными инструментами. Сирокко понимала, что мнение ее нелогично и предвзято. Ведь не были же орлы виноваты в своем бессердечии — все дело заключалось в биологии. Однако ничего со своим мнением Сирокко поделать не могла. За многие годы у нее накопилось множество друзей среди верхачей.
Подобно большинству ангелов, верхачи напоминали очень тощих человечков с гигантскими грудными клетками. Их черные тела блестели. Колени гнулись в обоих направлениях, а вместо ступней были птичьи лапки. Крылья располагались низко на спине, под лопатками. Когда крылья были сложены, суставы «локтей» возвышались над их головами, а кончики длинного махового оперения свисали много ниже лапок.
Одно роднило ангелов с титанидами. И те и другие были относительно новыми порождениями Геи, сконструированными как вариации на тему человека. Даже с полыми костями, громадными крыльями, гигантскими мышцами и полным отсутствием жира летающий человек потребовал от Геи мобилизации всех ее дизайнерских талантов. Более крупные ангелы у обода не могли поднять почти ничего, кроме собственного веса. И жить они предпочитали в отличавшихся низкой гравитацией регионах спиц.
Помимо привычек гнездования, Клан верхачей делился внутри себя еще по двум признакам. Первый составляла окраска. У самок оперение крыльев было зеленым, а у самцов — красным. Хвостовое оперение обоих полов было черным, если не считать сезонов спаривания, когда самки отращивали павлиньи хвосты и устраивали умопомрачительные представления. Другие внешние половые различия у верхачей отсутствовали.
Отсутствовали у них и имена. Язык верхачей не содержал личных местоимений в единственном числе. Дальше «мы» верхачи не заходили, хотя общинных разумов у них не было. Они существовали как отдельные индивиды.
Такие особенности языка создавали трудности при общении. Но оно того стоило.

Казалось, верхачи совсем не удивились, увидев, как Габи и Сирокко подлетают к их гнезду и садятся, легкие как пух, рядом с большим отверстием наверху. В спице шел дождь, и над отверстием вместо зонтика растянули шкуру смехача. Габи нырнула под шкуру, и Сирокко последовала за ней в темноту.
Чертовски странный сон, подумала она. В одну минуту ты летишь, но, как только садишься, мигом обретаешь вес и начинаешь неловко пробираться по гнезду верхачей.
Лестница верхачей представляла собой ряд прутьев, вделанных прямо в похожие на саман стенки гнезда. Ангелы цеплялись за прутья своими лапками; Сирокко же ничего не оставалось, кроме как хвататься за прутья обеими руками и притворяться, что это и впрямь лестница, с трудом спускаясь вниз. Мало того — эквивалентом удобного кресла у верхачей считалась длинная горизонтальная жердочка. Ангелы восседали на ней без всяких усилий.
Сирокко с Габи пробрались в заднюю часть гнезда, что крепилась прямо к стенке спицы. По всей стенке в крошечных кармашках Геиной плоти размещались младенцы верхачей. Некоторые были не больше страусиных яиц, тогда как другие вполне могли посоперничать в размерах с человеческими младенцами и требовали массу заботы, прежде чем отсоединиться от пуповины. Заботой о потомстве занимались все члены клана по очереди. У верхачей не существовало конкретного отца или матери.
Основание птичьего базара плацентоидов было единственным местом в гнезде, достаточно ровным и широким, чтобы пользоваться им как полом. Добравшись туда, Габи и Сирокко уселись, скрестив ноги. Тут Сирокко вспомнила, что неплохо бы предложить подарок. Подходило почти все, что угодно, — верхачи безумно любили все яркое. Подарок считался нормой вежливости для начала визита. Но на Сирокко не было даже одежды.
На Габи — тоже. Тем не менее с навыком подлинной волшебницы она раскрыла ладонь — и там оказалось старое пластмассовое зеркальце от велосипеда, которое меняло цвет, если его поворачивать. Верхачи были в восторге. Зеркальце переходило от одного к другому.
— Сказочный дар, — заметил один.
— Самый лучистый, — согласился другой.
— Изящный и игривый, — предложил третий.
— Мы трепещем от восхищения, — загорелся четвертый.
— Дар будет бережно храним.
Некоторое время ангелы тараторили, восхищаясь подарком, а когда Габи и Сирокко удалось наконец вставить слово, они в самых экстравагантных выражениях превознесли красоту, остроумие, стать, мудрость и великолепие летных характеристик хозяев гнезда. Они также восхитились птичьим базаром, гнездом, ветвью, крылом, эскадрильей и кланом бесценных верхачей. Одна готовая к случке самочка была так тронута, что немедленно распушила свое роскошное хвостовое оперение в сексуальной демонстрации. Хотя Сирокко мало что разглядела в мутном освещении гнезда, она с готовностью присоединилась к остальным в восхвалении плодовитости и совершенства упомянутой самочки в выражениях столь откровенных, что закраснелась бы самая отпетая проститутка.
— Примете ли вы немного... пищи? — спросил один из ангелов.
Остальные отвернулись от гостей и погрузились в застенчивое молчание. Для верхачей такое было в новинку. Подобных предложений в общении с людьми они всегда тщательно избегали. Обычай был таков, что вне своего гнезда пищу ни в коем случае нельзя попросить или предложить. Голодающему верхачу из другого гнезда никогда не отказали бы в пище — но почти всякий верхач скорее умер бы, чем попросил.
Предложение сделал низший по статусу индивид гнезда — старый, совсем тощий и, похоже, близкий к смерти самец.
— Решительно невозможно, — с легким сердцем ответила Сирокко другому индивиду.
— Сыты, мы совершенно сыты, — согласилась Габи.
— Еще грамм — и полет будет невозможен, — заверила Сирокко.
— Жир опасен.
— Воздержание суть добродетель.
Ни разу они даже не посмотрели на того ангела, который сделал предложение, равномерно распределяя тяжесть смущения, как того требовала вежливость.
Верхачи одобрительно кудахтали и превозносили процветание своих гостей.
Тут Сирокко вдруг вспомнила встречу с тем одиноким верхачом в небе над Япетом, когда смертеангел уносил Адама.
— Так зачем же пришли мы сюда, ко гнезду сему? — спросила Сирокко, адресуясь к группе ангелов, а не к Габи. В вопрос она внесла точно рассчитанную долю инверсии, желая вызвать наименьшее смятение среди ангелов.
— О да, вот подлинный интерес, — сказал один.
— Зачем же они пришли, зачем пришли?
— Одна из эфира, другая из сна.
— Сны в гнезде — вот удивительная странность.
— Одна, что горит. Зачем же они пришли?
Габи откашлялась, и все взгляды обратились на нее.
— Пришли мы по той же оказии, по какой приходили и прежде, — сказала она. — Возбудить дело против Геи, а в дальнейшем подготовить войну против нее, всех ее владений и гнезд.
— Именно! — загорелась окончательно сбитая с толку Сирокко. — Таковы в точности наши намерения. Привлечь... самые блестящие стратагемы и тактикалии.
— В точности так! — с воодушевлением произнес один ангел.
— О, будь проклят тот день!
— О, гнездо Геи будет низко лежать.
— Тары‑бары, — сказал еще один ангел. Именно так они выражались, когда сказать было нечего, но и от беседы устраняться не хотелось.
— Тары‑бары, — согласился другой.
Легко было увидеть в верхачах дружелюбных простофиль, этаких придурков эрудитов с непомерным и невразумительным словарным запасом. На самом же деле все обстояло далеко не так. Английский язык доставлял им подлинную радость — столь нелогичный и плодовитый. А главное — так удачно соответствующий природному стремлению верхачей все запутать, напустить туману и отступить от ясного смысла, когда это только возможно.
— Весьма неистово, произвольно, — предложила Габи.
— О да, весьма‑весьма произвольно‑неистово. Великие муки.
— И предусмотрительность, экстремальная осторожность.
— Тактика, — сказал один. — Великий словарь тактики. — По тому, как он это сказал, Сирокко поняла, что задан вопрос и что примерный его перевод: «Как нам с нею сражаться?»
Габи изобразила какой‑то замысловатый пасс. А в рукаве‑то у нее пусто, решила Сирокко. Да и рукава нет. Сирокко вдруг поняла, что должны чувствовать другие, когда она сама применяет свою нехитрую магию.
Габи достала из ниоткуда красный брусок, в котором Сирокко безошибочно узнала динамит. Да там, собственно, имелся ярлык: «ДИНАМИТ: Сделано в Беллинзоне». Взглянув на брусок, ангелы погрузились в молчание. Сирокко взяла у Габи динамит и повертела в руках. Ангелы хором вздохнули.
— Где ты его взяла? — на миг забыв про остальных, спросила Сирокко. — В Беллинзоне пока ничего такого нет.
— Это потому, что еще килооборот ничего такого там делать не будут, — ответила Габи.
— Эфемера! — взвыл один верхач. — Это же эфемера!
— Нематериальное ничто, — высказал свое мнение другой.
— Еще не сделано? Ах, какой тонкий абсурд! Мы блестяще введены в заблуждение.
— Он не существует, — подвел итог один. — Как вот эта Сирокко.
— Не придираться, — послышалось увещевание.
— Ты не забыла, что это сон? — напомнил Сирокко один из ангелов.
— Динамит! Динамит! Динамит!
— Будет динамит, — согласилась Габи. — Когда придет время воевать с Геей, на некоторое время будет быть динамит.
— Будет быть! Подлинно высотный оборот!
— Истинно, неподдельно!
— Так это... иллюзия? — спросил совсем юный верхач, морща лоб и не спуская глаз с динамита в руках у Габи.
— Блуждающий огонек, — объяснил один.
— Для мебели! Чепуха на постном масле! Вышезакрашенное, нижеупраздненное, мимолетное посмешище! Пустопорожность! — прокричал другой, явно закрывая дебаты.
Негромко шелестя перьями, ангелы таращились на динамит. Тут Габи убрала его туда, откуда он появился, — в будущее, предположила Сирокко.
— Ах, — наконец вздохнул один из ангелов.
— Вот именно, — подтвердил другой. — С таким сгустком силы делов‑то мы понаделаем! — поделился он с Габи.
— Понаделаете, — согласилась Габи. — А сейчас вы нам все про это расскажете.
Что сама Габи, со многими подробностями, и сделала.

Когда она закончила, последовало традиционное предложение секса. И Сирокко, и Габи из вежливости согласились.
Состоялся галантный ритуал, который всегда напоминал Сирокко кадриль, пока все остальные пели и хлопали в ритм. В партнеры Сирокко достался безупречный представитель породы. Когда акт был «осуществлен», ярко‑красные крылья ангела заключили ее в жаркие объятия.
И это Сирокко также находила привлекательным у верхачей. Они ни в малейшей степени не страдали ксенофобией. Племенной народец, чья культура была насквозь пропитана ритуалом, обычаем и традицией, он находил в себе нужную гибкость. При визите к верхачам предложение секса делалось в высшей степени серьезно, и акт вовсе не симулировался. А формализовали они этот ритуал исключительно в целях общения с человеческими визитерами. Реальный секс с верхачами выглядел нелепо для обоих партнеров. Самец лишь слегка коснулся Сирокко своим крошечным, незаметным пенисом — и все остались довольны. Сирокко было приятно. В каком‑то смысле она даже почувствовала, что ее любят.

Сирокко почти забыла, что это сон, пока они с Габи не приземлились на пляж черного песка и она не увидела собственное спящее тело. Неподалеку, сложив под собой ноги, сидел Менестрель. Проводя свое сноподобное время, он занимался резьбой по дереву. Потом поднял голову и кивнул им обеим.
Поцеловав Габи на прощание, Сирокко стала смотреть, как та улетает. Затем она зевнула, потянулась и посмотрела вниз, на самое себя. «Пора просыпаться», — с некоторой иронией подумала Сирокко.
И снова ее удивило, как легко фантазия становится обыденностью. Сирокко опустилась на колени рядом со своим спящим телом, вспоминая, как это было в прошлый раз, и навалилась на него.
Она охнула, ощутив под собой вместо песка теплую, мускулистую плоть. Какое‑то мгновение Сирокко лежала, распростершись на спящем теле, — а затем подскочила так, будто улеглась на муравейник. В диком ужасе она смотрела, как другая Сирокко зашевелилась, поднесла руку к лицу... а затем слегка повернулась на бок и снова погрузилась в сон.
Обернувшись, она заметила, что Менестрель на нее смотрит. Интересно, что он видит? Сирокко чуть было его об этом не спросила.
— Я просто не готова, — сказала она вслух. Но затем вздохнула, снова опустилась на колени и нерешительно коснулась тела. И опять — это было другое тело. Тело крупной, сильной на вид, загорелой и не слишком миловидной женщины.
Она взяла другую Сирокко за руку. Та слегка зашевелилась, что‑то бормоча. Затем открыла глаза и резко села.
Настал момент какого‑то головокружения — и там осталась просто Сирокко. Она быстро огляделась и никого не заметила.
— Только ты да я, да мы с тобой, — сказала она себе и пошла к Менестрелю.

ЭПИЗОД XXV

Историки, когда в Беллинзоне таковые появились, так и не смогли прийти к общему мнению по поводу того, когда именно произошла перемена. Город рождался в хаосе, рос в беспорядке, был покорен в смятении. Какое‑то краткое время в исправительно‑трудовых лагерях находилось столько же заключенных, сколько свободных людей ходило по улицам.
Даже после воздушного налета Конел, проводя свои неформальные опросы горожан, не зафиксировал ни резкого скачка морали, ни стремительного роста одобрительного рейтинга Сирокко Джонс. Он предположил, что вышло просто‑напросто случайное стечение обстоятельств.
Однако невесть по какой причине где‑то между шестым и девятым килооборотом после вторжения Сирокко Беллинзона перестала быть драчливым скопищем отдельных индивидов и превратилась в сообщество — в пределах человеческого понимания данного слова. Нет, люди не стали ни с того ни с сего обниматься и провозглашать себя братьями и сестрами. По‑прежнему существовали глубинные и устойчивые разногласия, причем самые резкие — в Совете. Но тем не менее к концу девятого килооборота Беллинзона обрела и свое лицо, и свою цель.
Поразительную роль здесь сыграл футбол.
Благодаря истовой страсти Змея, а также организаторским способностям Робин и самоотверженной работе уполномоченного по паркам, вскоре были сформированы две лиги по десять команд в каждой — и это только для взрослых. А были еще юношеские и юниорские команды. Вскоре потребовалось построить второй стадион, где при скоплении немалого числа зрителей велось нешуточное соперничество. Появлялись местные герои, рождалась внутригородская конкуренция. Было о чем переговорить в барах после тяжелой рабочей смены. Порой случалось и подраться. Титанидская полиция получила инструкции не вмешиваться до тех пор, пока в ход шли только кулаки. Когда же распространились слухи насчет той беспрецедентной поправки к закону, где давалось послабление, последовало несколько диких драк, несколько человек было ранено... а мэр ничего не сделала. Но даже это, казалось, укрепило дух общности. Более холодные головы начали вмешиваться и останавливать завязывающиеся драки, пока новоиспеченные граждане учились переносить друг друга.
Носов, однако, еще поломали немало.
Сыграло свою роль и отбытие Свистолета. В один прекрасный день дирижабль просто уплыл и больше не вернулся. Казалось, людям стало легче дышать. Свистолет был слишком зримым символом угнетения. Конечно, всего лишь древний пузырь с водородом, совершенно безвредный, — но людям не нравилось, что он там висит. Они безумно рады были видеть, как он улетает.
Титанид стало гораздо меньше, и они уже не так бросались в глаза. Оккупационное воинство к моменту прибытия Сирокко от Источника по сути дела сократилось наполовину. И еще раз наполовину килооборот спустя. Человеческая полиция заполняла бреши, а титаниды вмешивались только в случаях тяжкого насилия. Гражданские преступления их уже никак не касались.
Улучшалось и качество и количество поставок продовольствия, — улучшалось по мере того, как под культивацию отводились все новые акры, а на старых люди обучались лучшему хозяйствованию. На рынках, по неуклонно снижающимся ценам, стало продаваться мясо смехачей. Благодаря системе земельных займов появились самостоятельные фермеры — и никто не удивился, когда выяснилось, что их труд куда продуктивней принудительного.
Инфляция так и осталась проблемой, однако — согласно бессмертному выражению в одном из отчетов Искры — «Темпы роста темпов роста падают».
Большинство, впрочем, считало, что главной причиной духовного подъема является самая очевидная — трусливая и ничем не спровоцированная — атака, нанесенная, как впоследствии выяснилось, Шестым крылом штурмовиков гейских Военно‑Воздушных Сил, базировавшихся в Япете. Шестое крыло состояло из одного люфтмордера и девяти бомбадулей, что с визгом налетели с востока в первый же ясный день после многих декаоборотов дождя, обрушиваясь на ни в чем не повинных людей, вышедших на улицы насладиться непривычным теплом.
Выражение «трусливая и ничем не спровоцированная» было использовано Трини в ее речи двадцать оборотов спустя, когда люди все еще разбирали завалы. Трини даже позволила себе еще большую несдержанность. Пылая нелогичной, но чистосердечной яростью, она тогда назвала атаку «днем, что навеки останется днем низости».
Если не считать слова «день», фраза вышла удивительно точной.
— Не иначе, как Гея, черт бы побрал ее поганую шкуру, решила мне помогать, — сказала Сирокко на очередном собрании Совета. — Она вручает мне Перл‑Харбор на тарелочке с голубой каемочкой — а заодно и победу. Должно быть, она отчаянно желает меня выманить. Тварь знает, что при таком подъеме патриотизма я просто обязана буду вскоре к ней заявиться.
Шестое крыло штурмовиков нанесло городу значительный урон бомбами и ракетами. Будь атака продолжена и присоединись к ней Восьмое крыло, которое, по сведениям Сирокко, базировалось в Метиде, город вполне мог бы превратиться в пылающий ад.
Однако Военно‑Воздушные Силы Беллинзоны прибыли как раз вовремя.
Сам факт, что в Беллинзоне, оказывается, есть Военно‑Воздушные Силы, стал новостью для многих беллинзонцев, которые осмелились выйти из‑под укрытия и с благоговением наблюдали, как «стрекозы», «богомолы», «мошки» и «комары» схватываются с бесчинствующими аэроморфами в смертельном бою. Чего не знал никто — так это того, что ВВС Беллинзоны с самого начала имели над Шестым крылом превосходство в боевой силе. С земли такого впечатления не создавалось. Мощные, быстрые и шумные бомбадули волочили за собой громадные клубы черного дыма и, атакуя, злобно плевались огнем. Самолеты же Беллинзоны, казалось, были сработаны из проволоки и целлофана. Но повороты и зигзаги они выполняли с легкостью просто поразительной, а их вооружение, хоть особого шума и не поднимало, определенно достигало желаемого результата, попадая в мишень. Три «богомола» порядком измучили громадного, тяжеленного люфтмордера, пока тот, визжа от боли, в ослепительной вспышке пламени не взорвался на склоне холма. Тогда‑то по рядам испуганных беллинзонцев и послышался нестройный хор восторженных выкриков.
Вышел бы полный разгром гейских штурмовиков, если бы не малоопытность некоторых беллинзонских пилотов. Один умудрился налететь прямо на особенно хитроумного бомбадуля, потерял крыло и рухнул в море. Выловленное оттуда тело в сопровождении стихийного кортежа пронесли по бульвару Оппенгеймера. Впоследствии первому герою Гейской войны воздвигли памятник.
Так что победа в битве при Беллинзоне определенно стала важным звеном происшедшей с городом перемены. Однако решающий фактор этой перемены заработал после возвращения Сирокко от Источника.
Сирокко сделалась общественной фигурой.
Целый гектаоборот все проулки Беллинзоны были увешаны рекламными плакатами с ее физиономией. Были там героические плакаты, содранные с тех громадных знамен с Лениным и Сусловым, что некогда носили по Москве в праздник Первомая. Глядя на них, любой терял последние сомнения в том, что Сирокко Джонс горой стоит за равенство, братство, трехразовое питание и благополучие всех трудящихся.
Общественные доски объявлений были преобразованы в центры новостей — в целые стены, покрытые различными сообщениями, статьями и результатами футбольных матчей. Быстро развивалась только‑только оперившаяся газетная индустрия; пока всего‑навсего четыре‑пять периодических и скудных листков пергамента. Индустрию эту по‑тихому прибрали к рукам. С редакторами провели разъяснительные беседы; одного даже посадили в тюрьму. Начали появляться статьи про Гею, про Новую Преисподнюю, про слухи о приготовлении к войне на Востоке. То, что статьи были правдивы, никак не меняло того факта, что беллинзонская пресса находилась под жестким контролем государства. Многим в правительстве это не нравилось. Примерно столько же власть имущих считало, что идея просто превосходная. Либералы и фашисты, выяснила Сирокко, всюду существуют примерно в равных количествах.
Стюарт и Трини ненавидели такую политику — хоть и не из каких‑то моральных принципов касательно гражданских свобод. Они беспомощно наблюдали, как Сирокко усиливает хватку на общественном мнении Беллинзоны. И понимали, что раз она способна поддерживать обнадеживающую безопасность и душить мнение оппозиции, то может оставаться мэром хоть до самой смерти. Что в ее случае могло составить еще тысячелетие.
С другой стороны, была надежда, что Сирокко не проживет и килооборота.
Она стала появляться на публике. Проводились митинги, съезды, парады. Сирокко входила прямо в людские скопления, жала руки, целовала детишек, виделась с главами общин. Она перерезала ленточки на торжественных открытиях новых муниципальных зданий.
Сирокко произносила речи. Не просто речи, а очень хорошие речи. Хорошими они бывали по тем же причинам, по которым волнующими оказывались рекламные плакаты: Сирокко просто нашла людей, способных как надо малевать плакаты и писать хорошие речи. А когда нашла, то усадила за работу.
И все было весьма хитроумно. Даже Стюарту и Трини пришлось это признать. В присутствии Сирокко они сразу ощущали: силу, которая, казалось, исходит от этой женщины, — силу, которая заставляет чувствовать себя хорошо рядом с нею и думать о ней только про хорошее, когда ее уже рядом нет. Сирокко могла быть такой, какой требовала конкретная ситуация. В толпе она для каждого была «своим парнем». На трибуне она загоралась, воспаряла... или била в набат, когда говорила об угрозе со стороны Геи.
Трини стала звать ее Харизма Джонс — за глаза, разумеется. Теперь, к счастью, всегда можно было знать, что мэра поблизости нет. Больше не случалось тех таинственных появлений. Но Сирокко казалась вездесущей.
И тут, понимала Трини, для мэра таилась большая опасность. Кроме восторженно принимавших ее, по‑прежнему оставались и те, кто ее ненавидел. За три кило‑оборота были две попытки покушения. В более ранние дни правления, будь Сирокко более доступна, таких попыток было бы куда больше. Теперь же, в толпе, она представляла собой прекрасную мишень. Будь людям доступно огнестрельное оружие, у нее не осталось бы и шанса. А так на нее бросались с ножом — и погибали в считанные секунды. Сирокко была так умела, что ей даже не особенно требовалась помощь телохранителей.
Пока что. В один прекрасный день где‑нибудь подальше от нее встанет очень меткий лучник. И сделает попытку.
Тем временем жизнь в Беллинзоне становилась все лучше.
И когда Сирокко начала формировать армию, ничто не могло показаться более естественным.

ЭПИЗОД XXVI

— Не нравятся мне все эти заморочки с армией, — сказала Робин.
— Да? Отчего же? Везде равные возможности. Мужские полки и женские полки. Платят хорошо, кормежка чертовски...
— Интересно, когда ты дурачиться перестанешь.
— Пойми, Робин, когда речь заходит об армии, я все время дурачусь. Иначе просто не выходит.
Робин взглянула на Сирокко Джонс. Та сидела верхом на Менестреле, в то время как сама Робин сидела верхом на Валье. Поблизости неуклюжим и очаровательным галопом всех юных титанид носилась малышка Тамбура, наслаждаясь воспитательной прогулкой со своей передоматерью, Менестрелем и двумя женщинами.
Фея, Капитан, Мэр... Демон. Все это была Сирокко Джонс, старинная подруга Робин. Видеть ее на людных митингах на стадионе, следить, как толпа восторгается каждым ее словом... слишком уж все это напоминало Робин исторические фильмы про демагогов прошлого, сладкоречивых мерзавцев, что вели свои народы к катастрофе. Стоя на трибуне с воздетыми руками, упиваясь бурным одобрением толпы, Сирокко казалась незнакомкой.
И все же в те редкие случаи, когда с ней удавалось остаться наедине, это была прежняя Сирокко. Конечно, она и так немного давила на тебя своей личностью — но это было совсем другое дело.
Казалось, Сирокко почувствовала настроение Робин. Она повернулась к ней и покачала головой.
— Помни, что я тебе сказала тогда в Клубе, — посоветовала Сирокко. — Еще когда мы все только планировали. Я тогда сказала, что многое тебе очень не понравится. Но я просила тебя не забывать, что все не так, как кажется.
— Посадить того редактора в тюрьму... меня до сих пор от этого тошнит. Ведь он замечательный человек.
— Знаю. Я от него без ума. Когда это закончится, я использую все свое оставшееся влияние — если буду жива — чтобы ему непременно воздали по заслугам. Быть может, сделаю его главой института журналистики... а он всю оставшуюся жизнь будет меня ненавидеть. И не без причины.
Робин вздохнула:
— Проклятье. Как только ты окончательно удалишься от дел, Трини опять бросит его в тюрьму. Если не Трини, то Стюарт.
Направлялись они почти точно на запад — в самое сердце тьмы Диониса. Титаниды уже пронесли их через «непроходимые» джунгли и через «неприступные» горы примерно с такой же легкостью, с какой пара танков проходит по мощеной дороге. Они уже переплыли Офион и теперь приближались к центральному вертикальному тросу Диониса. Все здесь напоминало земную ночь, когда в небе горит полная луна. Позади вдоль колеса изгибался Япет, а впереди лежала Метида. Оба региона отбрасывали на Дионис достаточно света, чтобы титаниды разбирали дорогу. Тамбура носилась слева и справа от главной тропы, но всегда возвращалась по нежному призыву Вальи и никогда не попадала в беду. Титанидский молодняк вообще никогда не попадал в беду.
Сирокко так и не сказала про цель путешествия. Робин сначала думала, что центральный трос станет лишь ориентиром на их пути к месту назначения, но, когда они туда добрались, титаниды остановились.
— Будем рады сопровождать тебя, Капитан, — сказала Валья. — Это место угрозы для нас не содержит.
Валья имела в виду тот инстинктивный страх, который титаниды испытывали к центральным тросам, а точнее — к живущим под ними существам. Двадцать лет назад, оказавшись в ловушке под завалом центрального троса Тефиды, Робин и Крис столкнулись с кошмарной задачей. Им требовалось провести Валью вниз по спиральной лестнице, что заканчивалась в логове самой Тефиды — капризной, одержимой, вселяющей ужас и, к счастью для всей троицы, близорукой меньшей богини. Вальин показатель интеллекта снижался с каждой ступенькой, пока на дне она не сравнялась разумом с обычной лошадью, сделавшись при этом вдвое норовистее. Та встреча для Вальи закончилась сломанными передними ногами, а для Робин — бесконечным кошмаром.
С этим страхом титаниды ничего поделать не могли. Его в них заложила сама Гея.
Но Дионис был мертв — и это, очевидно, составляло разницу.
— Спасибо за предложение, друзья мои, но я предпочту, чтобы вы подождали здесь. Наше дело много времени не займет. А вам предоставится возможность поучить вот эту бестолочь зачаткам того добронравия и благородства, которыми так славится ваша раса и которых этой несчастной так прискорбно недостает.
— Эй! — запротестовала Тамбура и прыгнула на Сирокко. Та уклонилась, а потом схватила Тамбуру и с притворной свирепостью принялась с ней бороться, пока юная титанида не разразилась смехом слишком бурным, чтобы продолжать игру. Тогда Сирокко растрепала ей волосы и взяла за руку Робин. Вместе они вошли в лес жил троса.

Вниз по лестнице Диониса вели двадцать тысяч ступенек, каждая по двадцать пять сантиметров. Даже при четвертной гравитации это было чертовски много.
Сирокко захватила мощный фонарик с батарейным питанием. И Робин была ей за это благодарна. Естественный свет, исходивший от существ, именуемых сиялками, что липли к высокому сводчатому потолку, был мутно‑оранжевый. Кроме того, на довольно длинных отрезках гнездовий сиялок не было вовсе. Долгое время они спускались молча.
Робин понимала, что ей скорее всего не представится лучшей возможности поговорить с Сирокко о том, что так ее мучило. В последнее время у нового, усовершенствованного, популярного мэра находилось мало времени для разговоров с друзьями.
— Наверняка ты про нас с Конелом знаешь.
— Конечно знаю.
— Он хочет снова со мной жить.
— Зачем ты его выставила?
— Я его не... — Но она его выставила. «Ладно, в этом можно признаться», — решила Робин. Случилось это почти килооборот назад, и спала она с тех пор совсем мало. Просто отвыкла спать одна, убеждала себя Робин, точно зная, что дело не только в этом.
— Думаю, отчасти тут Искра повлияла, — сказала она. — Она мне как живой укор. И чувствую вину. Я хотела снова с ней сблизиться.
— Ну и как, удачно?
— Бесчувственная ханжа, подлая сопливая... — Усилием воли Робин прервалась, пока вся ярость не вырвалась наружу. — Вся в меня, — беспомощно призналась она затем.
— Неправда. И это нечестно по отношению к ней.
— Но я...
— Послушай минутку, — перебила Сирокко. — Я много об этом думала. Думала с того самого пира, когда мы дали клятву и начали планировать захват Беллинзоны. Я...
— Так ты еще тогда знала?
— Терпеть не могу, когда друзья попадают в такую беду. Я держалась в стороне только потому, что на самом деле в таких делах люди советов не любят. Но кое‑какие у меня есть. Если желаешь.
Робин не желала. Она давно уже уяснила, что планы и наблюдения мэра обычно оказываются именно тем, что нужно. И очень часто именно тем, чего ни в какую делать не хочется.
— Да, желаю, — отозвалась она.
Робин отсчитала триста ступенек, прежде чем Сирокко снова заговорила. «Великая Матерь, — подумала она. — Дело, наверное, и правда табак, если ей требуется столько времени, чтобы выбрать нужные слова. За кого же она меня принимает?»
— Искра еще не уяснила для себя разницы между злом и грехом.
Робин отсчитала еще пятьдесят ступенек.
— Я тоже, наверное, — наконец сказала она.
— Я, естественно, считаю, что я‑то для себя ее уяснила, — усмехнувшись, продолжила Сирокко. — Позволь, я скажу тебе, что я на самом деле думаю, а потом решай как знаешь.
Еще десять ступенек.
— Грех — это нарушение законов племени, — сказала Сирокко. — Во многих земных сообществах то, что ты практиковала в Ковене, считалось грехом. Есть и другое слово. Извращение. Исторически так сложилось, что большинство людей видели в гомосексуальности извращение. Далее. Я слышала штук сто теорий насчет того, почему люди бывают гомосексуальны. Доктора утверждают, что это идет из детства. Биохимики уверены, что все дело в каких‑то химикалиях, поступающих в мозг. Воинствующие голубые орут, что быть голубым хорошо, и так далее. Вы там, в Ковене, говорите, что мужчины — порождение зла и что только злая женщина станет входить с ними в связь. У меня лично нет никакой теории. Мне просто наплевать. Мне без разницы, гомосексуален там кто‑то или гетеросексуален. Но для тебя существует разница. И существенная. По твоим представлениям, поделившись с мужчиной священным знанием, ты согрешила. Ты стала извращенкой.
Еще пятьдесят ступенек, пока Робин все обдумывала. Ничего нового тут для нее не было.
— Сомневаюсь, поможет ли мне все это, — наконец сказала она.
— Я не обещала помочь. Думаю, твоя единственная надежда — взглянуть на все объективно. Я попыталась. И пришла к выводу, что по непонятным для меня причинам некоторые люди ведут себя так, а другие иначе. На Земле, с ее подавляющими общественными причинами быть гетеросексуалом, всегда находились те, которые таковыми не были. В Ковене — все то же самое, но в зеркальном отображении. Полагаю, в Ковене тьма‑тьмущая несчастных женщин. Вероятно, они даже не догадываются, что же делает их несчастными. Возможно, им это снилось. Греховные сны. Но их проблема заключается в том, что — неважно, по каким причинам: биологическим, поведенческим, гормональным, — они... ну, скажем, с точки зрения Ковена, они розовые. Они были бы куда счастливее с мужскими половыми партнерами. Не знаю, рождаешься ты розовой или становишься — будь то на Земле или в Ковене. Но я думаю, что для Ковена ты извращенка.
Лицо Робин запылало, но она не нарушила ритма долгого спуска. Лучше было выяснить все до конца.
— Ты думаешь, мне следует иметь мужчину.
— Не все так просто. Но что‑то в твоей личности переплетается с чем‑то в личности Конела. Будь он женщиной, счастливей тебя в Гее сейчас никого бы не было. Но раз он мужчина — ты одна из самых несчастных. И все потому, что ты купилась на большую ложь Ковена — пусть даже ты думаешь, что уже достаточно для этого повзрослела. Миллионы земных мужчин и женщин купились на большую ложь земной культуры — и умерли такими же несчастными, как ты сейчас. Уверяю тебя, все это очень глупо.
— Да, но... черт побери, Сирокко. Я и сама это понимаю. Мне тоже приходили в голову эти мысли...
— Но ты не очень успешно с ними боролась.
— А как насчет Искры?
— Насчет Искры? Если она не сможет принять тебя такой, какая ты есть, значит, она не та, какой ты ее надеялась увидеть.
Несколько сот шагов Робин об этом думала.
— Она взрослая, — сказала Сирокко. — И сама вправе принимать решения.
— Я знаю. Но...
— Она воплощает в себе неумолимую ковенскую мораль.
— Но... могу я помочь ей с этим покончить?
— Нет. Я даже не уверена, способна ли ты вообще ей помочь. Впрочем, — может, мне и не следует об этом говорить — но думаю, только время решит твои проблемы. Время и одна титанида.
Робин хотела об этом расспросить, но Сирокко больше ничего не сказала.
— Так, по‑твоему, я должна позволить Конелу вернуться?
— Ты его любишь?
— Иногда кажется, что да.
— Я не очень многое знаю с уверенностью, но одно я знаю точно. Только любовь действительно кое‑чего стоит.
— Я с ним счастлива, — призналась Робин.
— Вот и хорошо.
— Мы... нам хорошо в постели.
— Тогда просто глупо проводить время где‑то еще. Это очень годилось для твоей прапрапрабабки. Да, ты происходишь от длинной череды лесбиянок, но в крови у тебя есть что‑то от извращенки. Еще сотня шагов, потом еще одна.
— Ладно. Я подумаю, — сказала Робин. — Ты объяснила мне, что такое грех. А что такое зло?
— Знаешь, Робин... зло я узнаю, когда его вижу.
Для дальнейшей беседы времени просто не осталось. Робин вдруг с удивлением поняла, что они оказались на самом дне лестницы Диониса.
Здесь было совсем иначе, чем у других региональных мозгов. Робин уже довелось повидаться с тремя из них: Крием, по‑прежнему преданным Гее; Тефидой, ее врагом; и Тейей, одной из сильнейших союзниц Геи. Двенадцать региональных мозгов решили, кто на чьей стороне, еще давным‑давно, во время Океанического Бунта, когда сама земля сделалась неверна Гее.
Несчастьем для Диониса было оказаться между Метидой и Япетом, двумя сильнейшими и активнейшими сподвижниками Океана. Когда разразилась война, зажатый в клещи Дионис был смертельно ранен. Умирал он долго, но теперь уже лет пятьсот был мертв.
На дне лестницы царил мрак. Шаги звучали гулко. Во рву, что окружал массивную коническую башню, прежде бывшую Дионисом, было сухо. В то время как Тефида сияла красным внутренним светом, представляясь бдительной и разумной даже в полной неподвижности, Дионис явно был трупом. Некоторые части башни уже обрушились. Сквозь зияющие дыры Робин даже сумела разглядеть решетчатую внутреннюю структуру. Когда на нее попал луч фонарика Сирокко, структура отбросила мириады зайчиков.
Потом фонарик повернулся в другом направлении — и отражений там оказалось всего два. Два одинаковых отсвета располагались в двух метрах друг от друга, находясь внутри большого сводчатого входа в туннель. Впечатление было такое, будто в туннеле стоит поезд.
— Давай, Наца, выползай, — прошептала Сирокко. Сердце Робин едва не выскочило из груди. Память вернула ее на двадцать лет назад, и даже раньше...
... к тому дню, когда ей, совсем юной девушке, подарили крошечную змейку, южноамериканскую анаконду, Eunectes murinus. Змейка должна была стать ее демоном. Демоном Робин — никаких там кошечек или ворон; нет, у нее будет змеюга. Робин назвала анаконду Нацей — что на одном из земных языков означало «свинка», — увидев, как та разом сожрала шесть перепуганных мышей.
... ко дню прибытия в Гею, когда Наца сидела в сумке у Робин, испытывая страх и замешательство после знакомства с таможенным досмотром, а также с низкой гравитацией. В тот день Наца трижды укусила Робин.
... к тому дню, когда Робин потеряла Нацу где‑то в подземелье между Тефидой и Тейей. Они с Крисом тогда долго ее искали, раскладывали приманку, без конца окликали — но все без толку. Крис пытался убедить Робин, что змея непременно найдет себе пищу во мраке, что она не пропадет. Робин все пыталась в это поверить, но так и не смогла.
Предполагалось, что Робин до конца своих дней не должна расставаться со змеей. Она рассчитывала состариться вместе с рептилией. Робин знала, что анаконды вырастают до десяти метров в длину и со временем вдвое перевешивают обычного питона. Воистину замечательная змея, эта анаконда...
Наца издала такое шипение, что по спине у Робин побежали мурашки. Должно быть, такие звуки, хотя и не столь глубокие и громкие, раздавались в болотах мелового периода. Да, замечательная змея... но ведь такими огромными они не вырастают.
— Тсс... Сирокко... давай‑ка мы...
Наца двинулась с места. Наверняка с самого сотворения мира не рождалось подобного пресмыкающегося. Увидев, как ползет Наца, тираннозавр с воем удрал бы в кусты, росомаха бы обделалась, а львов и тигров хватил бы сердечный удар.
И сердце Робин чуть не остановилось.
Голова анаконды вышла из туннеля и замерла. Один ее скользящий взад и вперед язык вдвое превышал в обхвате взрослую анаконду. Голова Нацы была совершенно белая. Размером она оказалась как раз с тот локомотив, что вначале примерещился Робин во тьме. Золотистые глаза поблескивали из узких черных щелок.
— Поговори с ней, Робин, — прошептала Сирокко.
— Да ты что? — настойчиво зашипела Робин. — По‑моему, ты просто не понимаешь. Пойми, анаконда — не щенок и не котенок.
— Я понимаю.
— Нет, не понимаешь! О них можно заботиться, но ими нельзя владеть. Они переносят тебя только потому, что ты слишком большая, чтобы тебя сожрать. Если она голодна...
— Она не голодна. Клянусь, Робин, мне кое‑что про нее известно. Игра здесь идет по‑крупному. Ты ведь не думаешь, что она на одних цыплятах и кроликах такой вымахала, правда?
— Я вообще не могу поверить, что она такой вымахала! За двадцать лет? Это немыслимо.
Снова послышался звук скольжения, и еще двадцать метров Нацы появилось из темного туннеля. Затем змея помедлила и опять попробовала языком воздух.
— Она меня не вспомнит. Она же не ручная, черт побери. Мне приходилось очень осторожно с ней обращаться — но даже тогда она меня кусала.
— Честное слово, Робин, она не голодна. Но даже будь она голодна, такая мелочь, как мы, ее не интересует.
— Не понимаю, чего ты от меня хочешь.
— Просто не отступай и поговори с ней. Скажи ей то же, что обычно говорила двадцать лет назад. Позволь ей к тебе привыкнуть... и не убегай.
Так Робин и поступила. Они стояли в трех‑четырех сотнях метров от змеи. Каждые несколько минут та немного подползала, и из туннеля появлялись еще пятьдесят ее метров. Казалось, метры эти у Нацы никогда не кончатся.
Настал момент, когда громадная голова оказалась от них в каких‑то двух метрах. Робин знала, что будет дальше, и собралась с духом.
Огромный язык вылез из пасти. Он слегка коснулся предплечий Робин, немного поиграл с тканью ее одежд, скользнул по волосам.
И — ничего.
Касания языка были влажные и холодные — но вовсе не противные. И тут Робин каким‑то образом поняла, что змея ее помнит. Язык, казалось, передавал от Нацы к Робин некий знак узнавания. «Я тебя знаю».
Наца двинулась снова, громадная голова чуть приподнялась над полом, и Робин оказалась в полукруге белой змеи, что вздымалась у нее над головой. Один наводящий ужас желтый глаз разглядывал ее со змеиной задумчивостью, но Робин почему‑то было не страшно. Голова немного наклонилась...
Робин вспомнила то, что прежде нравилось Наце. Порой она указательным пальцем терла макушку змеи. Наца сразу откликалась, обвивала ее руку и требовала еще.
Тогда Робин вытянула руки и обоими кулаками потерла гладкую кожу на макушке Нацы. Змея издала относительно негромкое шипение — не громче гудка заходящего в порт океанского лайнера — и чуть подалась назад. Язык ее снова коснулся Робин. Затем Наца подползла с другой стороны и наклонила голову, чтобы ее потерли с другого боку.
Сирокко медленно к ним подошла. Наца безмятежно наблюдала.
— Ну вот, — тихо сказала Робин. — Я с ней поговорила. Что дальше?
— Очевидно, она не просто анаконда, — начала Сирокко.
— Еще как очевидно.
— Не знаю, что ее так изменило. Питание? Низкая гравитация? Но так или иначе что‑то ведь изменило. Она приспособилась к подземной жизни. Я ее раза два‑три тут замечала — с каждым разом она становилась все больше и держалась от меня в стороне. У меня есть повод считать, что теперь она куда разумнее, чем была.
— Почему?
— Один друг сказал мне, что так может получиться. Когда я в прошлый раз с нею встретилась, я сказала ей, что, если она хочет увидеться со своей старой подругой, пусть ждет меня здесь, в Дионисе. И вот — пожалуйста.
Робин изумилась, но начала испытывать некоторые подозрения.
— А цель? Сирокко вздохнула:
— Ты спрашивала, что такое зло. Быть может, это оно и есть. Я долго об этом думала, но боюсь, никак мне не справиться с тем, что может показаться злым по отношению к змее. Не думаю, что она любит Гею. Но так или иначе все, что я могу — это предложить. Остальное зависит от тебя и от нее.
— Что предложить?
— Чтобы ты попросила ее следовать за нами в Гиперион. А там — убить Гею.

ЭПИЗОД ХХVII

Искра смотрела на Верджинель и пыталась скрыть разочарование.
— Ты устала? Все дело в этом?
— Нет, — ответила Верджинель. — Просто мне сегодня... не до беготни.
— Ты себя плохо чувствуешь? — Искра не могла припомнить ни единого случая, когда титанида пожаловалась хотя бы на головную боль. Все они отличались железным здоровьем. Не считая сломанных костей и серьезных внутренних повреждений, мало что могло заставить титаниду слечь.
Хотя, конечно, это ее право. Искра никогда не питала иллюзий насчет того, что Верджинель — ее собственность. Или даже что она может распоряжаться временем титаниды. И все же с тех пор, как они прибыли в Беллинзону, их прогулки уже вошли в привычку. Искра упаковывала в рюкзак побольше еды для пикника, и они галопом мчались в какое‑нибудь отдаленное, жуткое местечко среди гор. Искра опасалась за свою жизнь, одновременно сознавая, что угроза на самом деле смехотворна мала. Они ели, болтали о том о сем. Потом Искра дремала, а Верджинель переживала свой сноподобный период.
Поначалу каждый гектаоборот они неизменно отправлялись на прогулку. Но по мере того как занятость Искры росла, она находила для этих прогулок все меньше и меньше времени. И все же они составляли ее единственное отдохновение — единственное спасение от бесконечных, отчаянно скучных цифр. Футбол ей надоел. Пить она не пила.
— Что ж, тогда, быть может, завтра, — сказала Искра, воспользовавшись обычной для беллинзонцев фразой, означавшей «после моего следующего сна».
К ее удивлению, Верджинель заколебалась, затем отвернулась.
— Вряд ли, — неохотно отозвалась она.
Искра бросила тяжелый рюкзак на деревянную мостовую и уперла руки в бока.
— Так. У тебя явно что‑то на уме. По‑моему, у меня есть право это знать.
— Не уверена, — сказала Верджинель. Ее несомненно что‑то мучило. — Может, Тамбура захочет с тобой прогуляться. Давай я ее попрошу?
— Тамбура? А почему она? Потому что она еще ребенок?
— Она с легкостью будет тебя носить.
— Да не в этом же дело, Верджинель! — Усилием воли Искра оттащила себя от пропасти гнева и попыталась снова.
— Так ты говоришь... ты не хочешь гулять со мной сегодня, завтра... ты вообще больше не хочешь со мной гулять?
— Да, — с благодарностью кивнула Верджинель.
— Но... почему?
— Тут дело не в «почему», — смущенно призналась Верджинель.
Искра прокрутила фразу у себя в голове, пытаясь уяснить смысл. Дело не в «почему». Но ведь всегда есть «почему». Титаниды народ правдивый, но порой всей правды они не говорят.
— Я тебе больше не нравлюсь? — спросила Искра.
— Ты мне по‑прежнему нравишься.
— Тогда... если ты не можешь сказать почему, скажи хотя бы, что... что изменилось? Ведь что‑то изменилось?
Верджинель неохотно кивнула.
— У тебя в голове, — наконец сказала титанида. — Там кое‑что растет.
Искра невольно поднесла ладонь ко лбу. Она сразу же подумала про Стукачка и почувствовала, как по всему телу побежали ледяные мурашки.
Но ведь не всерьез же она.
— Я думала, оно быстро отомрет, — продолжила Верджинель. — Но ты все время его подкармливаешь, и скоро оно сделается таким большим, что уже не убьешь. Я горько тебя оплакиваю. И хочу попрощаться с тобой сейчас — прежде чем это что‑то пожрет ту Искру, которую я любила.
Искра опять изо все сил попыталась уяснить смысл — и на сей раз кое‑что получилось.
— Это как‑то связано с моей матерью? Верджинель улыбнулась, радуясь тому, что Искра ее поняла.
— Да. Конечно. Тут самый источник.
Искра почувствовала, как ее снова захлестывает гнев. И на сей раз она не была уверена, что с ним удастся совладать.
— Слушай, черт тебя подери, если Робин тебя на это подбила...
Верджинель дала ей пощечину. Для титаниды удар был совсем невесомый. Искра даже не упала.
— Значит, Сирокко, да? Она сказала тебе, что я... Верджинель дала ей еще пощечину. Искра почувствовала на губах кровь. И заплакала.
— Прости меня, пожалуйста, — сказала Верджинель. — Но у меня тоже есть гордость. Никто тебе козней не строит. Я не позволила бы сделать себя орудием чьих‑то планов по примирению тебя с твоей матерью.
— Это не твое дело!
— Совершенно верно. Это совсем не мое дело. У тебя своя жизнь, и ты должна поступать так, как считаешь правильным. — Она повернулась и направилась было прочь.
Искра бросилась вслед за титанидой и схватила ее за руку.
— Подожди. Пожалуйста, Верджинель, подожди. Я... что я могу сделать?
Верджинель со вздохом остановилась:
— Я знаю — у тебя и в мыслях не было поступать невежливо, но у моего народа считается грубостью предлагать советы в подобных ситуациях. Я не могу за тебя решать.
— Помириться с матерью, значит? — горько сказала Искра. — Сказать ей, что она запросто может... нарушать все торжественные клятвы... якшаться с этим...
— Не знаю, поможет ли это тебе. Я... я и так уже слишком много сказала. Иди к Тамбуре. Она совсем еще молода и некоторое время не будет этого замечать. Ты сможешь ездить с ней на прогулки.
— Не будет замечать... значит, другие титаниды тоже замечают...
Чудовищность этой мысли потрясла Искру. Она почувствовала себя раздетой. Неужели все ее тайные мысли видны любой титаниде?
Что же они видят?
Верджинель сунула руку в сумку и достала оттуда небольшую деревянную дощечку — такими она обычно пользовалась для резьбы.
На дощечке была изображена девушка, в которой нетрудно было узнать Искру. Девушка сидела в ящике с каменным выражением на лице. Снаружи ящика были остальные — Робин? Конел? Верджинель? — не столь ясно узнаваемые, но все в разных скорбных позах. Искра поняла, что ящик вполне может быть гробом. Но сидящая в нем девушка мертвой не была. Искру затошнило, и она попыталась вернуть дощечку титаниде.
— Посмотри внимательно на лицо, — велела Верджинель.
Искра посмотрела. Приглядевшись внимательнее, она заметила самоуверенную, кошачью усмешку на губах. Самодовольство? Глаза были просто пустыми дырами.
Искра оттолкнула дощечку. Верджинель взяла ее, грустно оглядела — а потом запустила в мрачные воды Рока.
— Разве не стоило сохранить? — горько спросила Искра. — Быть может, со временем она поднялась бы в цене. Хотя, пожалуй, там все слишком утрированно. Слишком уж все символично. Уверена, если б ты попыталась снова, вышло бы как надо.
— Эта уже пятая в одной и той же серии. Я делала их последние пять сноподобных периодов. Пыталась не обращать на них внимания. Выбрасывала. Но больше я не могу игнорировать то, что подсказывают мне мои сны. Ты отталкиваешь от себя тех, кто тебя любит. Это очень печально. А тебе нравится. Да, ты сама сказала — это не мое дело. Но быть рядом я в таком случае больше не могу. Прощай.
— Подожди. Пожалуйста, не уходи. Я... я скажу ей, что все в порядке. Принесу извинения.
Верджинель поколебалась, но затем медленно покачала головой:
— Не знаю, будет ли этого достаточно.
— Что же мне делать.
— Снова раскрыться, — без колебаний ответила Верджинель. — Ты закрыла свое сердце для любви. И дело не только в твоей матери. У тебя в канцелярии, к примеру, есть одна девушка. Ты едва ее замечаешь. А она тебя обожает. Она могла бы стать твоей подругой. Могла бы стать твоей любовницей. Не знаю. Но для такой, какая ты сейчас, не существует ни той, ни другой возможности.
Искра опять пришла в недоумение:
— О ком ты говоришь?
— Я не знаю, как ее зовут. Ты сразу ее найдешь, если только поищешь.
— Но как? Верджинель вздохнула:
— Искра, будь ты титанидой, я посоветовала бы тебе уйти куда‑нибудь на время. Если б эта душевная болезнь меня заразила, я ушла бы в пустыню и постилась до тех пор, пока не вернула бы себе ясный взгляд на вещи. Не знаю, подходит ли такое для людей.
— Но я не могу. Моя работа... я нужна Сирокко...
— Да, — грустно признала Верджинель. — Конечно, ты права. Так что прощай.

ЭПИЗОД XXVIII

Cирокко нашла Конела на холме, откуда открывался вид на учебный лагерь. Лагерь этот размещался на большом продолговатом острове в самом центре Рока. Была там солидная столовая и ученый плац. В воздухе висели выкрики сержантов, а крошечные фигурки новобранцев маршировали строем или одолевали учебные полосы препятствий. Когда Сирокко села рядом, Конел поднял взгляд.
— Ну и местечко, правда? — спросила она.
— Не самое мое любимое, — признался Конел. — Впрочем, с призывниками у тебя нет проблем.
— На последней поверке было тридцать тысяч. Я думала, придется предлагать прибавку в оплате и пайке, чтобы стольких заполучить, но они все прибывают. Славная штука патриотизм, разве нет?
— Никогда особенно не задумывался.
— А теперь задумываешься?
— Это точно. — Конел махнул рукой в сторону неоперившейся армии Беллинзоны. — Ты говоришь, им даже воевать не придется. Но вот ведь какая штука. Похоже, им хочется воевать. Даже...
— ...после всего того, что они увидели на Земле, — докончила Сирокко. — Знаю. Мне казалось, здесь будет трудно собрать добровольческую армию. Но теперь я думаю, что вряд ли человечество уже когда‑либо лишится... какого‑то глубинного, фундаментального вкуса к военным действиям. Рано или поздно Беллинзона станет слишком велика. Тогда мы заложим где‑нибудь поблизости другой город, — возможно, в Япете. Вскоре после этого между городами завяжется оживленная торговля. А почти сразу после торговли — война.
— Неужели им нравится бегать по округе и получать приказы?
Сирокко пожала плечами:
— Кому‑то нравится. А остальным... Многие, дай им волю, разошлись бы по домам. Мы ведь их не предупреждали, что вербуем их на время и что единственной возможностью увольнения является медицинское предписание. Половина тех людей уже сейчас думает, что сваляла дурака. — Она указала на огороженную площадку. — Вон видишь частокол? Это еще покруче исправительно‑трудовых лагерей. Когда они оттуда выйдут, солдаты из них будут что надо.
Конел это знал; знал он и еще очень многое, связанное с тем, о чем Сирокко только что говорила. Он проводил здесь кучу времени, пытаясь это понять. Конел родился слишком поздно — когда время больших армий давно прошло. Воинская дисциплина была для него чуждой и пугающей. Солдаты, с которыми он общался, казались ему... какими‑то другими.
— Они не на шутку готовятся воевать, — заметил Конел. И это была правда. Вся муштра в лагере шла на полном серьезе. Каждого солдата снаряжали коротким мечом, нагрудником из уплотненной кожи — или, для офицеров, из бронзы — железным шлемом, добрыми ботинками и штанами, — короче, основной экипировкой пехоты. Из солдат составляли легионы и когорты, учили римской тактике боя. Создавались легионы лучников. Специалисты по саперному делу учили тому, как сооружать осадные башни и катапульты, которые будут построены на месте из природных материалов. Некоторые подразделения уже отбыли, занимаясь в Япете и Кроне починкой мостов старого Кружногейского шоссе.
— Они должны быть готовы, — сказала Сирокко. — Если та большая драка, что состоится у меня с Геей... если я потерплю поражение, для этих солдат война не закончится. Они застрянут далеко от дома, и Гея не отступится. У нее в Преисподней, наверное, сотня тысяч человек — и все они будут воевать. Они будут плохо обучены — тут Гея предельно небрежна. Но численное превосходство составит четыре к одному. Я просто обязана позаботиться, чтобы они были готовы к бою.
Конелу потребовалось некоторое время, чтобы уложить все это у себя в голове.
— Но ведь у нас уже тридцать тысяч, а люди все прибывают...
— Многие погибнут по дороге, Конел. — Он повернулся к Сирокко, а та явно изучала его реакцию.
— Неужели столько?
— Нет. Я намерена произвести некоторый отсев. Но будут и жертвы. Между прочим, их число и от тебя зависит.
Это Конел понимал. «Римские» легионы будут маршировать под постоянной угрозой атаки с воздуха. И его задачей станет дать отпор гейским Военно‑Воздушным Силам.
— А сколько будет самолетов? Ты уже знаешь?
— В смысле, бомбадулей? Уверена, осталось еще восемь боевых групп. Значит, восемьдесят самолетов. Кстати, как там учеба?
— Отлично. Теперь у меня классных пилотов больше, чем самолетов.
— Что касается самолетов, больше их уже не будет. Только те, что есть. Так что поэкономнее.
Конел почувствовал секундное раздражение. Не в обычае Сирокко было так говорить. Взглянув на нее, Конел вдруг с ужасом разглядел, что выглядит она почти на свой возраст. Тяжкая, должно быть, у нее ноша.
— Знаешь, Конел... может, сейчас об этом не время. Я только что вернулась с Робин из одного похода и заметила... что она сильно нервничает.
— В каком смысле? Отчего она нервничает?
— Ну... мне показалось... пожалуй, она боится, что мне все это дело слишком по вкусу. — Она мотнула головой в сторону учебного лагеря, но жест включал в себя и нечто большее.
Думал об этом и Конел.
— Мне уже приходило в голову, — сказал он, — что твою должность у тебя уже никому не отобрать. Даже если ты пойдешь на выборы.
— Ты прав.
— Это колоссальная власть.
— Да, верно. Я сказала тебе, как это будет выглядеть — еще в самое первое наше обсуждение. Но слышать — одно, а видеть — совсем другое.
По спине у Конела поползли ледяные мурашки. Давненько такого не случалось. Средоточием его вселенной была эта загадка по имени Сирокко Джонс. Их взаимоотношения зарождались в крови и страдании. Их связь прошла этап господства страха и подчинения, затем этап признания, едва ли не поклонения... и наконец пришла к дружеским узам.
Но глубоко в душе у Конела всегда оставался крошечный кусочек сухого льда.
Тогда, в пещере, Конелу одно время казалось, что он умрет. Сирокко и Менестрель уже килооборот с лишним не возвращались. Конел существовал в полусонном состоянии, вполне соответствовавшем неизменному свету. Оставленные ему скудные продукты давным‑давно закончились. Конел смотрел, как мясо буквально тает на его костях, и понимал, что его бросили.
Казалось, такого не может быть. Он не ожидал, что Сирокко это сделает.
Но это же рождало в Конеле странное чувство превосходства. Он уже выучил несколько уроков о себе самом и знал, что парень, который изголодается до смерти за несколько следующих недель, сделается лучшим мужчиной, чем тот, что однажды подошел к затянутой в черное незнакомке в титанидском баре. Если Сирокко позволит ему умереть, это станет для нее потерей.
Но в один прекрасный «день» в пещеру забрался Менестрель, и весь вновь выстроенный Конелом мир рухнул вокруг него. Они меня проверяли, подумал он. Пусть‑ка изголодается, тогда и посмотрим, что за мысли придут ему в голову. Что с того, что парень малость свихнется? Тогда им еще легче будет управлять.
Все эти мысли метались в голове Конела какую‑то долю секунды. Затем он увидел, что Менестрель весь изранен, истекает кровью в доброй дюжине мест, а одна рука у него на перевязи. Как же он в таком состоянии сюда добрался...
— Мне очень стыдно, — усталым голосом сказал тогда Менестрель. — Будь это в пределах возможного, я бы уже давно сюда пришел. Но мы даже с места не могли двинуться. Сирокко велела передать, что если она выживет, то извинится перед тобой лично. Однако, живая или мертвая, ныне она дарует тебе свободу от этой пещеры. Тебя вообще не стоило здесь оставлять.
Конела переполняли тысячи вопросов — но ни один из их уже не казался ему важным, когда он увидел еду. Менестрель приготовил бульон и еще некоторое время оставался с Конелом, пока не убедился, что с ним все будет в порядке. Ни на какие вопросы, когда Конел все‑таки до них добрался, он не отвечал. Сказал только, что Сирокко была тяжело ранена, но сейчас находится в относительно безопасном месте.
Затем титанида снова покинула Конела, оставив запас пищи в стеклянных банках, немного топлива, а также парашют. Попутно Менестрель объяснил свои действия, заверяя Конела, что его шансы на спасение превосходны, если ему придется воспользоваться парашютом — по крайней мере пока он не окажется на земле. Однако он пояснил, что на данный момент самым безопасным местом в Гее остается эта пещера и что по этой самой причине он собирается принести сюда Сирокко. Ужасные дела творятся повсюду на земле, сказал Менестрель Конелу, и самым лучшим для него будет оставаться здесь, пока не кончится пища. Менестрель поклялся, что только его смерть помешает ему вернуться в пещеру. Так что, если он не покажется прежде, чем кончится пища, Конелу надо будет прыгать.
Отсутствовал Менестрель, впрочем, недолго. Он вернулся вместе с Сирокко, чьи раны было просто не сосчитать. Она потеряла много крови и сильно сбавила в весе. Лишилась Фея и двух пальцев, которые позднее отросли. Она горела в лихорадке и в сознание почти не приходила.
Вместе с ними пришла титанида по имени Рокки. Этот Рокки был целителем и понемногу выходил Сирокко.
Но времени ушло много, и за это время, как Конел и рассчитывал, у него появилась некая возможность. Обе титаниды находились у входа в пещеру, погруженные в свой полусон‑полуявь. Они сидели спиной к Конелу. А Сирокко спала на тюфяке лишь в метре от него.
Конел вытащил из ее рюкзака пистолет. Взвел большим пальцем курок. Прижал дуло к ее виску. И стал ждать, что он сделает дальше.
Чуть‑чуть надавить на спусковой крючок — и Сирокко будет мертва.
Конел вспомнил, как он поднял голову, чтобы посмотреть, следят ли за ним титаниды. Они не следили. Родилось еще одно подозрение, и он быстро проверил, заряжен ли пистолет. Пистолет был заряжен.
Тогда он убрал его от головы Сирокко, аккуратно опустил курок и положил оружие на место. Когда Конел поднял взгляд, оказалось, что обе титаниды стоят совсем рядом. На лицах у них были странные выражения, но гневными они не казались. Конел точно знал — они видели, как он убирал пистолет. Позднее он понял, что они сознавали все его действия, и с тех пор его вера в суждение титаниды о человеке сделалась абсолютной.
Вскоре после этого Рокки приложил свое ухо к голове Сирокко и заявил, что услышал там нечто странное...
— Конел?
Он поднял изумленный взгляд.
— Такое впечатление, что ты в миллионе миль отсюда.
— Наверное, так оно и было. Ты спрашивала, тревожит ли меня то, что ты станешь постоянным диктатором Беллинзоны.
Сирокко внимательно на него смотрела.
— Напрямую я этого не спрашивала... но, похоже, мысль верная.
— Отвечу так: мне безразлично. Если ты останешься диктатором, то будешь делать это лучше любого другого, кроме, возможно, Робин. Но ее я надеюсь убедить выйти из правительства и отправиться со мной жить в маленькой хижине в Метиде, а также, быть может, завести еще пару детишек. Ты, Искра, Крис и все титаниды сможете приходить к нам в гости на дни рождения. Еще я думаю — ты знаешь, что делаешь. И сомневаюсь, что ты останешься на этом посту... хотя бы потому, что ты слишком для этого умна.
— Н‑да. — Сирокко покачала головой, затем рассмеялась. — Ты прав. Это соблазнительно — даже для такой безнадежно одинокой старухи, как я. Но ты опять‑таки прав, когда говоришь, что это не настолько соблазнительно.
— Тогда зачем ты сюда пришла? — спросил Конел.
— Наверное, чтобы выслушать откровенное мнение. В последнее время у меня развилась жуткая паранойя. Порой кажется, что даже титаниды говорят мне только то, что я хочу слышать.
— А я разве нет? Сирокко ухмыльнулась:
— Конечно нет, Конел. Твоим словам я всегда доверяю.

ЭПИЗОД XXIX

Предполагалось, что это собрание станет последним перед началом Великого Похода — всего за гектаоборот до него. Подытоживались планы парада. Парад этот, казалось, представлял собой одну головную боль. Войска следовало баржами переправить в Беллинзону, высадить, провести парадом по городу, снова погрузить на баржи и доставить на южную оконечность Рока, где наземный путь к шоссе был ровен и легок. Ничего тут, однако, было не поделать. Городу непременно требовалось увидеть свою армию. А армии необходимо было знать, что за ней стоит весь народ, пока она выходит на поле брани. Гибельно было бы недооценить значимость боевого духа.
Собрание тоже казалось досадным излишеством. Сирокко сидела молча, выслушивая обычные жалобы, предложения, выставления напоказ своего "я", и ожидала своей очереди.
А большой палатке легко помещались четыре генерала, двадцать полковников и сотня майоров, которые образовывали командный состав армии. Каждого Сирокко знала по имени — ибо политик обязан помнить имя каждого, и Фея была в этом плане неизменно дотошна. Однако про себя ей нравилось называть их по номерам их подразделений.
Всего насчитывалось четыре дивизии, и каждой командовал генерал. Таким образом, были генералы Два, Три, Восемь и Сто Один, стоявшие во главе соответственно Второй, Третьей, Восьмой и Сто Первой дивизий. То, что Первой, Четвертой и т. д. дивизий не существовало, Сирокко нимало не беспокоило. Номера были выбраны по причинам чисто исторического порядка, которые наверняка оценила бы Гея.
Каждый генерал имел в подчинении пять легионов, находившихся под командой полковников. В каждом последовательно пронумерованном легионе насчитывались две тысячи солдат.
Далее, каждый легион делился на пять когорт, когорта — на десять рот, а рота — на два отделения. Отделениями командовали сержанты, которых в армии Беллинзоны насчитывалось шестнадцать сотен.
Числа эти родились из бесконечных пререканий и до сих пор являлись предметом дебатов. Большинство командного состава сошлось на том, что отношение офицеры/рекруты безнадежно мало. На сорок тысяч солдат с точки зрения профессиональных военных требовалось гораздо больше офицеров.
Вторая основная жалоба была на недостаток оружия и обмундирования. Снабжение явно не соответствовало предполагаемой задаче. Сирокко спокойно выслушивала, как генерал Сто Один оглашает цифры: нехватка X мечей, Y щитов, Z нагрудников.
Третьим пунктом шла недостаточная подготовка. Старшие офицеры горько сетовали на то, что им не на ком было попрактиковаться. В результате войска так и не почуяли вкуса крови — кроме горстки тех, кому это счастье улыбнулось на Земле.
Выслушав всех, Сирокко наконец встала.
— Первое, — начала она, указывая пальцем на генерала Два, — вы уволены. Вы презираете человеческую жизнь, а значит — вам следует вернуться на Землю нажимать кнопки и создавать пустыни на месте городов. Как только появится возможность, я вас туда отошлю. А пока что назначаю вам два килооборота тюремного заключения. Ваше барахло уже упаковано. Марш домой писать мемуары. — В гнетущем безмолвии Сирокко ждала, пока краснолицый мужчина выйдет из палатки. Затем она ткнула пальцем в полковника Шесть: — Вы назначаетесь на его место. На вашей койке уже лежит генеральская звезда. Назначьте своего преемника для управления Шестым легионом — причем это не обязательно должен быть один из ваших майоров. — Она указала еще трижды: — Вы, вы и вы. Вы трое больше не полковники. Вам нельзя доверить командование легионом.
— Указанные трое встали и вышли. Безмолвие сделалось еще более гнетущим.
— Я недостаточно хорошо знаю майоров, чтобы выносить резонные суждения касательно их действий, так что можете вздохнуть спокойно. Но я призываю каждого делать максимум необходимого по части отставок и понижений в должности с целью создания более эффективного командного состава. А теперь... теперь я намерена решить все ваши проблемы. Я намерена произвести децимацию ваших войск. — Дождавшись, пока уляжется шум голосов, Сирокко обратилась к генералам: — Необходимо отдать приказы сержантам. Каждый из них отвечает за двадцать солдат. Пусть они выберут двоих худших и отправят их домой. Предлагаю выбирать самых зеленых рекрутов. Парней, что вечно возятся со шнурками и колются о собственные мечи. Девушек, которые неспособны держать голову чуть пониже и не помнят, какой конец стрелы кладут на тетиву... Короче, я требую отбраковать всех портачей, неудачников, слабаков и кретинов. Выявляйте их в течение двадцати килооборотов, а затем — почетное увольнение, никаких ярлыков. — Тут Сирокко небрежно махнула рукой. — Совсем не обязательно, чтобы это были по двое от каждого отделения. Некоторые отделения могут остаться нетронутыми, а в других следует отбраковать по четыре‑пять человек. Браковка должна работать на уровне роты и когорты... но она должна работать. Через двадцать оборотов этой армии следует уменьшиться на десять процентов.
Как и ожидала Сирокко, последовали еще разговоры. Она выдавила из себя улыбку. Да, отношение офицеры/рекруты чертовски улучшалось — но такого решения им и в голову не приходило.
— Далее, — продолжила Сирокко, указывая на генерала Три. Тот слегка съежился. — Ваша дивизия самая новая. В ней также самый высокий процент новобранцев. Я считаю вас неплохим генералом, проявляющим неподдельную заботу о благополучии ваших солдат. Не ваша вина в том, что ваша дивизия — слабейшая из всех четырех. Тем не менее она действительно слабейшая. Посему она станет дивизией местной обороны.
— Прошу прощения, но...
Сирокко не пришлось слишком громко рычать, чтобы погрузить генерала в молчание. Тот быстро понял, что переступил отведенные ему границы, — и заткнулся.
— Итак, как я сказала, ваша дивизия останется здесь. Так мы решим проблему со снаряжением и разберемся с проблемой недостаточной подготовки, раз уж вы передадите свое снаряжение и продолжите обучать солдат, пока все остальные пойдут маршем на Преисподнюю.
Генерал сглотнул комок в горле, но не сказал ни слова.
— Снаряжение вы будете получать по мере его производства. Остальным из нас придется обходиться тем, что мы захватим с собой... и чего теперь будет вполне достаточно. Вашей задачей станет организация двух гарнизонов — одного на восточной дороге, что ведет в Япет, а другого на западном горном перевале. Эти гарнизоны должны обеспечить защиту Беллинзоны, если Гея пошлет свои армии в Дионис. Вы также установите форпосты на северной оконечности Рока. После консультации с гражданскими властями вам предстоит основать Военно‑Морской Флот для патрулирования Рока. Тактические решения остаются за вами, хотя я рекомендовала бы выстроить некоторые фортификации в городе, а также разместить неподалеку определенное количество солдат, — быть может, один легион. Если мы потерпим поражение, оборона Беллинзоны целиком ляжет на ваши плечи.
Вид у генерала Три был уже куда более заинтересованный, хотя Сирокко понимала, что заставить его смириться с новым назначением невозможно.
— И еще одно, генерал. Когда мы отсюда уйдем, то оставим позади худшую дивизию. Когда же мы вернемся, она должна стать лучшей — или ищите себе другую работу.
— Так и будет, — сказал генерал.
— Хорошо. Начать можете прямо сейчас.
Генерал Три явно удивился, но затем быстро встал и вышел из палатки в сопровождении своих полковников и майоров. Когда все они вышли, количество пустых стульев произвело впечатление. Сирокко только что урезала свою армию более чем на четверть — и была весьма довольна собой. Не торопясь, она переводила взгляд с одного лица на другое, а когда закончила, улыбнулась.
— Итак, леди и джентльмены, — сказала она, — к походу на Преисподнюю мы готовы.

ФИЛЬМ ТРЕТИЙ

Быка обязательно нужно брать за рога.
Сэм Голдвин

ЭПИЗОД I

Возможно, Гея прослышала о параде. Ошибочно было бы сваливать на зловредное вмешательство Геи все до единой неприятности, но тот дождь, что мочил армию на всем ее пути по Беллинзоне, наверняка бы очень богиню порадовал. Дождь этот, впрочем, никак не повлиял на воодушевление граждан; казалось, все беллинзонцы столпились на уличных углах или торчат из окон — только бы посмотреть, как по городу маршируют войска. Сами же войска, разумеется, ненавидели парад точно так же, как все солдаты ненавидели всевозможные парады с самой зари военных действий. Ботинки воинов насквозь промокли, а нагрудники из уплотненной кожи, еще не размякшие от пота, масла и носки, казались им экономичных размеров железными девами.
Тем не менее армия плелась дальше. Люди уже перенесли плавание по необычно бурному Року. Ожидаемое их число пострадало от морской болезни. Высадились они на западном берегу Рока в целом море грязи, присоединясь к тысячам массивных фургонов с добром, — фургонов, половина из которых уже успела увязнуть по самые оси.
Интендантский корпус — отдельная, нестроевая группа, занятая подбором снаряжения и обучением возниц на дороге Диониса, — уже успел приобрести определенные навыки обращения с единственным тягловым скотом в Гее. Животные эти, водившиеся в Метиде, звались джипами. До самого последнего времени названия у них вообще не имелось, если не считать упоминания их в титанидских песнях. Сирокко велела выдрессировать и приучить к упряжи пятнадцать сотен джипов. Больших проблем не возникло. Джипы оказались неторопливыми и смирными, всеядными животными. Сделаны они были по образу и подобию тех ранних предшественников носорога, что некогда процветали в доисторической Персии и ростом почти вдвое превосходили современных слонов. Лапами они напоминали медведей, головами — верблюдов, а их передние ноги были вдвое длиннее задних. Походка джипов из‑за этого выглядела комически. Ели они все, что оказывалось поблизости. С джипами под рукой избавление от мусора никогда не превращалось в проблему. Худшим их свойством была поразительная способность путаться в собственных ногах и переворачивать фургоны, которые они тащили. Однако джипы были чистоплотны, пахли вполне сносно и откликались на привязанность. Большинство дрессировщиков вскоре их оценили.
Джипы могли перетаскивать чудовищные тяжести на солидные расстояния, довольствуясь при этом лишь небольшим количеством воды. Над плечами у них располагались крупные, качающиеся из стороны в сторону горбы, где, в расчете на голодные времена, мог запасаться жир.
Вскоре джипы уже тащили целые колонны фургонов.
... И стоило армии войти в Япет, как облака рассыпались по сторонам и подул теплый ветерок. Вскоре воздух буквально заискрился, а дорога высохла. Видно стало аж до самой Мнемосины. Похоже было, что лучшего дня для начала похода и пожелать нельзя — что бы ни ждало путников в конце пути.
Ветерок трепал ярко расцвеченные знамена во главе каждого легиона, когорты и роты. На знаменах были начертаны номера или буквы — но больше никаких символов. А в самом начале процессии флага не было вовсе. Многие настаивали на том, чтобы ввести флаг Беллинзоны, но Сирокко сопротивлялась. Да, она согласна быть мэром, согласна поднять, натаскать и снарядить армию и согласна вести ее в бой... но что касалось флага, то тут она провела черту. Пусть Гея поднимает свой флаг и за него бьется.
Солнечный свет Япета сверкал на бронзовых нагрудниках офицеров. Воздух полнился скрипом деревянных колес, стуком кожаных ботинок, а также странным хрюканьем, издаваемым джипами, как никогда возбужденными.
Людские легионы маршировали вместе. Между ними шли контингенты из пятидесяти титанид, что сами тянули свои фургоны, которые казались крепче и лучше сработанными — а также безусловно более привлекательными на вид, нежели человеческие. Титаниды, и сами‑то по себе достаточно красочные, надели свои лучшие драгоценности и украсили свои тела и фургоны самыми яркими цветами. Знамен у них не было. Тысяча титанид образовывала боевую группу, причем весьма спорным представлялся вопрос, титаниды или почти тридцать тысяч человек составляют более грозную силу.
В добавление к этому регулярному войску далеко впереди колонны и в двадцати километрах от ее флангов сновали титанидские разведчики. Не существовало такой засады, которую не почуяли бы титаниды. Единственная опасность в этот день могла исходить с воздуха. Кое‑кто из солдат большую часть времени наблюдал за ясным небом, мечтая об облаках.
Во главе когорт маршировали майоры. Каждый легион вел полковник — также пешим порядком. Трех титанид особенно легкого нрава удалось убедить везти на себе генералов во главе их дивизий. Титанидам это не нравилось — они едва знали упомянутых генералов и не привыкли носить на своих спинах никого из людей, кроме самого близкого друга. Потому они и старались сделать езду как можно менее комфортной. Генералы также кипели недовольством. Но не из‑за якобы ухабистой дороги — никто из них и понятия не имел о гладкости обычного титанидского аллюра — а из‑за того, что невозможно было сидеть верхом на этих немыслимых существах и смотреть вперед из‑за их широких спин. Практичную езду спиной вперед, давным‑давно разработанную Сирокко, генералам запрещало чувство собственного достоинства. Единственную цель такой верховой езды составляла в конечном счете необходимость возвысить генералов над обычными пехотинцами. Так что трое несчастных терпели тряску и недостаток обзора, пытаясь держать себя при этом как можно благороднее.
В самой главе колонны, в нескольких сотнях метров от Сто Первой дивизии, находились четыре человека и пять титанид. Впереди, в своих неукрашенных черных одеждах и черной же шляпе, верхом на Менестреле ехала Сирокко Джонс. За ней, не соблюдая четкой последовательности, следовали Конел верхом на Рокки, Робин верхом на Змее и... Искра верхом на Верджинели. Рядом в одиночку трусила Валья.
Говорить им было почти не о чем. И праздничной атмосферы не чувствовалось. Этот день должен был стать единственным, когда Конел двигался вместе с армией, поэтому Рокки и Змей следили, чтобы он почаще оказывался рядом с Робин. Но все, что они могли друг другу сказать, было, судя по всему, уже сказано. После первого бивака Конелу предстояло отправиться к северным нагорьям и принять командование Военно‑Воздушными Силами.
Верджинель, по просьбе Искры, держалась в стороне от этой парочки. Младшая ведьма и бывшая бюрократка — она уволилась после шумной перебранки с Сирокко и была заменена кем‑то из клана Трини — хотела предоставить своей матери и ее любовнику все время, какое им осталось провести вместе. Между ведьмой и титанидой рождались новые, более зрелые взаимоотношения. Искра, согласно Верджинели, все еще была далека от совершенства — но она к нему стремилась. Она уже множество раз об этом говорила, и с каждый разом они смеялась все громче. Верджинель, со своей стороны, стыдилась своего поведения. Юную титаниду все еще больно колола та нотация, что прочитала ей ее задомать, когда услышала о сцене с Искрой.
Время от времени Искра тянулась к своей талии и трогала висящий на поясе мешочек. Украшенный древним символом инь‑ян, мешочек этот содержал в себе зомбицид, нечаянно открытый Искрой, который отныне по закону должен был в любое время носить при себе каждый беллинзонец. Такие мешочки вскоре превратились в талисманы общего назначения. Этот дала Искре стыдливая корейская девушка по имени Ли, у которой по‑прежнему была масса проблем с английским. Что ж, зато она прекрасно изъяснялась на всеобщем языке любви. Проводы вышли жаркими. Искра сама не понимала, как ей удавалось так долго не замечать такую красоту и такую чувственность. Ли работала в ее статистическом бюро. «Неужели это любовь?» — думала Искра. Что ж, быть может. Рано было судить. Но Ли, по крайней мере, была той, кому можно писать из похода письма и кто будет поддерживать домашний очаг.
Во главе колонны с прямой спиной ехала Сирокко Джонс. Сидела она так, сознавая, что на нее смотрит вся армия, — и вела сама с собой военный совет.
Генералы предупреждали Сирокко, что для неподготовленных солдат марш‑бросок первого дня слишком длинен. За гектаоборот до старта глубоко в Япете был разбит лагерь с палатками, которые затем предстояло снять и прибавить к добру на фургонах.
Сирокко знала, что дистанция слишком велика, — но именно такой она ее и задумывала. Фея собиралась произвести очередную децимацию.
Поэтому она немилосердно гнала свое войско через все усиливающуюся жару и неизменный свет Япета. Ряды солдат редели. По мере того как это происходило, неспособных двигаться дальше грузили в фургоны. Когда колонна наконец добралась до лагеря, большая часть армии уже достигла едва ли не полного изнурения. Немало офицеров пало у обочины.
— Теперь мы сделаем вот что, — сказала Сирокко высшему офицерскому составу — прежде чем людям удалось добраться до палатки‑столовой. — Те солдаты, которые потеряли сознание или имеют в результате сегодняшнего марш‑броска медицинские проблемы, останутся здесь. На этом самом месте они из подручных материалов построят Промежуточный лагерь. Оружие и другое снаряжение останется у них, но фургоны мы заберем с собой. Промежуточный лагерь будет укреплен и станет местом постоянной дислокации двух когорт из одного легиона. Три другие когорты установят сходные, но меньшие форпосты к северу, югу и востоку. Задачей этих подразделений станет приведение в порядок шоссе, а также маневренная оборона на случай атаки из Гипериона. Все они будут находиться под командованием генерала Третьей дивизии, расквартированной в Беллинзоне. Пошлите гонца его об этом известить. И реквизируйте фургоны, которые потребуются, чтобы доставить обратно в город наиболее серьезных больных — тех, у кого дело зашло дальше обычного изнурения. Все ясно?
Ни у кого уже просто не было сил с ней спорить.

ЭПИЗОД II

В четырехстах километрах к западу и в пяти километрах под землей Наца скользила сквозь мрак, пока не выползла к длинному и узкому туннелю, из которого очень дурно пахло.
Наца знала эти места и ненавидела их всеми силами своего холодного и прагматичного разума рептилии. Не хотелось ей ползти в этот туннель. То было место страдания. Она смутно помнила, как килооборот назад проходила его под Япетом и еще несколько раз — в прошлом.
Попробовав языком, Наца ощутила ненависть. Почти в километре отсюда ее средняя часть в нежелании ползти и одновременно в решимости свилась гигантскими кольцами. А хвост вообще подался назад. Требовалось некоторое время, чтобы импульсы от галлона серого вещества, которым Наца пользовалась как мозгом, дошли до самого дальнего конца, что все упорнее не желал соглашаться со штабом.
Конфликт в громадном теле вызвал впрыскивание кислоты в чудовищную пищеварительную полость, что могло быть достаточно болезненно, если бы кислота не вызвала громадное галопирующее волнение, отчего непредсказуемо вздулись бока Нацы. Причина тому была проста: Наца недавно сожрала семьдесят восемь неповоротливых и слепых слоноподобных существ, именуемых геффалумпами, что проживали в этом мраке. Геффалумпы же эти так просто не умирали. Двадцать шесть из тех семидесяти восьми были все еще живы, а кислота им нравилась не больше, чем самой Наце.
Кислота. Гиперион. Вроде бы Робин. В Гиперион. Кислота. Робин.
Представления эти проплыли в мозгу Нацы подобно бессвязным духам — сто раз, двести — и наконец снова туда впечатались. Она должна ползти в Гиперион. Должна встретиться там с Робин‑теплой, Робин‑защитницей. Должна ползти в туннель — туда, где кислота.
Раз начав движение, Наца уже не могла остановиться. Она вонзилась в туннель подобно самому жуткому в мировой истории фрейдистскому кошмару.
Кислоту Наца встретила гораздо позже, чем ожидала. К тому времени вопроса об остановке уже просто не стояло. Плотно зажмурив глаза, змея рассекла громадную волну. Однако сквозь прозрачные веки Наце было прекрасно видно, как она вползает в святую святых Крона, вернейшего друга Геи.
Крон выл от ярости, боли и унижения. Нацу этот вой не остановил. Выбрав самый восточный из ведущих из залы туннелей, она сунула туда голову. В этот миг кончик ее хвоста только‑только вошел в западный конец туннеля.
Боль была адская. Наца аж вся побелела. Скоро ей снова сбрасывать кожу, и это помогало, но не слишком. Веки выжгло. Они снова отрастут, но помучиться все‑таки придется.
И конечно, сзади тоже болело, но сигналы шли слишком медленно. Наца прорывалась все дальше в пещеристый мрак лабиринта Восточного Крона — продолжала двигаться, пока не обрела уверенность, что вся вышла. Тогда она принялась корчиться, ударяя о скалы своими чудовищными кольцами. Двадцать шесть еще живых геффалумпов были почти мгновенно убиты. Стой в этот момент кто‑нибудь на внутренней стороне обода Геи напротив того места, где билась змея, он почувствовал бы нечто вроде землетрясения.
Но боль не прекращалась ни на секунду. Свернувшись плотным шаром и разместив голову поблизости от центра, Наца стала ждать исцеления.
«Впереди еще лишь одна зала», — подумала она.

ЭПИЗОД III

Крона капитально изгадили. Когда ты властелин и хозяин сотни тысяч квадратных километров земельного пространства — плюс бесконечные пещеры под ним, а также, в каком‑то смысле, воздух над ним — и к тебе заявляется, быть может, один визитер за десять мириоборотов, но даже и с ним ты не слишком горишь желанием увидеться... что ж, тогда тебя просто изводит мысль, что прямо через твой дом, будто неуправляемый товарный состав, промчалась какая‑то паскудная рептилия. Это лишь подчеркнуло горестное мнение Крона. Да, чертово колесо окончательно сходит на дерьмо. Уже ничего толком не работает. Все высосано.
Тысячелетия Крон был верен Гее. Нет, не тысячелетия — зоны! Когда подвалило это дельце с Океаном, кто стоял за Гею горой? Крон — вот кто. А когда пыль осела и старина Япет взялся потирать свои несуществующие руки, будто коммунистический шпион из комикса, и нашептывать в уши Крону нежные нежности, разве он слушал? Никоим образом. У Крона была прямая связь с небесами, и Гея сидела на своем троне, и все с колесом было в порядке.
А когда эта шизованная Мнемосина выскользнула из глубокого конца и принялась пускать пузыри в свое пиво — ах ты, ох ты — насчет того, что этот паршивый песчаный червь делает с ее вонючими лесами, разве он потерял веру в Гею? Нет, не потерял.
И даже когда Гея подсунула ему эту наиподлейшую суку Сирокко Джонс, сказав, что Джонс теперь Фея и что с ней надо быть милым и ласковым, разве он поднял хай? Нет‑нет, только не добрый старина Крон. Служил ей верой и правдой, пока Джонс...
Крон оборвал мысль. Да, Гея теперь в скверном здравии, каждому понятно, однако некоторые мысли лучше оставить недодуманными. Как знать, кто может подслушать.
Но это уже слишком. Действительно слишком.
И нельзя сказать, чтобы Крон не видел, как все это безобразие надвигается. Он уже одиннадцать мириоборотов не выставлял своего требования! Триста тысяч галлонов чистой девяносто девяти процентной соляной кислоты — вот все, что ему требуется, чтобы привести свой резервуар в порядок. Тут эта тварь, сказал он тогда Гее. Вроде змеи, только огромная как сволочь. Она не из моих; может, она одна из твоих? Но она живет под землей и уже дважды здесь побывала, причем гадина с каждым разом все здоровее. И еще — из‑за хронически понижающегося уровня кислоты сохнут мои верхние синапсы. Все время болит...
А Гея ему не поверила. «Нет, эта не из моих, — сказала она. — Не бери в голову. А твою НС1 крадет Япет, и тут я ни хрена не могу поделать. Так что заткнись и не отвлекай меня от моих фильмов».
Ладно.
На сей раз Крон был чертовски настроен обо всем сообщить. Он вызвал Гею. Но ответил ему всего‑навсего новый помощник, как случалось все чаще. Разговор велся без слов, однако был определенный привкус того, что, будь он переведен на слова, вышло бы примерно следующее:
— Гейский производственный отдел слушает.
— Пожалуйста, мне надо поговорить с Геей.
— Прошу прощения, Гея сейчас на выездных съемках.
— Ладно, тогда свяжите меня с Преисподней. Дело крайне важное.
— Простите, сэр, могу я узнать, кто спрашивает?
— Крон.
— Прошу прощения? А как это пишется?
— Крон, черт побери! Властитель целого региона Геи — ровно одной двенадцатой всех земель на ободе, между прочим, — известный как Крон.
— Да‑да, конечно. А пишется это Х‑Р‑О‑Н‑Ь...
— КРОН! Немедленно свяжите меня с Геей!
— Простите, сэр, но она показывает кино. «Спартак», по‑моему. Вам непременно следует посмотреть. Одна из лучших римских эпических лент...
— Так свяжете или нет?
— Прошу прощения. Впрочем, если вы оставите свой номер, я передам, чтобы она с вами связалась.
— Дело не терпит отлагательств. Гее следует знать, раз эта тварь направляется в ее сторону. А мой номер у вас есть.
— ...ах да, вот он. У меня просто выскользнуло из... а вы по‑прежнему...
— Обо всем этом разговоре обязательно будет доложено Гее.
— Как вам угодно. Щелчок.
Немного позже Крон попытался снова. И опять нарвался на хитрозадого помощника. Тот сказал, что Гея на производственном совещании и что ее никак нельзя отвлекать.
«Ну и черт с ней тогда», — заключил Крон.

ЭПИЗОД IV

Большую часть пребывания Криса в Таре пива там не водилось. Его, конечно, удавалось достать в буфетах — тому, кто мог доказать, что его рабочая смена закончилась. Крис особо не рвался. Напиток был так себе.
Однако теперь в холодильниках Тары появилось превосходное пиво. Дни стояли жаркие. Адаму, похоже, было все равно, да и Крис не очень беспокоился, но одна‑другая кружка холодненького пива было именно то, что ему требовалось после долгого дня, проведенного в не слишком удачных попытках отвлечь внимание Адама от телеэкранов. Причем попыткам этим не следовало быть слишком очевидными.
Да, две‑три кружки — именно то, что требовалось.
Тяжело было в этом признаваться, но почти все игры, которые Крис изобретал, были теперь направлены на то, чтобы отвлечь Адама от просмотра телепрограмм. Без ТВ он определенно проводил бы с Адамом много времени, но был бы настроен позволять мальчику больше играть одному. А так Крис боялся, что проводит с ребенком слишком много времени. Заинтересовать же его было все сложнее. Адам часто уставал и от игр, и от игрушек. Порой, в самые скверные минуты, Крису казалось, что Адам над ним насмехается.
Очень навязчивая мысль, Крис. Три‑четыре кружки пива — и все уляжется.
Но самое скверное, самое ужасное...
Порой он ловил себя на том, что вот‑вот готов ударить ребенка.
Каждый час бодрствования Крис проводил рядом с Адамом и, сколько мог, активно с ним занимался. Сколько мог, принимал всякое ребячество, детский лепет, безмозглые игры и дурацкий смех. Крис выдерживал многое, но был и предел. Он тосковал по разумной компании... нет, нет, НЕТ — не то слово, совсем не то. Он истосковался по компании взрослых.
Так что, когда Адам спал, а Крис испытывал жуткое одиночество, четыре‑пять кружек пива железно успокаивали его расшатанную нервную систему.
Да, Крису отчаянно требовалась компания взрослых. А все, что было вокруг, — это сметливый, смышленый, восторженный двухлетний мальчуган... Ампула и Русалка. Вся остальная прислуга в доме была приходящей и никогда с Крисом не разговаривала. Крис предположил, что все они получили приказ Геи обращаться с ним как с лицом отсутствующим. Постоянную же прислугу составляли Ампула и Русалка.
Когда Крис прибыл, обе уже были кормилицами. Ампула была вроде бы женщиной разумной, но она не знала английского — и учить не собиралась. Для общения с нею Крис набрался достаточно жаргонного испанского, но этого никогда не хватало.
Что же до Русалки...
Крис не знал, так ли ее на самом деле зовут. Русалка была идиоткой. Возможно, на Земле она была сверхгениальной, но Гея с ней что‑то такое сделала. На лбу у нее имелась отметина — опухоль под кожей в форме перевернутого креста. Когда Крис наконец понял, что голова Русалки так же пуста, как ее глаза, он как‑то коснулся опухоли. Последствия вышли самые неожиданные. Русалка рухнула на пол и принялась биться, будто в эпилептическом припадке. После внимательного — и крайне тошнотворного — осмотра Крис выяснил, что никакой это не припадок. Все действовало в соответствии с хорошо известным принципом удовольствия. Гея вложила в голову Русалки что‑то вроде Стукачка и закоротила его на центр удовольствия. Теперь Русалка за один только «торч» сделала бы все, что угодно. Когда она сама трогала крест, ничего не происходило. Это должен был сделать кто‑то другой. Требовалось ей это, судя по всему, примерно три раза в день. Не получая «торч» от Криса, Русалка совалась к Адаму. А тому казалось очень забавным, когда Русалка корчилась на полу, стонала и мастурбировала.
Так что Крису приходилось несколько раз в день доставлять Русалке удовольствие.
К счастью, потом у него всегда было под рукой пять‑шесть кружек пива, чтобы успокоиться.
Русалкой идиотку звали по очень простой причине. Питалась она исключительно сырой рыбой. Причем вовсе не обязательно свежей. Чешую сдирать не приходилось, а с головами Русалка расправлялась в два счета.
Воняло от нее страшно.
Крису потребовалось некоторое время, чтобы сложить все воедино. Рыбная диета составляла условный рефлекс. Ешь рыбу — получаешь «торч». Вскоре ничего другого Русалка уже есть не могла.
Телевидение теперь стало на пятьдесят процентов интерактивно. Появлялся там и сам Крис, хотя раньше он никогда не проходил мимо Геиных камер. Поначалу, как многое в Таре, все казалось достаточно безобидным. Первый раз он появился в представлении Эбботта и Костелло. Крис заменял Костелло. Он подвергся незначительным переменам. Но, сделавшись низкорослым и кряжистым, Крис безусловно остался собой. Голос его представлял собой некую смесь его собственного голоса и голоса Костелло. Адам восторгался передачей. Даже Крис порой ловил себя на том, что улыбается. Безусловный болван Костелло был все же болваном симпатичным.
Но чем дальше, тем хуже.
На очереди оказались Лоурел и Харди. Гея играла Олли, а Крис — Стена. Крис внимательно изучал фильмы, взвешивая все за и против. Пара комиков испытывала друг к другу привязанность. Это его встревожило. На первый взгляд Стен казался идиотом, но на самом деле обстояло гораздо сложнее. А Олли без конца хвасталась, допускала кучу уморительных оплошностей... но в конце концов оказывалась доминантной личностью. Опять Гея кое‑чего добилась.
Последнее время Крис стал появляться в некоторых сомнительных ролях. Не то чтобы негодяем в чистом виде, но кем‑то определенно неприятным. В одной роли — названия фильма Крис не запомнил — он увидел себя избивающим Гею. И еще он заметил, что это возмутило Адама, хотя мальчик и смолчал. Да, Адам проводил черту между фантазией и реальностью... но черта эта была достаточно размытой. Кто такая Гея? Та изумительная и забавная, громадная и безобидная дама, что приходит к окну третьего этажа Тары и дарит Адаму восхитительные игрушки. Так зачем же Крису ее бить? Тут уже не имел значения ни сюжет, ни то, что Крис, немногим более двух метров ростом, едва ли был достойным противником пятнадцатиметровой с лишним Монро.
Теперь Крис уже не сомневался, что в итоге потерпит поражение. Благое, конечно, дело — рассчитывать на совесть Адама, но голос у телевидения всегда громче, чем у детской совести, — которая, кроме всего прочего, просто отсутствует, пока кто‑то ее не воспитает. Тут Крису не давали и шанса.
Прошел год. Сирокко сказала, что до ее следующего появления могут пройти два года.
Крис не сомневался — тогда уже будет слишком поздно.
Криса очень подбодрила бы весть о том, что Сирокко и ее армия уже маршируют в Гиперион. Но Гея сообщить ему нужным не посчитала, а других способов это узнать у Криса просто не было. Получить кое‑какие намеки он мог бы от гейского телевидения. Адам спал, а Крис развалился перед телеэкраном. Фильм представлял собой сделанную в 1995 году версию «Наполеона», причем без всяких подставок. На экране грандиозные армии маршировали к Ватерлоо.
Но Крис был уже слишком пьян, чтобы что‑либо замечать.

ЭПИЗОД V

Марш‑бросок второго дня принес еще больше выбывших из строя, чем предыдущий, хотя и был короче.
Сирокко и этого ожидала. Вероятно, все это выглядело как легкое увольнение. Она велела медикам тщательно всех обследовать и отослать обратно только самых тяжелых больных. Таких оказалось всего шестнадцать. Все остальные, когда лагерь был свернут, закинули за плечи вещмешки и отправились дальше в Япет.
Армия переправилась через две безымянные речушки, что текли к югу от гор Тихе и впадали в великое море Понт, которое составляло главную часть Япета. Мосты подверглись славной починке. Местность была легкопроходимой. Япет, враг Геи, насколько знала Сирокко, не стал бы чинить препятствий при продвижении армии по его территории. Ожидалось, что проблемы начнутся в Кроне.
Еще несколько «дней» армия вставала лагерем у восхитительного моря. Погода стояла ясная и теплая. Сирокко постепенно набирала темп, пока солдаты все больше привыкали к ритму марша. Но при этом старалась не очень давить. Когда дело дойдет до самых трудных участков, солдатам нужно быть крепкими, но не изнуренными.

У стечения Плутона и Офиона, неподалеку от границы с Кроном, Сирокко приказала генералам выбрать гарнизон для крайнего восточного рубежа линии обороны.
И на сей раз она решила не обходиться слабаками. Тут требовались ветераны — самые крепкие мужчины и женщины, каких только можно было найти. Им предстояло установить форт сразу к западу от брода через Плутон и к северу от Офиона. Для переправы через полноводную реку она оставила им титанидские каноэ. Их патрули должны были двигаться с севера на юг и обратно — причем легко и быстро. Такая позиция была плохо защищена от нацеленной атаки, но главное заключалось не в этом. Сирокко рассчитывала, что в случае атаки войска успеют послать в Беллинзону гонцов и приступить к маневренной обороне наподобие партизанской войны, предоставляя тем самым городу как можно больше времени подготовиться к нападению.
Все это ее угнетало. Почти все, чем Сирокко занималась в Япете, было подготовкой к поражению. Если Военно‑Воздушные Силы Беллинзоны будут к тому времени еще существовать, этот форпост с его быстрыми гонцами окажется лишним. Даже самая медленная «стрекоза» могла за двадцать минут долететь отсюда до Беллинзоны и поднять там тревогу.
Однако Военно‑Воздушные Силы могут не одолеть Крон.
И разумеется, если ее армия одержит в близящемся сражении победу, из Гипериона не будет возвращаться никто, кроме ее же собственных солдат, а также беженцев и военнопленных из Преисподней.
Тем не менее Сирокко обязалась обеспечить городу все предосторожности, какие только можно было придумать. Ибо она вовлекла его в создание не просто кучки пехотинцев, но убежденной и сознательной боевой силы.
Сирокко не сомневалась, что, если доведется, эти солдаты будут воевать на славу.

Кружногейское шоссе пересекало Офион в точке, находившейся как раз внутри незримой границы между Япетом и Кроном.
Еще когда Габи строила это шоссе, пересечения его с Офисном представляли для нее наибольшие испытания. На равнинах река была полноводной и очень глубокой, а все быстрины лежали среди неприступных гор. Так что число пересечений следовало свести к минимуму.
Но некоторых было не избежать. Наглядный пример здесь представлял Крон. По‑настоящему легкого маршрута через Крон не существовало, но северный был раз в пять тяжелее южного. Так что большой мост оказался жизненно необходим.
Саперы Сирокко, которые обследовали маршрут до самой Мнемосины, а также провели починку всего дорожного полотна и мостов в Япете и, в меньшей степени, в Кроне, доложили, что с мостом через Офион дело совсем швах. Весь его южный конец обрушился. Без малого семьдесят лет назад у Габиных бригад ушло пять лет на его постройку. Восстановление моста в сроки, оставшиеся до похода на Преисподнюю, лежало за пределами возможного.
Тогда саперы встали лагерем на северном берегу и сколотили сотни плотов. Работа шла тяжело и медленно, так как в этой части Крона было совсем мало деревьев достаточно крупных, чтобы обеспечить нужные бревна.
На протяжении всей операции Сирокко и генералы тревожно поглядывали на небо. Сирокко ожидала, что атака последует в Кроне или Гиперионе — а возможно, и там, и там, если первый бой не станет решающим. А войско, разделенное рекой и растянувшееся на уязвимых плотах, оказывалось особенно удобной мишенью для атаки при переправе через Офион.
Еще перед началом кампании Сирокко вкратце изложила ситуацию Конелу и его пилотам, а также генералам. Пользуясь аналогией с циферблатом, она расположила двенадцать регионов Геи в большом круге, где в положении двенадцати часов находился Крий.
— Таким образом, Гиперион, наше место назначения, оказывается здесь, на двух часах, — сказала она тогда, надписывая название. — Центральный трос Гипериона служит базой для Второго крыла штурмовиков гейских Военно‑Воздушных Сил. Дальше, на трех часах, лежит Океан. Здесь никакого Третьего крыла нет; Гея над Океаном не властна. — Рядом с названием Океана Сирокко поставила крупный крест. — Четвертое, базировавшееся в Мнемосине, было уничтожено в результате взрыва больше года назад. Осведомители сообщили мне, что замены ему не последовало. — Она поставила еще один крест. — Шестое, из Япета, атаковало Беллинзону и было уничтожено. Шестого, в Дионисе, нет — по тем же причинам, что и в Океане. Следующее жизнеспособное звено — Восьмое — вот здесь, в Метиде. — Начертав еще два креста, Сирокко отступила на шаг — полюбоваться своей работой. — Нетрудно заметить, что Крон располагается в самом центре большого провала Воздушного Флота Геи. Начиная от Метиды, вот здесь, на восьми часах, до Гипериона, на двух, расположены семь полностью вооруженных штурмовых крыльев. За Метидой внимательно следят. Если оттуда последует атака, нам немедленно радируют предупреждение. То же самое — с Гиперионом. Но если, пока мы будем находиться в Кроне, на нас обрушится Пятое, практически никакого предупреждения мы получить не успеем. Я разработала пару возможных сценариев. Скажем, Восьмое в Метиде начинает свою атаку. Для того чтобы добраться сюда, ему потребуется определенное время, и мы успеем получить предупреждение. Наиболее логичным поступком со стороны Геи, на мой взгляд, было бы начать с крыла Крона, чтобы ошеломить нас и вынудить окопаться. В то же время или Восьмое, или Второе, или оба сразу снимаются с места и оказываются здесь вовремя, чтобы помочь Пятому. По второму сценарию нас свободно пропускают через Крон. Откровенно говоря, я бы предпочла, чтобы нас атаковали здесь. Ибо, если Гея дождется, пока мы прибудем в Гиперион, она сможет практически одновременно и почти без предупреждения собрать едва ли не все боевые группы — Фебы, Крия, Реи, Гипериона, Крия... возможно, даже Тефиды.
Все мрачно изучали нарисованный Сирокко большой гейский циферблат. Последовали замечания — некоторые даже принесли пользу. Общее мнение было таково, что для Геи разумно будет выждать, пока они окажутся в Гиперионе, и собрать все свои силы воедино.
Сирокко согласилась... и хмуро подумала, что Гея скорее всего изберет противоположный вариант. Оставив за бортом логику, Сирокко страшилась атаки во враждебной ночи Крона.

ЭПИЗОД VI

Люфтмордер в Тефиде и ведать не ведал, что он флюгельфюрер Десятого крыла штурмовиков гейских Военно‑Воздушных Сил. Гея ему такой должности не давала. Люфтмордер знал лишь, что он лидер своей эскадрильи. Лишь смутно он сознавал, что есть и другие эскадрильи. Это не представляло для него большого значения. Его боевая задача была четко определена — и для ее выполнения ему не требовалось сотрудничество с другими люфтмордерами. Да и не в его натуре такое было. Он тут флюгельфюрер — и больше никто.
Приказы уже приходили. В частности — о дозаправке на базах, находящихся под командой других люфтмордеров. Сама мысль была отвратительна, но приказ есть приказ.
Он знал, что через Крон сейчас марширует армия.
Он знал, что в какой‑то момент ему придет приказ атаковать эту армию.
Он знал, что в небе есть враги. Враги люфтмордера ничуть не пугали.
Все это грело его и нацеливало на выполнение задачи.
Единственную досаду в жизни люфтмордера составляли ангелы, что в последнее время начали собираться поблизости.
Они подлетали совсем близко, странно чирикая. Зеленые и красные. Люфтмордер относился к ним с подозрением. Их жалкие тельца стали бы занятными мишенями для его ночников и боковух... но на сей счет приказа не было. Ангелы внушали подозрение. Такие слабосильные. Поразительно неэффективные летательные аппараты.
Ангелы начали строить гнезда, что свисали, как и сам люфтмордер, с вертикального троса. Прямо под ним было три штуки — крупные выпуклые сооружения. Похоже, из глины и прутьев. Каждое — как бельмо на глазу.
Сперва их было четыре. В одно люфтмордер пустил ночника — проверить на прочность. Гнездо разлетелось, как рисовая бумага. Посыпались красные и зеленые перья. Люфтмордера позабавил встревоженный писк выживших.
Но больше стрелять он не собирался.
Люфтмордер ожидал боевого вылета.

ЭПИЗОД VII

Конел с самого начала хотел возглавить атаку на базу в Кроне. Он так долго и упорно спорил по этому поводу с Сирокко, что той, в конце концов, ничего не осталось, как допустить его к своему строго секретному плану — тому, который мог и не сработать. Просто не существовало другого способа как‑то угомонить Конела, пока Робин — и, разумеется, остальные его друзья — беспомощно маршировали под жадными до крови монстрами, что расселись на том ненавистном тросе.
Изучив план, Конел с неохотой, но согласился. Робин по‑прежнему оставалась в опасности, но совсем обойти это было, судя по всему, невозможно.
— Пойми, Конел, так все и должно быть, — сказала Сирокко. — Подозреваю, к атаке с базы в Кроне будут стянуты подкрепления со всего колеса — причем прежде, чем мы успеем хорошенько удивиться. Если этих подкреплений окажется достаточное количество, ты и твои люди будут уничтожены. Тогда мы окажемся уязвимыми для атаки с воздуха на всем пути до Гипериона.
Поэтому Конел сидел теперь у себя на базе, хорошо замаскированной в северных нагорьях Япета, и размышлял. Ожидание уже длилось целую вечность. Конел плохо спал. И никогда не отходил больше чем на двести метров от своей заправленной горючим и готовой к полету машины.
Другие пилоты играли в карты, травили анекдоты, — короче, пытались как‑то убить время. В большинстве своем это были мужчины и женщины, и на Земле служившие в военной авиации. У Конела было с ними мало общего. Интеллигентная публика. На Конела они смотрели сверху вниз и возмущались решением Сирокко назначить его командиром... хотя и восхищались его навыками пилотирования. Это природное, говорили они. Да, верно, однако прислушивались они к его мнению главным образом потому, что Конел налетал в Гее больше времени, чем все они, вместе взятые. Он знал особые условия Геи, знал, как крепкие самолетики ведут себя при высоком давлении и низкой гравитации, понимал природу кориолисовых бурь, которые сбивали с толку остальных.
Пилоты терпели Конела и учились у него.
Почти все время бодрствования он проводил у рации.
Сама база хранила радиомолчание. Люди надеялись на то, что Гея еще не знает об их местоположении, и подозревали, что бомбадули способны слышать переговоры по рации. Так что они прислушивались к передовым наблюдателям в Метиде и к лаконичным переговорам наступающей армии.
Наконец пришла тревога.
— Бандиты на восьми часах, — сказал голос по рации. — ... шесть, семь... ага, восемь, девять... и Папаша десятый.
Экипажи засуетились. Когда голос заканчивал донесение, Конел уже был в воздухе.
— Падают к земле. Уже их не вижу. Первый пост передачу закончил. Ждите сообщений второго и третьего.
Первый пост располагался на южных нагорьях Метиды. Там в распоряжении у людей имелся мощнейший в Гее телескоп — изъятый, как и многие другие высокотехнологичные приборы, из поразительных подвалов Криса. Телескоп этот постоянно был нацелен на центральный трос Метиды.
Второй и третий находились к востоку и западу от троса. Куда бы Восьмое крыло ни направилось, Конел вскоре об этом узнает. Он ожидал, что бомбадули повернут на восток — к Беллинзоне и армии; тем не менее нельзя было исключать возможность отвлекающего удара или еще какого‑то фокуса.
Но в одном Конел не сомневался. Пятое крыло падало к Крону, и далеко им лететь не требовалось.
— Докладывает третий пост. Все десять бандитов в поле зрения. Направляются... на восток, насколько берет наш радар.
— Говорит Рей‑Канада, — сказал Конел. — Ведущий Третьей эскадрильи, курс на восток. Действовать по третьему плану.
— Ажур, Канада.
— Удачи вам.
— Ажур, — последовал лаконичный ответ. Удача им понадобится, подумал Конел. Восьмое будет как можно дольше следовать на восток, прежде чем раскроет место своего назначения, либо резко повернув влево к Беллинзоне, либо продолжая двигаться к Крону и армии. В любом случае Третья эскадрилья примет бой, но превосходство Восьмого в боевой силе составит два к одному.
Конел наблюдал, как пять самолетов отделяются так аккуратно и ловко, словно на воздушном шоу. Хотел бы он, чтобы это и впрямь было шоу.
Сперва они летели к югу. Теперь он дал им приказ следовать на восток. Первая и Вторая эскадрильи разойдутся под углом и вновь сольются воедино над армией, направляясь с севера и с юга.
Когда они заканчивали поворот, из рации послышалось то самое сообщение, которого Конел так боялся.
— Говорит Рокки‑Рэмбо. Нас атакуют с воздуха. Наземных групп не замечено. Атакует, похоже, Пятое Крона, но пока до конца не ясно. — Раздался грохот взрыва. — Спешите, ребята! Нас тут на куски рвут!

Едва последовало сообщение первого поста, как армия приступила к выполнению своего оборонительного плана, пусть и весьма недостаточного.
Войска уже углубились в Крон, переправившись через Офион, и теперь одолевали покатые холмы, оставаясь столь чудовищно уязвимыми для атаки с воздуха. Двигались они к сужающемуся степному перешейку, который в конце концов с юга должны были зажать джунгли, а с севера — море Гестии.
Никакие ответные действия армии доступны не были. Ничто из ее арсенала не давало ни малейшей надежды сбить бомбадуля. Предпринимались попытки переделать вооружение Военно‑Воздушных Сил под наземное управление, но все они потерпели досадные провалы. Сирокко сдалась, понимая, что и так уже растратила слишком много все сокращающегося боезапаса Военно‑Воздушных Сил во время своей несдержанной демонстрации над Преисподней. Теперь за это предстояло расплатиться и ей, и всем окружающим.
Не так давно Беллинзона начала производство пороха и нитроглицерина. Порохом армия располагала — в виде больших ракет. А вот почти весь нитроглицерин — в виде динамита — ушел на цели, которые Сирокко раньше времени раскрывать не собиралась, приводя этим в ярость генералов. Однако даже доступность к динамиту не внесла бы значимой разницы в способность армии отразить воздушную атаку. Ракеты и боезаряды были рассчитаны лишь на отвлечение внимания. Люди надеялись на то, что их жар притянет ночников и боковух.
С тем же расчетом армия разожгла костры. Несколько десятков фургонов набили сухими дровами и облили керосином. Сразу после сигнала об атаке эти фургоны расставили как можно дальше впереди, сзади и по бокам. А когда заметили самолеты, фургоны немедленно подожгли. В самом центре ночного Крона жила надежда, что эти костры неверно представят атакующим размеры армии, а также станут легкими и бросовыми мишенями.
Главная же часть армии погасила все огни, растянулась и приступила к работе со своим личным шанцевым инструментом (с лопатами, чтоб штатским было понятно). Высокая технология оказалась бессильна как‑то усовершенствовать упомянутый ЛШИ. Любой пехотинец Аргонн мгновенно сообразил бы, как им пользоваться. Несмотря на то что земля была твердой — удивительно было видеть, как быстро может окопаться человек, прежде чем начинают падать бомбы.
Сирокко неожиданно для себя поняла, что выделывает черт знает что. Пока бело‑голубые пятнышки Пятого крыла штурмовиков принялись над ними кружить, готовясь к первому заходу, она вдруг помчалась назад по шоссе, размахивая мечом и срывая глотку.
— Ложись! В укрытие! Ложись, ложись! Наша авиация уже на подлете! Все носом в землю!
Сирокко заметила далеко впереди и сбоку первый смертоносный оранжевый цветок — пока еще очень далеко. Но тут ее сцапали за руку, подняли и швырнули на широкую спину Менестреля. Фея приземлилась на ноги, ухватила Менестреля за плечи и заорала ему в самое ухо:
— В укрытие, ты, псих ненормальный!
— Непременно. Только сначала ты.
И они загрохотали по шоссе, изумляя войска, выкрикивая предупреждения — совершенно излишние, ибо к тому времени все вокруг уже гремело и пылало под мощными ударами Пятого Неистового. Сирокко считала, что это чистой воды безумие. Никогда она не понимала, как командиры могут так психовать, и не была уверена, удастся ли ей самой с этим справиться. Сирокко не имела ни малейших иллюзий относительно своей неуязвимости для бомб и пуль. Не считала она и что сумасшедшая сила ее личности сможет ее защитить — согласно теории, выдвинутой в когда‑то прочитанных ею наиболее причудливых военных трактатах.
Сирокко знала одно — негоже ей сейчас бросаться в укрытие. Куда лучше рискнуть жизнью. Солдаты должны ее видеть и не сомневаться в ее бесстрашии — хотя Фея так тряслась, что чуть не выронила меч. Не существовало другого способа убедить их пожертвовать собственными жизнями, когда дело того потребует.
«Господи Боже, — подумала Сирокко. — Что за прелесть эта война!»

Большинство титанид избрали курс, какой и Сирокко, и генералы посчитали самым для них логичным. На то, чтобы вырыть траншею, куда спрятались бы все их громадные тела, ушла бы целая вечность. Главным преимуществом титанид была скорость.
И они бросились бежать.
Титаниды побежали врассыпную, как можно дальше удаляясь от центра действия. А потом, объятые ужасом, стали наблюдать, как сатанинская красота сражения разворачивается и в воздухе, и на земле.
Сигнальные ракеты с визгом взмывали в небо из пиротехнических фургонов, рассыпаясь оранжевыми искрами, сияя слепящим ярко‑алым огнем, а затем взрывались. Ночники и боковухи, будто птицы со сверкающим оперением, вылетали из‑под крыл бомбадулей, волоча за собой алое, голубое или зеленое пламя, ускорялись в ужасающем темпе, верещали от кровожадного бешенства и самоубийственно впивались в костры из фургонов или гонялись за сигнальными ракетами. Но часто — слишком часто — они не давали себя одурачить и неслись в нескольких метрах по‑над землей, разливая жидкий огонь по отмеченному оспинами ландшафту. Сами аэроморфы были заметны только по бело‑голубому выхлопу. Бомб же вообще не было видно, пока они не достигали земли — зато уж тогда все остальное начинало казаться незначительным.
Немногие титаниды, тронутые выше их сил, пустились назад, но были остановлены своими более рассудительными собратьями.
Лишь титанидские целители никуда не побежали. Как и санитары из людей, они занимались тем же, чем издревле на войне занимаются врачи. Они подбирали раненых, оказывали им помощь... и гибли рядом с ними.

— О Великая Матерь! Дай мне силы все это пережить — и я больше никогда не отойду от компьютера! Никогда, никогда, никогда...
Искра сама не сознавала, что кричит. Съеживаясь в комочек в окопе, который, как казалось ей, был около сантиметра глубиной, она вдобавок делила его с двумя совершенно незнакомыми ей пехотинцами.
На самом деле окоп был гораздо глубже, и, когда наступило относительное затишье, все трое выскочили наружу и снова принялись копать как полоумные. Потом последовал новый заход монстров, и вся троица опять посыпалась в укрытие — в неразберихе острых локтей, ботинок, мечей в ножнах, съехавших набекрень шлемов и смрадного страха. Щиты они держали над собой и слышали, как комья земли барабанят по тусклой бронзе.
Совсем рядом упала бомба. Искра задумалась, сможет ли она теперь еще что‑то услышать. Очень долго в ушах стоял дикий звон. На щиты посыпались осколки раскаленного металла и дымящаяся почва.
— Никогда, никогда, никогда...

Какая‑то часть разума Конела сознавала, что те пришельцы из Метиды, что повернули на север, направляются к Беллинзоне. Другая часть рыдала по оставшейся в численном меньшинстве Третьей эскадрилье.
Но все остальное его существо было сосредоточено на мрачном небе впереди, которое с каждой минутой светлело. Сражение они смогли наблюдать задолго до того, как прибыли на место.
Потом они вступили в бой — и уже не было времени думать ни о чем, кроме полета.
Массу работы пришлось возложить на компьютер. На экране было слишком много сигналов, слишком много путаницы и тьмы. Конел увернулся, вышел было на что‑то многообещающее... и был отвергнут компьютером управления огнем, который опознал в мишени соратника. Затем он долбанул одного бомбадуля. Весь поединок длился менее трех секунд. Конел даже не стал смотреть, как обоборота врага падают в ночь, а немедленно выкрутил поворот с десятикратной перегрузкой в сторону следующей возможной мишени.
На самом деле бой принес сплошное разочарование. Конел понимал, что тем, кто, лежа на земле, двадцать минут дожидался подлета его эскадрильи, он таковым не казался. Но к тому времени, как Конел и его пилоты добрались до места, Пятое крыло довольно по‑дурацки растранжирило большую часть своих боеприпасов типа «воздух‑воздух». В орудиях бомбадулей уже истощался запас крошечных пулесуществ. Бомбы у них, правда, оставались — но это играло только на руку Конелу, ибо, когда его ракета попадала в цель, следовал более мощный взрыв. Каждый такой взрыв означал, что для лежащих в траншеях осталось на одну бандероль со смертью меньше.
По конец от Пятого крыла остался только люфтмордер. Конел и два его пилота пристроились к нему сзади. Конел лично отстрелил твари чуть ли не все левое крыло. Один «комар» чуть было не влетел в огромную выхлопную трубу, затем отправил туда снаряд. Все трое резко сбросили газ и стали наблюдать за падением. В воздухе клубился дым, а на земле пылали жуткие костры.
— Рей‑Канада вызывает Рокки‑Рэмбо.
Пауза вышла такой долгой, что Конелу это не понравилось. Потом он сообразил, что кто‑то, видимо, не сразу добрался до своей рации.
— Рокки‑Рэмбо слышит тебя, Канада. Врагов больше не вижу.
— Точно так. Все дохлые. Пятого больше нет. Еще не успел связаться с Третьей эскадрильей, но знаю, что она схлестнулась с Восьмым где‑то над Дионисом. У вас, ребята, есть по меньшей мере полоборота, чтобы вздохнуть спокойно, пока остатки Восьмого сюда доберутся.
— Ажур, Канада. Будем окапываться.
Конел двигался на скорости чуть выше минимальной, только что не глуша мотор, пока компьютеры заново выстраивали Первую и Вторую эскадрильи. Оглядевшись, Конел засек одну дырку в Второй и одну в своей, Первой. Потом поглядел на экран и заметил один маячок вынужденной посадки на самом берегу Гестии. Одному из своей эскадрильи Конел приказал слетать и проверить, выжил ли пилот.
Потеряно два самолета. И один пилот — или два. Еще два самолета отделались минимальными повреждениями.
Тут Конел вдруг понял, что взмок от пота. Переключив самолет на полную автоматику, он откинулся на спинку сиденья и несколько минут просто сидел и дрожал. Потом утер с лица пот.
— Рей‑Канада, Рей‑Канада, это Третья эскадрилья. Конел узнал голос. Грациана Гомес, самый юный и неопытный пилот Третьей эскадрильи.
— Слышу тебя, Гомес.
— Канада, Третья эскадрилья вступила в бой с врагом в десяти кэмэ от Мятного залива. Десять машин засекли, десять уничтожили. Один прорвался к Беллинзоне, и я только что его сбила. Три‑четыре бомбы на город он все‑таки сбросил.
Что‑то в голосе девушки Конелу не понравилось.
— Гомес, а где командир твоей эскадрильи?
— Конел... я теперь командир эскадрильи. Вообще‑то... я теперь вся Третья эскадрилья. — Голос ее дрогнул, и Конел услышал, как девушка отключила микрофон.
— Грациана, отправляйся назад к Япету Северному и паркуй машину.
Наступило долгое молчание. Когда Грациана заговорила снова, голос ее уже был ровным:
— Не могу, Канада. Машина сильно разбита. По‑моему, ее еще можно спасти. Хочу попытаться сесть на то футбольное поле, что рядом с лагерями. Думаю, я смогу...
— Отказать, Гомес. — Конел прекрасно понимал, о чем она сейчас думает. Пилотов им хватало, а вот самолеты были на вес золота. Такие расчеты его бесили.
— Ладно... тогда я могу посадить его на воду поближе к пристаням — туда, где помельче. Потом можно будет вытащить и...
— Вот что, Гомес. Сейчас ты поведешь эту хреновину в сторону Рока, а когда окажешься над самым большим и гладким клочком земли, какой там только найдется, то прыгнешь.
— Канада, думаю, я смогу...
— Мать твою, Гомес! Ты прыгнешь! Это приказ.
— Ажур, Конел.
Позднее, когда все прояснилось, Конел узнал, что Грациана благополучно добралась до земли. А часом позже умерла от потери крови в результате осколочного ранения, о котором она ему так и не сказала.

До Искры медленно доходило, что все вокруг утихло.
Она чуть приподняла голову. В ночи пылали костры. Искра услышала, как где‑то неподалеку стонут люди. Кто‑то кричал. Она осторожно поползла на локтях, потом поправила шлем — и оказалась лицом к лицу с одним из своих товарищей по траншее. Тот по‑дурацки ей улыбнулся. Искра услышала собственное хихиканье. «Великая Матерь, ну что за идиотство?» Однако заткнулась она не скоро. Мужчина смеялся вместе с ней, радуясь, что остался в живых. Затем оба повернулись к третьему в окопе, чтобы тот разделил с ними радость.
Но под левой рукой у мужчины оказалась крошечная дырочка и еще здоровенная дырища прямо посередине груди. Искра долго обнимала окровавленный труп и никак не могла заплакать, хотя очень хотела.
Так, не обменявшись ни единым словом, они прижимались друг к другу, будто безумные звери во мраке огней, дрожа и делясь теплом. Искра даже не заметила, когда все тепло вытекло из мужчины вместе с алым потоком.

Сирокко и Менестреля швырнула на землю ударная волна от близкого взрыва. Целые и невредимые, они все‑таки решили полежать. Хорошенького понемножку.
Теперь Сирокко, чуть прихрамывая, шагала по полю боя. В ушах до сих пор звенело. Кончики волос и правая бровь были опалены. Правую руку она слегка рассадила.
Сирокко принимала все как есть. Было много убитых и раненых, но так с самого начало и ожидалось. Сержанты орали так, будто шел очередной пробег по полосе препятствий. Отовсюду летели комья земли. Многие траншеи были уже метра два с половиной в глубину. Ни одного лодыря Сирокко не видела. Пятое крыло всех обратило в праведных трудяг.
Госпиталь располагался в большой палатке, установленной так далеко от окопов, как только одна Сирокко рискнула распорядиться. Она долго обсуждала вопрос, стоит ли помечать ее крупным белым крестом. И, в конце концов, решила, что не стоит. Гея заняла самое себя в роли плохого малого. Ей ничего не стоило приказать бомбадулям, чтобы они искали именно белые кресты.
Зайдя в радиорубку, Сирокко сразу ухватилась за микрофон:
— Рей‑Канада, ты еще тут?
— А я никуда и не собираюсь. Капитан, ты Робин не видела?
— Такой информации, Канада, у меня нет.
— ... Ладно. Извини. Мне не следовало спрашивать.
Оглядевшись, Сирокко выяснила, что никто за ней не наблюдает.
— Обещаю, Конел, как только что‑то выяснится, сразу дам тебе знать.
— Ага. Так что мне делать дальше?
Они это обсудили, пользуясь кодовыми словами, которые были бы непонятны Гее и ее воинству, случись им подслушать. Конел был единственным, кто знал про план Сирокко касательно гейских Военно‑Воздушных Сил.
— По‑моему, — сказал Конел, — если ты собираешься это провернуть, делать это надо как можно скорее.
— Согласна. Дай нам... еще два оборота, чтобы покрепче тут окопаться. А сам со своими людьми возвращайся в Япет для дозаправки и перевооружения. Я тут пока посовещаюсь с генералами.

Большую часть боя Робин провела, почти целиком погребенная под мертвой титанидой.
Она в компании еще четверых отрыла себе одиночный окоп, начали падать бомбы... и тут прямо на край окопа рухнула убитая титанида. Труп медленно сползал вниз, накрывая Робин. Позднее она поняла, что это скорее всего и спасло ей жизнь. Когда все кончилось и Робин удалось выкарабкаться наружу, она заметила множество осколков, впившихся в громадную мертвую тушу. Один из ее товарищей по окопу получил металлический осколок в ногу, но остальные были целы и невредимы.
Робин сумела разыскать Сирокко, у которой хватило времени для краткого объятия, прежде чем Фея поспешила к генеральской палатке.
Робин с Искрой выглядели здесь чужачками, и теперь Робин остро это чувствовала. В армии они, в отличие от всех остальных, не состояли. Определенных обязанностей у них не было. Искра даже не состояла больше в городском управлении. На нормальную войну, где посредством тактики и стратегии сражаются массы солдат и самолетов, Робин бы просто не взяли. Но здесь ее присутствие было необходимо.
Беда заключалась в том, что Робин никому не могла объяснить, почему так получилось. Да она и сама не вполне понимала почему.
Так что теперь Робин бродила среди кровавого побоища, разыскивая свою дочь. Кроме нее, так же бесцельно бродили еще несколько человек, но у тех на лицах читалась контузия. Робин же была безусловно потрясена, но держала себя в руках. Свои отношения со страхом она выяснила двадцать лет назад, когда впервые позволила себе его почувствовать. Ее охватил жуткий страх во время атаки, она была потрясена и остро сочувствовала всем пострадавшим, однако теперь, когда все закончилось, Робин испытывала лишь отвращении к жестокости атаки... и беспокойство за свою дочь.
Дочь свою она застала за рытьем траншеи. Робин пришлось звать ее трижды, прежде чем Искра подняла голову. Нижняя губа девушки задрожала, она выбралась из окопа и упала в материнские объятия.
Робин плакала только от счастья. И еще она чувствовала себя немного по‑дурацки — как всегда, когда обнимала дочь сантиметров на тридцать ее выше. Искра безудержно рыдала.
— Мамочка, — сумела она наконец выговорить, — я домой хочу.

ЭПИЗОД VIII

Сирокко расстелила на шатком столе свою карту‑циферблат. Держа в одной руке лампаду, другой она намалевала еще два креста.
— Итак, Крыло Крона и Крыло Метиды гейских Военно‑Воздушных Сил уничтожены. Это значит, что вся половина колеса, в центре которой мы сейчас находимся, очищена от вражеской авиации. Ближайшая для нас угроза таится здесь, в Гиперионе. Беллинзоне по‑прежнему угрожает Крыло Тейи. Теперь попробуйте поставить себя на место Геи. Что бы вы предприняли?
Генерал Два внимательно изучил расклад, затем заговорил.
— Теперь она должна знать, что одна наша группа превосходит в боевой силе любую ее группу.
— Но я сомневаюсь, что ей известно о наших силах, — заметила Сирокко.
— Хорошо. Это может вынудить ее выжидать. Возможна атака на Беллинзону из Тейи. Но вы говорите, ее главная заботу составляет армия.
— Точно.
— Тогда... мы получим хорошее предупреждение, если Крыло Гипериона снимется с базы. Вы говорите, в Гиперионе у нас превосходные разведчики.
— Так оно и есть.
— На ее месте, — вмешался генерал Восемь, — я бы начал сосредоточение авиации. К примеру, перебросил бы группу Гипериона на пустующую базу в Мнемосине, если эта база по‑прежнему пригодна для использования.
— Она непригодна.
— Хорошо. А Гиперион не может добраться до базы Крона, не будучи атакован нашими Военно‑Воздушными Силами. Тогда этому Крылу я приказал бы сидеть на месте. А Крыло Тейи переместил бы на базу в Метиде. Япет отпадает по той же причине, что и Крон. Сколько бомбадулей может принять одна база?
— Этого я не знаю.
— Гм. Что ж, если одна база может принять больше одного крыла, я бы начал перемещать более отдаленные поближе. Фебу, Крия и Тефиду в Метиду и Гиперион. Ведь диапазон их действия нам тоже неизвестен, так?
— Так. Подозреваю, мы сейчас в дальних пределах диапазона действия группы Гипериона. Впрочем, мы еще приблизимся. Я думала, Гея может бросить их сюда прямо сейчас, пока мы еще не очухались, и передвинуть Рею на их место. Но теперь я считаю, что прямо сейчас она... просто ничего делать не станет. И пока что оказываюсь права. — Сирокко снова указала на карту. — Мы должны защищать армию, город... и базу в Мнемосине. База в Япете уже лишняя... собственно говоря, я приказала ее взорвать, если ее попытаются захватить.
— Чего ради им ее захватывать?
— Ради того, что они скоро проголодаются. Я предполагаю провести внезапную атаку. Если все сойдет, как надо, мы может получить полное превосходство в воздухе.
Сирокко принялась изучать эффект, произведенный магической фразой. Уже два столетия в крупных военных кампаниях эти слова считались ключом к общей победе.
Естественно, генералы пожелали узнать, как Сирокко собирается это осуществить. И она им рассказала.

ЭПИЗОД IX

Начинаем операцию «Фитиль». Начинаем операцию «Фитиль».
Рассевшиеся на центральных тросах от Гипериона до Мнемосины верхачи Диониса, прислушиваясь к своим маленьким рациям, возбужденно зачирикали. Сновидный демон сказал тогда, что рации будут говорить — и вот, так‑так, разве они не говорили? Верхачи сидели, завороженно слушая чистейшую галиматью, что доносилась из умных машинок. Поминая экзотических надувал вроде Канады, конкретную поэзию наподобие Рокки‑Рэмбо, рассказывая о металлических эскадрильях, люфтмордерах, о каком‑то парне по имени Ажур, рации стали для верхачей источником неподдельной забавы. Ангелы принялись играть в рифмы.
— Рей‑Канада, ты занял позицию?
— Юстицию.
— Инквизицию.
— Свинство, пакость.
— Блин на закусь. Вот была потеха!
Сновидный демон и ее нематериальная спутница объяснили, что значит «вставить фитиль». Верхачам страшно понравилось. Не боевая задача — которая уже была поставлена, — а кодовое название и розыгрыш. Верхачи ценили грубый юмор.
Готовились они многие килообороты. Было неприятно. Вонь керосина раздражала до невозможности. Но они все провернули — ради Демона.
А теперь по рации было передано кодовое название. План следовало воплотить в жизнь немедленно — так, чтобы это прошло одновременно по всей Гее. Любой другой путь таил опасность для верхачей — Габи ясно дала им это понять.
— Ах, какой динамит будет быть, — сказал один.
— Букеты хризантем, — выдохнул другой, слегка преждевременно.
— Цветов обильны ливни.
— Вскрывать целебные бальзамы, — позаботился один.
— Ибо ожидаемы жертвы, — отважился другой, намекая на подлую атаку гнезда в Тефиде.
— Меч рубит так и сяк.
— Важна пиротехничность.
— Осталась ли в камере пленка? Оттолкнувшись от троса, верхачи нырнули к прилепившемуся прямо под ними гнезду гадин.

В сознании люфтмордера ангелы находились где‑то на периферии — пока не приблизились на расстояние пятидесяти метров. Они так давно болтались вокруг да около, что его восприятие просто их вычеркивало — подобно тому как хороший радар стирает сигналы от птиц.
Затем ангелы уже оказались среди эскадрильи, чирикая и щебеча, подлетая так близко, что могли коснуться подчиненных люфтмордеру аэроморфов. Он заметил, как один из ангелов прилепил что‑то к боку бомбадуля. Потом услышал, как у другого бомбадуля что‑то загрохотало по выхлопной трубе.
С громким верещанием люфтмордер оторвался от троса, упал до скорости зажигания и завел все четыре мотора. За ним последовала его эскадрилья...
Один бомбадуль взорвался. Прилепленная к его боку магнитная мина пробила дыру до самой камеры сгорания — бомбадуль накренился и, непрерывно крутясь, полетел вниз, волоча за собой хвост огня и дыма.
Другому даже не удалось отлететь от базы. Как только завелся мотор, динамитная бомба, загруженная в форсажную камеру, разорвала аэроморфа на куски. Только эти куски и полетели к земле, Люфтмордер дал резкий крен к начал набирать высоту. Ненависти он не испытывал — только всепоглощающую потребность истребить всех ангелов в Гее.
Этим он поначалу и занялся. Выпустил несколько боковух и сумел сбить одного ангела прямо в полете. Потом послал ракету в их гнездо. Судя по последствиям взрыва, гнездо к тому времени уже опустело.
Проклятых ангелов было просто невозможно подбить. Люфтмордер наблюдал, как его подчиненные выписывают немыслимые развороты, пытаясь за ними угнаться. Очень скоро вокруг уже не осталось ни одного ангела. Подлетев к тросу, они забрались там во всякие мелкие дырки. Стрелять было бесполезно — к тому же это могло поставить под угрозу...
Так велико оказалось сосредоточение люфтмордера на ангелах, что только теперь он заметил, как пылает его база. Громадные сгустки топлива отрывались от креплений, которые он только что бросил. Сгустки падали вдоль троса. Люфтмордер знал, что топливо будет гореть и гореть, пока Источник — чем бы он ни был — не станет сухим.
Загнав этот клочок информации куда полагается, его мозг начал, исходя из этого, разрабатывать дальнейшую тактику.
Способностью к огнетушению люфтмордер не обладал. Да и никто из известных ему в Гее существ не был оборудован для борьбы со столь неприступным пожаром. Следовательно, база была потеряна. Следовательно, он обязан защищать верхнюю базу. Люфтмордер набрал высоту.
Вскоре он увидел, что и та база тоже горит.
Щелк. Загружен еще один клочок информации.
Люфтмордер призвал свою эскадрилью выстроиться. Была еще база в Тейе. Временно он приведет их туда. Радировав Гее сжатое описание конфликта, люфтмордер стал ждать ее приказов, уверенный, что полет в Тейю является единственным логичным решением.
Он ничуть не тревожился.

Во всех шести регионах Геи, где еще оставались авиагруппы, люфтмордеры и бомбадули падали со своих пылающих баз. Эскадрилья в Тефиде понесла наименьшие потери — всего два бомбадуля. Крий потерял трех бомбадулей и люфтмордера; оставшиеся бомбадули теперь бесцельно кружили у троса, неспособные придумать, куда им дальше отправиться. Гипериону досталось хуже всех, когда после первоначальной атаки разбились или вышли из строя шесть из девяти бомбадулей.
Верхачи Диониса понесли потери — как они, впрочем, и ожидали. Несколько декаоборотов спустя они непременно соберутся оплакать погибших — когда пройдет достаточный срок, чтобы взлелеять воспоминания.
А пока что они выкинули свои потери из головы.
Шутка определенно вышла пикантная.

— Рей‑Канада, все базы горят. Повторяю, все. Те, кто выжил, теперь в воздухе. Прямо сейчас везде порядочная неразбериха.
Конел с трудом сглотнул. Он понимал, что в итоге все они приведут себя в порядок. Некоторые доберутся сюда. Возможно — очень многие.
Он дослушал доклад Сирокко о потерях, просуммировал у себя в голове оставшихся и мысленно противопоставил их своим собственным силам. Если сделать поправку на все неизвестные переменные — максимальный диапазон действия, возможность существования неведомых верхачам баз дозаправки — все выходит очень даже неплохо.
Группы Реи и Гипериона направятся в Крон — к армии. Другой мишени у них просто быть не могло. Пилоты Конела будут поджидать их в Мнемосине. Была возможность организовать там засаду, хотя Конел особо на это не рассчитывал.
Крий двинется в противоположную сторону — хотя, если их выкладки насчет максимального диапазона окажутся верны, ничего хорошего это бомбадулям не принесет.
Группа Тейи, вероятно, доберется до Крона. Тефида, наверное, тоже. Феба не доберется — но Беллинзоне вполне может от нее достаться.
Громадное тактическое преимущество Конела заключалось в том, что он мог разбираться с ними по очереди. Он считал крайне маловероятным, что ближайшие станут кружить на месте, тратя горючее и дожидаясь отставших. Прежде всего, вряд ли разум люфтмордеров действовал по такой схеме. Похоже, они сосредоточивались на мишени, а затем отправлялись на самоубийственные расстояния, чтобы добраться до нее и уничтожить врага.
Соответственно Конел и распределил свои отряды.

Приказы пришли. Догадки люфтмордера были верны... до определенной степени. Он ожидал, что его мишенью станет город. Однако приказы, переданные через люфтмордера Тейи, были краткими и исчерпывающими. Он и его эскадрилья должны лететь в Крон и атаковать армию. Биться следует до тех пор, пока в небе не останется ни одного вражеского самолета, а также пока все бомбы не будут сброшены на армию. Только тогда можно будет задуматься о своем дальнейшем выживании.
Никакого удивления приказы не вызвали — особенно в последней части. Вряд ли об этом даже стоило упоминать, ибо все это входило в постоянно действующие приказы. В тактический компьютер люфтмордера недолжным образом загрузилось лишь то, что сказано не было. Ему не велели дозаправиться на базе Тейи.
Он подошел к неповиновению приказу так близко, как только люфтмордер на такое способен. И решил, что по мере приближения к базе Тейи запросит разрешения на дозаправку. Это никоим образом не могло рассматриваться как неповиновение. Такое решение удовлетворит всех.
Затем люфтмордер достиг центрального троса Тейи и увидел, что база горит. Это все объясняло.
И опять — люфтмордер нисколько не встревожился. Он жал дальше, к Крону.

Пятый и Шестой отряды Конела оставались в радарной тени троса Мнемосины. Когда мимо пролетало Второе крыло Гипериона, нацеленное на Крон и окопавшуюся в четырехстах километрах оттуда армию, небольшие самолетики набросились на аэроморфов, словно ястребы на ягнят, — и разорвали всех в клочья.
Люфтмордер Гипериона, прежде чем умереть, сумел предупредить эскадрилью Реи о засаде в Мнемосине. Те должны были прибыть минут через двадцать.
Второй и Четвертый отряды Военно‑Воздушных Сил Беллинзоны попытались провернуть тот же фокус в Дионисе, однако вынуждены были выждать и удостовериться, что враг не направляется к городу. За это время эскадрилья Тейи успела получить предупреждение и не ударила в грязь лицом. Конел, находясь в Япете, уже готов был привести на подмогу Первый отряд, услышав, что трое пилотов погибли, а четвертый вынужден был катапультироваться. Один из командиров погиб, так что Конел сформировал из оставшихся от Второго и Четвертого шести самолетов один отряд и приказал ему вернуться в Япет для дозаправки.
Сам он взял курс на Дионис во главе Первого отряда — пяти из одиннадцати оставшихся на востоке самолетов.
Казалось очевидным, что Тефида намерена сделать заход на Беллинзону. Безумием для аэроморфов было бы пробиваться дальше — к Крону и армии.

Первая группа, из Реи, уже добирала остатки горючего, когда вдруг столкнулась с Шестым и Седьмым отрядами Конела — Седьмой состоял лишь из двух самолетов, которым было предписано охранять базу Мнемосины во время атаки на эскадрилью Гипериона. Пятый отряд улетел на дозаправку и на помощь прийти не мог. Кроме того, по‑прежнему существовала вероятность, что из Крия прибудет последняя волна, а значит, базу следовало охранять.
Тейя начала выпускать ракеты издалека. Эскадрилья еще не появилась в поле зрения, а целые стаи боковух уже неслись с запада.
Тактика себя оправдала. Три беллинзонских самолета были поражены и сбиты. Двоим пилотам удалось парашютироваться на пески. Затем последовал воздушный бой, и через десять минут небо было очищено от бомбадулей.
Подразделение Мнемосины еще этого не знало, но война для него закончилась.

В Крие выжившие бомбадули по‑прежнему кружили вокруг сгорающих на земле останков своего люфтмордера. Время от времени кто‑то из них пускал в останки ночника, словно надеясь пробудить их к жизни.
Так, то и дело испуская жалобный визг, бомбадули, лишившись горючего, разбивались.

Люфтмордер Фебы и подчиненные ему бомбадули достигли Метиды. Флюгельфюрер отметил, что, как в Тефиде и Тейе, база на центральном тросе горит.
Люфтмордер пытался решить серьезную тактическую проблему. Ему было приказано атаковать беллинзонскую армию в Кроне — в двух тысячах километров от его базы. А диапазон его действий составлял всего тысячу восемьсот километров.
Теперь он понял, что проблема была бы решена, поднимись он в спицу Фебы и пролети через ступицу и еще одну спицу в Крон. Это стало бы вдобавок и крупной неожиданностью.
Люфтмордер рассчитывал дозаправиться в Метиде. Никто не сказал ему, что по пути не будет никаких дозаправок, а, согласно постоянно действующим приказам, он обязан был всегда следовать к месту боя по ободу, если на сей счет не поступало особых указаний. Это как‑то увязывалось с мерами по снижению шума в ступице. Там находилась Гея — или по крайней мере ее часть. Возможно, от люфтмордера у нее болела голова.
Впрочем, в словаре люфтмордера не существовало такого слова, как безнадежность. Через Метиду он пронесся в Дионис — видя горящие трупы тех, кто побывал здесь до него, — абсолютно уверенный в том, что его боевая задача будет выполнена. Диапазон действий его бомбадулей, с единственным мотором у каждого, составлял две тысячи сто километров. Они выживут и будут биться.
Над Япетом у люфтмордера кончилось горючее — и он оказался перед дилеммой.
Бомбадули умом не отличались. У люфтмордера имелся небольшой репертуар команд, которые он мог им дать. «Следуй за мной», «атакуй», «готовсь к бомбометанию», «прими защитные меры», «вступай в бой с врагом»... и тому подобное. Он просмотрел весь список. Приказа «продолжай без меня» не оказалось.
Проблема была интересная. Люфтмордер обдумывал ее на протяжении всего падения, летя как огромный планер, который сопровождает низкий рев идущих эшелоном аэроморфов.
Примерно в двух метрах от земли люфтмордер испытал первые в своей жизни сомнения. «Быть может, и не получится», — успел подумать он — а потом врезался в землю и закувыркался.
Позади него один за другим разбивались о землю бомбадули.
А в вышине, не веря собственным глазам, за этой картиной следил Второй отряд Конела.

Примерно за двадцать минут до гибели Одиннадцатого крыла Фебы Конел в ужасе наблюдал, как Десятое крыло Тефиды, не обратив внимания на Беллинзону, стрелой пронеслось на запад.
Он сам и другие пилоты Первого отряда притаились возле центрального троса Диониса — в идеальной позиции, чтобы подстеречь Десятое крыло и быстро его уничтожить. Теперь же у врага оказалась отличная фора. Другие отряды в это самое время дозаправлялись и надежды схлестнуться с аэроморфами не имели совсем никакой. Конел отдал своим людям приказы, и все быстро преодолели звуковой барьер. Хотя так у них почти не оставалось топлива для воздушного боя. Затем Конел дрожащей рукой набрал код армии Сирокко.
— Рокки‑Рэмбо, это Рей‑Канада.
— Валяй, Канада.
— Рокки... Сирокко, Десятое пролетело Дионис. Боюсь, через несколько минут вы их увидите.
— Готовы и ждем — как и раньше.
— Капитан... прости меня. Я их недооценил. Я думал, они...
— Конел, кончай самобичевание. Мы прикидывали, что нас отоварят три группы — как минимум. А тут ими пока и не пахло.
— Да, но еще есть Крий, о котором я ничего не слышал, и Феба, которую засекли в двадцати минутах позади меня.
— Крий уже по земле размазан. А что до Фебы... одна маленькая, но гордая птичка шепнула мне, что приятелей ожидают проблемы, никак с тобой не связанные. Так что, Конел, вели своим людям осадить назад. Не ввязывай их ни во что и докладывай о происходящем.
— ... Что ж, раз ты уверена...
— Уверена. Сделай, что сможешь, с Тефидой и дай мне наконец сказать тут всем, чтобы головы попрятали.
— Ажур, Рокки‑Рэмбо.

ЭПИЗОД X

Люфтмордер сознавал, что враги висят у него на хвосте. Они взялись ниоткуда и явно доберутся до него прежде, чем он и его эскадрилья обрушатся на врага в Кроне.
Было всепоглощающее желание повернуть на север к смачной, беспомощной мишени Беллинзоны. Казалось, город его притягивает как магнит. Люфтмордер жаждал повернуть на север...
А потом появились эти жалкие самолетики, и он понял, что все это время они прятались. Гея была велика. Гея была добра. Гея была мудра, и теперь люфтмордер точно знал, что, поверни он на север, угодил бы в засаду.
Абсолютно уверенный в себе, он летел к Крону.
Когда вражеский флот начал входить в радиус обстрела, люфтмордер велел четверым из семерых своих бомбадулей лететь назад и завязать бой. Те быстро отвалили. Он же летел дальше и, пользуясь своим задним радарным чутьем, смотрел, как они один за другим погибают. Эмоций люфтмордер испытывал не больше, чем стрелок, который видит, как его пули летят мимо мишени. Неприятно промазать, но никаких мыслей о том, что стало с самими пулями, не возникает.
Потом люфтмордер заметил, как падает один из вражеских самолетов. А что еще лучше — как три других отстают, потратив время и топливо на то, чтобы сбить четырех бомбадулей. Только один еще имел возможность добраться до поредевшей эскадрильи, прежде чем она начнет сеять смерть над армией.
Лишь мгновение поколебавшись, люфтмордер приказал еще одному бомбадулю притормозить вражеский самолет. Иллюзий, что аэроморф сумеет сбить врага, он не имел.
Бомбадуль предпринял лобовую атаку... и промазал. Потом сразу стал разворачиваться, но его уже нагоняли три других самолета. А тот, первый, так и висел на хвосте.
Щелк. Ага, значит так. Он уже почти в Кроне. Этот самолет позади возьмет одного, быть может двух, из трех оставшихся пилотов его эскадрильи. Всех трех ему не взять. Даже если он собьет самого люфтмордера, бомбадули уже получили приказы. Они будут атаковать, пока не кончится горючее, а затем протаранят самую крупную возможную мишень.

«Прямо как на аэрошоу», — сказал себе Конел, пока бомбадуль все рос в ветровом стекле, налетая на него в лоб. Самолеты летят друг на друга, и уже кажется, что столкновения не избежать, но в самый последний миг один уходит в одну сторону, другой в другую — и они расходятся в считанных сантиметрах.
Только на аэрошоу самолеты друг в друга не стреляют. А тут приближающиеся бомбадули испускали световые черточки, которые расходились по всем сторонам. Конел почувствовал, как две пули прошили его крылья, но даже не повернул головы.
При тех скоростях, на которых они летели, между тем мигом, когда он это заметил, и тем, когда он сделал свой ход, больше двух секунд пройти не могло. Но показалось — прошел целый час. Бомбадуль все рос и рос, а Конел все ждал и ждал — а потом отвернул так резко, что потерял сознание.
Но лишь на миг. Когда Конел поднял голову, то понял, что летит дальше, и почти следом за тремя оставшимися, хотя они все еще были далековато. Также далеко, но позади тот бомбадуль, что пытался его протаранить, с визгом вписывался в разворот, но про него можно было забыть. Он уже не догонит.
Конел лихорадочно проверил управление. Самолет особенно не пострадал, только орудие на правом крыле вышло из строя. Конел продолжил погоню за тремя аэроморфами.
Вдруг положение дел изменилось, все даже стало казаться слишком легким. Конел отцепил одного бомбадуля, который даже не попытался увильнуть. Затем взял на мушку люфтмордера, но тот ушел вверх и в сторону. Таким образом перед ним остался один бомбадуль, который также никаких уклонений не предпринимал. Едва не озверев от траты времени, Конел все‑таки передал наводку компьютеру, и тот порекомендовал пустить ракету, которая с воем отправилась прямо в выхлопную трубу бомбадуля.
Конел поднял глаза и заметил люфтмордера. Повернул, пустил еще ракету — и повернул еще круче, заметив летящую в него боковуху. Он по‑прежнему поворачивал, когда боковуха наконец не прошла мимо — прихватив, однако, метр его левого крыла.
Тут маленькая «стрекоза» поперхнулась, и Конела притянуло к ремням. Он мгновенно потерял триста метров высоты, пока прозрачные крылья стонали и напрягались, находя новую форму для компенсации повреждения. Наконец — через четыре, быть может пять, секунд — он понял, что снова может лететь, хотя и не так быстро, как прежде.
Конел стал следить за люфтмордером. Один из его четырех моторов заглох, и оттуда тянулся черный дым. Но люфтмордера это, похоже, не волновало. Он снижался, и Конел понимал, что снижается тварь не просто так — впереди уже показались разбросанные костры армии Беллинзоны.
Конел подобрался сверху и сзади.
Аккуратно прицелился, а потом велел компьютеру разнести гада к чертям.
И ничего.
Отчаянно чертыхаясь, Конел переключился на ручное управление и попытался долбануть люфтмордера из оставшегося на левом крыле орудия.
Опять ничего.
Компьютер по‑прежнему работал исправно, однако его команды до орудий не доходили.
Конел взвыл от бешенства — и подобрался еще ближе.

Люфтмордер ни о чем не тревожился.
Он не мог отключить приток топлива к вышедшему из строя мотору. Пламя не выходило наружу, и от этого было больно. Боль не могла отвлечь люфтмордера от цели. Быстрая проверка расхода убедила его, что он теряет не больше топлива, чем если бы мотор по‑прежнему работал как надо. Ничего, он справится.
Он справится, если только этот мелкий...
Черт, куда он подевался? Секунду назад он был у него на радаре. И снижался. Если бы враг разбился, люфтмордер бы это увидел. Просканировав все небо радаром и зрительными органами, он ничего не нашел.
И тут люфтмордер наконец забеспокоился.

Конел летел в десяти метрах под люфтмордером.
Казалось, можно протянуть руку и коснуться громадины. Ночники и боковухи висели целыми гроздьями, нетерпеливо поеживаясь на сильном ветру.
Тут Конел заметил, как задние края огромных крыльев клонятся вниз и рвут воздух, — и вынужден был как можно быстрее опустить собственные закрылки, чтобы не оказаться впереди монстра.
Снижает скорость. Готовится к бомбометанию. Хочет сделать все поточнее, сбросить как можно больше бомб за один‑единственный заход. Скорее всего тварь знает, что на земле нет орудий, способных ей повредить.
Нет орудий.
Конел уже думал насчет тарана. Не сбрось люфтмордер скорость, другого решения Конел и искать бы не стал.
Он взглянул на необъятное брюхо люфтмордера. По всей его длине шли похожие на сфинктеры сморщенные отверстия. «Интересно, откуда падают бомбы? — задумался Конел. — Хотя легко догадаться. Особенно если учесть Геино чувство юмора».
Конел сбросил свой купол. Ветер словно ударил его кулаком. Но тварь тоже замедлялась, и дальше стало чуть полегче. Порывшись в бронежилете, Конел достал оттуда ракетницу. Ветер подхватил первую ракету и унес ее влево от люфтмордера, чуть мимо фюзеляжа. Остались еще две. Не собирается ли гад повернуть? А‑а, плевать. Конел снова прицелился, делая сильную поправку на ветер. И увидел, как ракета, что удивительно, впивается в мягкую плоть в считанных сантиметрах от одного из сфинктеров. Магниевый заряд запылал так ярко, что пришлось отвести глаза.
Конел ушел вниз и повернул — то же самое сделал и люфтмордер. Затем Конел услышал визг, поднял взгляд — и успел заметить отвратительный немигающий глаз, защищенный чем‑то вроде твердого прозрачного пластика. Глаз буквально пылал ненавистью, пока люфтмордер беспомощно уходил вниз. Внутри у него горело.
Подумав про бомбы, ракеты и керосиновые пары, Конел как мог резко отвернул в сторону.
Тут началось что‑то вроде китайского Нового года. Повсюду вокруг Конела, волоча за собой огонь, летало все, что только можно. Всю «стрекозу» кидали ударные волны, молотила шрапнель, а на мгновение чуть не поглотило пламя, когда совсем рядом ухнула бомба.
И Конел снова остался в ясном небе.
«Стрекоза» переключила передачу.
Переключалась снова и снова, пробовала одну форму за другой, тормозя и начиная медленно заваливаться влево. Где‑то среди обширного набора возможных вариантов корпуса должна была найтись именно та его конфигурация, которая сделала бы возможным дальнейший полет.
Но не нашлась.
«Прости меня», — казалось, пытается сказать Конелу отважный самолетик, зарываясь носом и камнем падая вниз.
Конел выпрыгнул из кабины, дернул за кольцо — и тут увидел, как в сотне метров от армейских траншей в землю врезается люфтмордер.
И если вдуматься, именно Конел был тем парнем, которого следовало убеждать, что в жизни все никогда не кончается так удачно, как в комиксах.
Подняв голову, Конел заметил в парашюте здоровенную дыру. В его нынешнем настроении дыра это ничуть его не обеспокоила. «Все равно выживу», — с ухмылкой заверил он самого себя.
И выжил.
Хотя когда попытался встать, то взвыл от боли. Лодыжка была сломана.
— Так я, черт побери, и не научился с парашютом прыгать, — сказал Конел спасателям.

ЭПИЗОД XI

Все могло бы выйти по‑другому. У Геи было не слишком много военных советников, но несколько все же имелось. Так что, когда пришли первые рапорты о поражении Военно‑Воздушных Сил Крона и Метиды, один из советников нашел богиню и проинформировал ее. Он также порекомендовал передислоцировать группы с дальней стороны колеса, переводя их в положения, более выгодные для начала массированной атаки. В целом все согласились, что именно это лучший способ разбить ловкие беллинзонские самолетики.
Гея тогда как раз смотрела «Войну и мир» — в длинной мосфильмовской версии. Она согласилась, что идея, пожалуй, неплохая. Велела советнику подойти еще раз, когда она освободится и найдет время подумать.
Когда же богиня, моргая, снова вышла на свет, ей доложили, что все ее воздушные базы уничтожены, а Военно‑Воздушные Силы находятся на конечной стадии крантов.
От таких новостей громадное лицо Геи раздраженно нахмурилось.
— Посмотрите, нельзя ли разыскать ту копию «Стратегического авиационного командования», — бросила она своим советникам и вернулась в кинозал.

ЭПИЗОД XII

Погибших пересчитали и собрали в одном месте. Вышло шесть с лишним сотен человек и двадцать две титаниды. Трупы обложили дровами и подожгли — а вся дивизия стояла тем временем по стойке «смирно».
Раненых лечили. Их оказалось полторы тысячи людей и тридцать пять титанид, многие — тяжелые. Фургоны с менее серьезными ранеными под охраной трех когорт уже двигались в сторону города.
Итак, фактически получился один легион убитых и раненых, а также пол‑легиона тех, что в Гиперион идти уже не могли. Пропорциональные цифры были справедливы для титанид. По сути — еще одна децимация.
Могло быть гораздо хуже. И все постоянно себе об этом напоминали. Хотя никто не обмолвился ни словом, пока горел погребальный костер или пока ослепших, обгоревших, лишившихся конечностей людей грузили в фургоны.
Вооружившись безжалостной логикой войны, Сирокко понимала, что с первой и до последней секунды все происходило много удачней, чем она запланировала.
Военно‑Воздушные Силы понесли куда большие потери, чем армия, — как в самолетах, так и в пилотах — но зато Военно‑Воздушных Сил. Тем более не существовало. Все, кто выжил, стали героями. Преданиям об их подвигах еще долго предстояло пересказываться в пивных Беллинзоны.
Армия понесла потери — и тем не менее теперь она, пожалуй, стала сильней, чем раньше. Она, согласно тому жуткому и совершенно точному выражению, ¦вкусила крови". Солдаты увидели, как погибают их товарищи. Вину за это они возлагали на Гею — и люто ее ненавидели. Они кое‑что узнали о страхе. Теперь они стали ветеранами.
Генералы были достаточно умны, чтобы ни о чем таком не упоминать. Они хорошо помнили того экс‑генерала, что разглагольствовал о «допустимых потерях». Однако они знали, что все это чистая правда, и знали, что Сирокко прекрасно это понимает.
Вряд ли могло выйти удачнее.
Сирокко была так счастлива, что ей блевать хотелось.
Единственное, что делало происшедшее минимально терпимым, так это то, что до сих пор армия сражалась с монстрами. Сирокко могла принять и одобрить и ненависть, и дух кровожадной мести, что так ее отталкивали, когда бывали направлены против другой группы людей. Пока что они сражались со злом в чистом виде.
Однако в Гиперионе, у врат Преисподней, все может измениться. Если планы Сирокко относительно Геи не воплотятся в жизнь, этим людям скоро придется сражаться с другими человеческими существами.
Причем очень немногие из тех людей сами избрали, на какой стороне им быть, и представляли собой то же зло, что и сама Гея. Нет, громадное большинство обитателей Преисподней оказались выброшены на ее берега точно также, как беллинзонцы были выброшены на берег Диониса. Это было делом случая, а Гея все время подтасовывала карты.
Сирокко вдруг поняла, что возносит безмолвные молитвы святой Габи. «Пожалуйста, не дай мне проиграть. Пожалуйста, не дай этой армии — армии, которую я подняла только после твоего обещания, что Адам будет спасен без смертельного боя одних людей с другими, — пожалуйста, не дай им научиться любить убийство себе подобных».
Одна мысль держала Сирокко в седле. Если она погибнет и армии придется воевать, лучше принять жестокую смерть, чем жить в рабстве.

Армия маршировала дальше.
Когда дорога исчезла в джунглях, вперед выдвинулись группы титанид.
В адрес титанид уже выражалось недовольство. Никакой логики тут не было — но в таких делах ее и не бывает. Причем независимо от того, что прижатым к земле людям нечем было давать отпор. И от того, что настоящего сражения так и не получилось. И от того даже, что, будь такая возможность, люди тоже побежали бы с поля боя. Но все дело заключалось в том, что титаниды побежали, а люди остались лежать под пулями.
Джунгли все изменили.
Продвижение войск стало медленным. Проходя по длинному, мрачному туннелю листвы, солдаты видели группы изнуренных, истекающих кровью титанид, которые сидели у края тропы, а вместе с титанидами и тот легион, который до этого маршировал в авангарде. Когда вся колонна проходила, легион и титаниды пристраивались сзади. Такое происходило каждые два оборота.
Когда очередной легион оказывался в авангарде, люди начинали понимать, что происходит. Группы из пятидесяти титанид врубались в джунгли со скоростью и мощью громадной, безостановочной циркулярной пилы. Жутко было смотреть. Их все время кусали какие‑то мелкие когтистые твари. Разноцветные шкуры то и дело окрашивались ядом растений. Сразу становилось понятно, что одни люди, без титанид, продвигались бы в темпе примерно одной десятой от нынешнего и с немалым количеством тяжелораненых.
Достаточно скверно приходилось середине колонны, ибо твари постоянно выпрыгивали из подлеска. Солдаты сильно нервничали. Некоторые просто погибали, становясь жертвами контактного яда.
Когда встали лагерем, джунгли сомкнулись вокруг них. Твари, скорее годившиеся для наркотического кошмара, чем для реальности, ненадолго показывались из тьмы на свет, отгоняя от себя пять‑шесть титанид.
В джунглях пришлось останавливаться дважды. Поспать почти никому не довелось.
Появился и другой повод для тревоги. Разнесся слух, что, пока армия находится в Кроне, союзнике Геи, на нее может обрушиться силовая атака. Никто понятия не имел о природе возможных врагов, но из того, что все уже навидались, предположения следовали самые мрачные.
Однако, по неясной причине, Крон атаковать не стал. Добравшись до края джунглей, армия вздохнула с облегчением — однако пятьдесят две титаниды и шестнадцать человек вздохнуть уже не смогли.

Армия разбила удобный лагерь у реки Офион, на краю громадной пустыни Мнемосины — невдалеке от того места, где река ныряет под землю, чтобы вновь появиться лишь через двести километров.
Сирокко дала всем отдохнуть, восстановиться от марша по джунглям и набраться сил для перехода через пустыню. Были даже организованы футбольные матчи. Солдаты женского и мужского пола удалялись в брачные палатки и ненадолго забывали о страхе.
Все имевшиеся в наличии сосуды были наполнены водой. Никакого оазиса на пути не ожидалось, никакого источника тоже — короче говоря — никакой воды, прежде чем армия достигнет вечных снегов Океана.

ЭПИЗОД XIII

Среди солдат распространился всеобщий страх перед песчаным червем. О нем рассказывалось множество историй, хотя из людей его видела только Сирокко.
Поговаривали, что червь этот имеет десять километров в длину, а пасть у него — двести метров в ширину. Еще поговаривали, он страшно жаден до человеческой крови. Любит оставаться под песками, где движется быстрей, чем бежит любая титанида. А потом вырывается на поверхность и пожирает целые армии.
Короче... вроде того.
Многие рассказчики вспоминали того зверя, что впервые появился в очень старом фильме — одном из самых любимых у Геи. Фильм так ей понравился, что она сработала такого же зверя и выпустила его в Мнемосину, которая, согласно титанидской легенде, некогда была Алмазом Великого Колеса.
Правда же была и куда больше, и куда меньше.
Примерно в середине своего перехода армия миновала одну из петель червя. На самом деле червь составлял триста километров в длину и четыре километра в диаметре. Да, он предпочитал оставаться под поверхностью, но там, где каменное ложе лежало на глубине менее четырех километров, выбора у него просто не оставалось. Поэтому петли были видны издалека. Червь постепенно перемалывал скалы во все более тонкий песок и невесть как переваривал содержавшиеся там минералы.
Что же до его скорости...
Триста километров песка создавали колоссальное трение. Песчаный червь состоял из громадных колец‑сегментов, каждое в сотню метров длиной. Двигался же он следующим образом. Один из ясно различимых сегментов проталкивался на шесть‑семь метров, после чего к нему подтягивался следующий, затем следующий — и так далее. Через две‑три минуты те же сегменты одолевали еще шесть‑семь метров.
Облегчение при виде червя — столь ужасного и столь безвредного — оказалось так велико, что в рядах солдат появилось одно увлечение, которому Сирокко мешать не стала. Армия воспользовалась червем как стенкой для граффити.
По мере того как каждый легион проходил мимо двух‑трех километров наземной части червя, командиры давали короткую передышку и люди сразу начинали толпиться у самой громадной стены, на которой им когда‑либо доводилось писать. Все от души смеялись над посланиями тех, кто прошел раньше. Сентиментальное предпочтение отдавалось именам и названиям родных городов: «Марианна Попандопулос, Джакарта»; «Карл Кингсли, Буэнос‑Айрес»; «Фахд Фонг, ВЕЛИКИЙ Свободный Штат Техас».
Удивительно мягкую шкуру зверя можно было резать мечом или ножом; червю все было как с гуся вода.
Рождалась поэзия: «Кто пишет у червя на яйцах...»
Настойчивые призывы: «Сэмми, вернись!»
Реклама: «Кому охота поразвлечься, найди Джорджа, Пятый легион, Двенадцатая палатка».
Критика: «Соня Кольская мне плешь проела».
Философия: «Долбал я армию».
Полезные советы: «Пойди просрись!»
И патриотизм: «СМЕРТЬ ГЕЕ!! !»
Последняя надпись бесконечно повторялась по всему протяжению червя. Были там и трогательные панегирики погибшим друзьям, и ностальгические жалобы, обычные для солдат всегда и повсюду. Даже клочок истории: «Здесь был Килрой».
Славно, что им попался песчаный червь, подумала Сирокко. Армия отчаянно нуждалась в разрядке смехом. Ибо переход через Мнемосину был сущим адом.
Температура поднималась аж до шестидесяти градусов по Цельсию и редко опускалась ниже сорока.
Влажность была очень низкой, что отчасти помогало. Но больше не помогало ничего. Не было ни ночного облегчения, ни прохладного ветерка.
Стратегия выживания в гейской пустыне резко отличалась от той, что бывала так полезна в Сахаре. Солнечный свет был слаб как разбавленный чай. Но нем даже загореть не удавалось — не то что обгореть. Поэтому шляп не носили, и никаких защитных одеяний тоже. Многие предпочитали раздеваться догола, чтобы пот мог испаряться как можно скорее. Другие оставляли минимальное количество одежды, чтобы удержать часть воды.
Ни то ни другое особенно не помогало. Воды у них хватало, чтобы одолеть Мнемосину без установления рационов. Поэтому никаких указаний от Сирокко не последовало. Главной задачей было уберечь ноги и хоть немного поспать.
Людям раздали странные приспособления, которые несли от самого Диониса. Сплетенные из грубого тростника, они больше всего походили на снегоступы. Для ходьбы в них требовалась определенная практика, но дело стоило усилий. Все пекло шло снизу, из‑под песка, и кое‑где так жарило, что запросто можно было готовить. Пескоступы так распределяли вес, что ноги в песке не тонули. Также благодаря им подошвы ботинок почти не соприкасались с поверхностью.
У титанид имелись свои, более солидные разновидности пескоступов. А вот джипам пришлось очень несладко. Они почти непрерывно похрюкивали.
Стоянки оказывались непрерывным кошмаром.
Люди спали стоя, прислонясь к фургонам. Можно также было навалить сложенные палатки, одежду и все такое прочее, создавая тем самым нечто вроде тюфяка, который давал хоть некоторую изоляцию от идущего снизу жара. Люди теснились на этих кучах — и, задыхающиеся и мокрые от пота, просыпались от кошмарных снов про пожары.
Лучше было спать прямо на марше. Солдаты по очереди забирались, на крыши фургонов и урывали несколько часов сна, пока их не поднимала следующая смена. Тем не менее многие засыпали прямо на ходу, падали и тут же с воплями вскакивали.
Были случаи истощения и обезвоживания. Военно‑Воздушные Силы постоянно летали туда‑сюда, забирая самых тяжелобольных к рубежу Океана. Но даже при этом были смертельные случаи — хотя и не так много, как опасалась Сирокко.

В сумеречной зоне между Мнемосиной и Океаном, на берегу теплого озера, где Офион появлялся из своего подгейского русла, Сирокко разрешила краткую стоянку. Здесь уже можно было спать прямо на земле. Затем Сирокко поторопила армию дальше, к берегам самого большого моря в Гее, что занимало шестьдесят процентов всей поверхности Океана и называлось просто‑напросто Океан.
Вода была прохладная. Вдоль берега росли растения. Легионы избавились от того немного, что на них было, и нырнули в море. Джипы с радостными гудками тоже забрались в воду. Титаниды отплыли туда, где поглубже, своими торчащими из воды человеческими торсами напоминая каких‑то немыслимых лох‑несских чудовищ.
Сирокко снова собрала своих генералов, чтобы обсудить меры в отношении солдат, слишком ослабленных Мнемосиной. Она попыталась скрыть от них свой страх, хотя сомневалась, что ей это удалось. Океан для Сирокко всегда оставался полным незнакомцем. Она множество раз его пересекала — и все время с глубоким страхом. Страх этот разумному объяснению не поддавался, раз ничего плохого с ней здесь никогда не случалось. Но Габи отказывалась об этом говорить, чем еще больше тревожила Сирокко.
Решено было, что те солдаты, которых военно‑медицинская служба сочтет слишком ослабленными для перехода через Океан, останутся здесь, на западном берегу озера. Охранять их никто не будет. Если дело дойдет до драки, им придется самим себя защищать.
Указав оставшимся, что можно есть, а от чего нужно держаться подальше, Сирокко, не в силах и дальше откладывать поход, повела свою армию в Океан.

ЭПИЗОД XIV

Фургоны никогда еще не были так легки. Приспособления для прохода через джунгли остались на западном рубеже пустыни. Приспособления для марша по пустыне остались вместе с выздоравливающими на восточном ее рубеже. Нести в Океан воду не требовалось, а снаряжение для защиты от холода, которое тащили так долго и так издалека, теперь оказалось на спинах солдат. Впрочем, если джипы и оценили облегчение своей ноши, они никак этого не показали.
Путь через Океан провел армию вдоль южного берега моря, мимо того места, где начало формироваться необъятное ледяное полотно, — и к краю одного из трех крупнейших ледников, что про сантиметру проделывали свой путь с южных нагорий. Здесь ледяное полотно уже составляло сотни метров в глубину и имело достаточный запас прочности, чтобы выдержать вес любой армии.
В Океане не было Кружногейского шоссе — как, впрочем, и в Мнемосине. Глупо было бы пытаться прорубить здесь постоянную трассу. Самый простой путь лежал прямо через замерзшее море. Хотя полотно и не отличалось гладкостью — давление ледников дробило лед и вынуждало громадные льдины наползать друг на друга — нетрудно было найти сравнительно ровный маршрут. Благо теперь, когда ангелы использовали весь потребовавшийся им динамит, оставшиеся самолеты Конела приносили тонны взрывчатки, которую разведчики использовали для подрыва торосов и расчистки проходов.
Пока армия двигалась в ярко‑льдистую ночь Океана к месту своей первой стоянки, на востоке вырастала знакомая громада. То был Свистолет, вновь занимающийся чем‑то необъяснимым. Дирижабли всегда пролетали Океан на большой высоте. Однако Свистолет явно спускался, словно ему в этом месте что‑то причиталось.
Остановился он невдалеке от армии, и с его брюха стало падать нечто, сперва показавшееся людям мелкой пылью. Падала мнимая пыль долго. Временами все слышали зловещую сирену — это пузырь выпускал избыточный водород. Но даже при этом, пока пыль падала, Свистолет постепенно поднимался.
Закончив выпускать «пыль», Свистолет отлетел на несколько километров, снова разворачиваясь к востоку, и слил целый ливень балластной воды, которая, прежде чем упасть на землю, успела превратиться в крупу.
Пыль на поверку оказалась дровами. Они были рассыпаны по всей территории, выбранной Сирокко для первого лагеря, и нарублены на длину, удобную для тех печурок, которые легко размещались внутри солдатских палаток. Кроме того, дрова были сухие и почти бездымные.
Сирокко велела передать по рядам, что древесина — подарок от титанид Гипериона. Общее мнение о титанидах, уже достаточно высокое среди ветеранов джунглей, поднялось до новой отметки, пока все лакомились горячей пищей и заползали в спальные мешки в теплых палатках.

Во время второй стоянки в Океане Габи снова явилась Сирокко.
Сирокко лежала в своей палатке. Ноги она протянула к огню, разведенному в чем‑то вроде большого примуса. В палатке стояла одна койка. Сирокко подумала, что сможет заснуть. Когда же ей в последний раз доводилось спать? Кажется, еще в Кроне. Но пока ничего не получалось.
Тем не менее Сирокко знала, что поспать необходимо, так что улеглась поудобнее, зевнула, закрыла глаза... и тут, подняв клапан палатки, туда вошла Габи. Сирокко даже не успела ни о чем подумать. Габи взяла ее за руку и заторопилась наружу.
— Пойдем, — сказала она. — Мне надо показать тебе нечто важное.
И они устремились в снежную метель.
Впрочем, не такая уж это была и метель. И вовсе не буря. Однако при минус двадцати градусах Цельсия неприятен любой ветерок. Двое часовых у ее палатки были настороже — стояли спиной к костру, чтобы ясно видеть в темноте. Но Габи и Сирокко они не заметили. Смотрели прямо сквозь них.
«Что ж, для сна ничего удивительного», — подумала Сирокко.
Они протопали по снегу к другой палатке, и Габи ввела Сирокко вовнутрь. Там оказались две постели. В одной спала Робин. На другой, протирая глаза, сидел Конел.
— Капитан? А это не...
Конел явно видел Габи. Наверное, он тоже спал.
— Кто это? — спросил он.
— Меня зовут Габи Мерсье, — сказала Габи.
Тут Сирокко действительно пришлось отдать должное Конелу. Он некоторое время молча смотрел на Габи, очевидно подгоняя реальность под бесчисленные истории, которых он за все это время в Гее наслушался. Мысль о призраке, похоже, серьезных переживаний Конелу не доставила. Наконец он кивнул:
— Твоя разведчица, Капитан... верно?
— Верно, Конел. Все идет хорошо.
— По‑моему, больше никто это и быть не мог. — Конел хотел встать, вздрогнул от боли, затем расставил ноги так, чтобы удобнее опираться на костыль.
Вообще‑то со сломанной лодыжкой Конела следовало отослать в город. Он даже приготовился поднять бучу, если кто‑то это предложит, но никто так и не предложил. Сирокко он был нужен в Гиперионе — больной или здоровый. А раз Конел мог ехать верхом на Рокки, серьезной проблемы не возникало.
Вот только перелом вышел скверный. Титанидские целители считали, что хромать Конел будет долго, — возможно, всю оставшуюся жизнь.
Габи опустилась перед ним на колени. Без малейших усилий она сняла массивный гипс. Возложила руки на голую лодыжку и на долю секунды ее сжала. Конел охнул, затем явно удивился. И спокойно встал на сломанную ногу.
— Чудеса, по две штуки за четвертак, — сказала Габи.
— Четвертак за мной, — отозвался Конел. — Да и спасибо тоже... — Тут он рассмеялся.
— Что такое?
— Спасибо тут, мягко говоря... — Конел развел руками, и рот его разъехался в глуповатой ухмылке. Стоял он еще нетвердо. — Да, а второе чудо?
— Скоро покажу. Берите меня за руки, детишки.

Полет, похоже, обескуражил Конела куда больше, чем призрак или магическое исцеление. Сирокко слышала, как стучат его зубы.
— Возьми себя в руки, Конел, — сказала Габи. — После того трюка, который ты провернул с люфтмордером, это просто прогулка в парке.
Конел промолчал. Сирокко просто терпела. На самом деле ей не нравилось все, что было не в ее власти. Хотя во время этих снов все казалось не так уж и важным.
— До сих пор ты мне доверяла, — нежно обратилась к ней Габи. — Доверься еще немного. Тебе здесь нечего бояться.
— Я знаю, только...
— Только ты всегда, минуя Океан, испытывала иррациональный страх. И ты никогда не подходила ближе, чем на сто километров, к центральному тросу. Океан — враг, постоянно твердил тебе твой разум. Океан — само Зло. Но теперь‑то тебе уже двадцать лет известно, что зло — это Гея. Так кто тогда Океан?
— ... Не знаю. Сколько раз я собиралась прийти и посмотреть подонку в глаза... до сих пор вижу, как «Укротитель» расходится по всем швам.
— И слышишь ту милую сказочку, которой Гея угостила нас тогда в ступице... — Габи на миг умолкла, а затем голос ее зазвучал, как у капризного ребенка — ... про то как бедная несчастная Гея перепробовала все‑все, ПО‑ЧЕСТНОМУ, как безумно ей хотелось ДРУЖИТЬ с человечеством, встретить нас с распростертыми ОБЪЯТИЯМИ... вот только этот грязный и подлый бунтовщик Океан потянулся и... ах, бедненькие вы бедненькие, как вам, должно быть, тяжко пришлось, но тут не моя ВИНА, понимаете, это все гнусный ОКЕАН, который прежде был часть моего титанического разума, ко теперь сам стал полубогом, и у меня нет НИКАКОЙ, совсем никакой ВЛАСТИ над изменником...
Габи погрузилась в молчание, а Сирокко снова стала обо всем размышлять.
— Я не такая идиотка, чтобы об этом не думать, — сказала она. — Но я же сказала — я просто не могла сюда прийти.
— Тут Стукачок славно постарался, — заметила Габи. — Даже когда ты вынула его из головы, он оставил там этот мусор.
Сирокко вздрогнула:
— Извини, кажется, я не очень удачно выразилась. Все, дальше без метафор. Возвращаемся к реальности.

Все трое приземлились у самого рубежа леса жил центрального троса и дальше пошли пешком.
По мере того как они приближались к центру, становилось все теплее. Весь и без того слабый наружный свет окончательно пропал уже через первые сто метров. Ни Конел, ни Сирокко лампады не захватили, зато у Габи оказался какой‑то источник света, что струился вперед подобно лунным лучам или отражениям от зеркального шара в дискотеке. При таком свете вполне можно было видеть... только вот смотреть было не на что. Сирокко побывала под многими тросами, и там всегда лежали обломки столетий. Скелеты давно умерших существ, упавшие гнезда слепых летучих животных, скомканные куски расплывшихся гобеленов, что отшелушивались от жил троса и могли провисеть так часы или тысячелетия... даже старые картонные коробки, пластиковые обертки от бутербродов и смятые консервные банки — память о днях туристской программы Геи, когда тысячи людей плавали на плотах по Офиону или плутали по лесам жил. Леса эти содержали свою сложную ночную флору и фауну, редко попадавшуюся на глаза, но легко опознаваемую по помету животных и семенным коробочкам, что падали с незримых переплетений жил высоко наверху.
А в Океане ничего такого не было. Словно час назад здесь прошла бригада уборщиц, вытирая пыль и полируя все чуть ли не до блеска. Земля здесь скорее напоминала линолеум.
Теперь Сирокко смутно припомнила свои страхи. И, стоило ей хорошенько задуматься, она поразилась тому, что чего‑то в этом месте боялась. Ее нынешние свидания с Габи всегда проходили в приятном, полунаркотическом сонном состоянии. Сирокко знала, что все идет, как надо. Даже в ретроспективе сны эти страшными не казались. Теперь она шла вперед в своем обычном состоянии безмятежного предвкушения. В каком‑то смысле Сирокко чувствовала себя маленькой девочкой, что идет со своей мамой по извилистой лесной тропке. Интересно, однако не захватывает. За каждым поворотом ждало что‑то новое, но это новое не пугало. Лишь приятное предвкушение «что‑там‑дальше» — и никакой тревоги.
Неясным для нее самой образом Сирокко чувствовала некоторые эмоции Конела. Он тоже не боялся, но испытывал острое любопытство. Габи приходилось то и дело его окликать — или он ушел бы далеко вперед. Продолжая свою аналогию, Сирокко подумала: Конел — городской мальчик, никогда не бывавший в лесу; каждый поворот таит для него новое чудо.
В какой‑то момент Сирокко вдруг поняла — не сознавая как — все, вот тут самый центр троса. И в центре этом они увидели свет. Когда подошли поближе, оказалось, что рядом с источником света сидит мужчина. Она еще немного подошли и остановились. Мужчина поднял на них взгляд.
Напоминал он Робинзона Крузо или Рипа ван Винкля. Его длинные волосы и борода были совершенно седыми. В них попадалась всякая всячина, узлы, кусочки рыбьих костей, а на бороде, как раз подо ртом, виднелось длинное бурое пятно. Мужчина буквально зарос грязью. Одежда на нем была та же самая, в какой Сирокко последний раз его видела — двадцать лет назад, корчащимся на посыпанном опилками полу таверны «Волшебный кот» в Титанополе. Сказать, что одежда его была ветхой, значило не сказать ничего. То были самые драные лохмотья из всех, какие Сирокко за всю свою долгую жизнь видела. Сквозь громадные дыры виднелись участки кожи — сухой, туго натянутой на кости, — и буквально каждый сантиметр этой кожи испещряли шрамы большие и малые. Лицо его было совсем старым — но по‑иному, чем у Кельвина. Он вполне мог сойти за шестидесятилетнего бича. Одна из глазниц зияла пустотой.
— Привет, Джин, — негромко поздоровалась Габи.
— Как поживаешь, Габи? — поинтересовался Джин — причем удивительно сильным голосом.
— Неплохо. — Она повернулась к Конелу. — Конел, позволь мне представить тебе Джина Спрингфилда, бывшего члена экипажа МКК. «Укротитель». Джин, это твой праправнук Конел Рей. Длинный путь он проделал, чтобы с тобой увидеться.
— Садись, — сказал Джин, обращаясь, по‑видимому, ко всем троим. — Я вроде как никуда не собираюсь.
Они сели. Конел не сводил глаз со своего древнего предка — человека, которого он считал мертвым еще до того, как прибыл в Гею.
Первое, что заметила Сирокко, пристальней приглядевшись к Джину, была здоровенная шишка на его лысеющем лбу. Кожа казалась неповрежденной. А форма черепа была искажена, словно под кожей вспучилась половинка грейпфрута.
Местоположение шишки наводило на размышления. Сирокко подумала о том, как же, должно быть, сильно, эта тварь давит ему на лобные доли.
Теперь она обратила внимание и на ближайшее окружение. Хотя ничего особенного там не было. Огонь вырывался из трещины в земле. Горел ярко и ровно в безветренной тьме.
Рядом лежала куча соломы, — очевидно, постель Джина. На отдалении — метрах в двадцати — свет отражался от неподвижной глади водоема. Ближе к Джину стояло большое оцинкованное ведро, полное воды.
Вот и все. Неподалеку находился вход на лестницу, ведущую вниз, к Океану.
— Ты что, Джин, все это время здесь был? — спросила Сирокко.
— Ага, все время, — подтвердил тот. — С самого того раза в Тефиде, когда, значит, Габи мне яйца отрезала. — Джин взглянул на Габи и прыснул. Нет, тут же решила Сирокко, не то слово. Смехом там и не пахло. Просто такие звуки нередко издают старики. Джин издал тот же звук, когда взглянул на Сирокко, на Конела, затем снова на Габи. — Ты ведь не извиняться пришла, ага?
— Нет, — отозвалась Габи.
— А я, значит, и не ждал. Наплевать. Все одно отрастают. Как и после первого раза, что ты одно срезала. — Он снова фыркнул.
— Чем же вы питаетесь? — спросил Конел. Джин с подозрением его оглядел, затем погрузил шишковатую руку в ведро. Оттуда он достал что‑то серое и слепое, отчаянно бьющееся.
— Ты их на том костре готовишь? — поинтересовалась Габи.
— Готовлю? — удивленно переспросил Джин. Потом посмотрел на мерзкую тварь у себя в руке, на костер, снова на тварь — и странная догадка зародилась под нависшим лбом. — А чего, мысля. Жесткие ведь как сволочи. Можно, значит, зубы на хрен стереть. Ловлю их вон тама в пруду. Скользкие, дьяволы. — Джин снова взглянул на угря у себя в руке, нахмурился, словно не в силах вспомнить, как он там оказался. Потом кинул его обратно в ведро.
— А что вы здесь делаете? — спросил Конел. Джин поднял взгляд, но Конела, похоже, не увидел.
Потом поскреб голову — Сирокко вздрогнула, увидев, как глубоко пальцы погрузились в большую шишку, — и что‑то пробурчал себе в бороду. Казалось, Джин уже не сознает, что он тут не один.
— Габи, — прошептала Сирокко. — Как он... говорит? Речь какая‑то...
— Малокультурная? Странная? Слишком разговорная? — Губы ее выгнулись в горькой усмешке. — Да, любопытно. Особенно для уроженца Нью‑Йорка, выпускника Гарварда и сотрудника НАСА. Пойми, Рокки, Джин — самый несчастный сукин сын из всех, какие жили на свете. Гея с ним такое проделала, что после этого все фокусы, которые она приготовила нам, кажутся детскими шалостями. Взгляни на его лоб. Просто взгляни.
Сирокко и так не могла отвести оттуда глаз.
Теперь же ее объяло желание потрогать шишку. Она, сколько могла, боролась с желанием, а затем встала, опустилась перед Джином на колени и приложила ладонь к его лбу. Шишка оказалась мягкой. Под кожей что‑то неторопливо двигалось.
Сирокко думала, что будет испытывать отвращение, но все вышло по‑другому. Она смотрела на свою ладонь, словно на чужую, и чувствовала, как в ней растет какая‑то сила. Руки Джина медленно поднялись, и он ухватился за ее предплечье, но не отталкивал. Сирокко почувствовала, как он насупился. Почти в истерике, она вдруг испытала странное побуждение крикнуть: «Исцелись!» А потом Сирокко уже держала в ладони что‑то влажное, вертлявое и зловонное. Она бесстрастно оглядела тварь. Та, как и ее рука, была сплошь окровавлена. Формой тела тварь напоминала Стукачка, но была непомерно жирная, распухшая, с глазами навыкате будто виноградины.
— Сукин сын, — бормотал Джин. — Сукин сын. Сукин сын.
Сирокко слышала, как Конел отходит в сторонку, слышала, как его рвет. Непонятно как, но она знала, что ей важно смотреть на тварь, которая продолжала хрипеть. Габи подходила, что‑то протягивая...
Это оказалась банка из толстого черного стекла. Швырнув туда хрипящую гадину, Сирокко плотно завернула крышку.
И только тогда посмотрела на Джина. Он трогал свой лоб, на котором виднелись кровавые отметины. Кожа висела лохмотьями, но с черепом ничего не сделалось.
— Сукин сын, — повторил он.
— Это вроде Стукачка? — спросила Сирокко. Теперь, когда все закончилось, ей стало дурно.
— Нет, — покачала головой Габи. — Хотя они родственники. Но Стукачок только слушал и докладывал. — Она хлопнула себя по лбу. — Тот, что был у меня в голове, тоже только слушал. — Затем она приподняла черную банку. — А этот — он вроде тех, кого шпионы зовут внедрившимися агентами. Вкопался поглубже и по‑всякому там мухлевал. Когда мог, не обнаруживая себя, устраивал всякие каверзы. Вроде изнасилования, саботажа, войны... Вскоре он уже управлял всей жизнью Джина. Джин был у Геи как кукла на ниточках.
— А тогда... на тросе?
Много лет назад, вскоре после крушения «Укротителя», у них появились насчет Джина сомнения. Сперва он попытался показать титанидам, как им пользоваться новым оружием в войне с ангелами, — грубо нарушив методику Первого контакта и предписания ООН. Но тогда они сочли это простым желанием помочь титанидам.
Затем Сирокко и Габи взяли его с собой на подъем по тросу к ступице. Тогда, во время одной из стоянок, Джин оглушил Габи и оставил ее умирать после того, как изнасиловал. Затем он изнасиловал Сирокко — и убил бы обеих, улыбнись ему удача при погоне.
Габи тогда же хотела его кастрировать. Но Сирокко запретила. Она и сейчас об этом не жалела, хотя Джин и строил им бесконечные каверзы в последующие семьдесят пять лет — а в конце концов стал движущей силой тех событий, что привели к смерти Габи. Зато Сирокко много раз жалела о том, что его не убила.
Впрочем, выяснилось, что убить Джина не так просто. Однажды Габи перерезала ему горло и оставила умирать. Но он выжил.
Тогда он стал для них чем‑то вроде Стукачка. Когда Сирокко хотела что‑то из Стукачка вытянуть, она его пытала. Точно так же Габи многие годы, встречая Джина, оставляла от него чуть меньше, чем у него было до этого. Отрезала ему ухо, несколько пальцев, одно яйцо. У Джина все отрастало — но, в отличие от Сирокко и Габи, у него оставались шрамы.
— Нет, тогда на тросе — нет, — ответила Габи. — То есть не впрямую. Тогда эта тварь еще им не помыкала. Но она ему всякие пакости нашептывала. Джин был вроде шизофреника. Думаю... у него должна была быть какая‑то склонность к изнасилованию, раз тварь его на это толкнула. А потом уже стало неважно, что и по какому поводу думает сам Джин. В каком‑то смысле Джина уже не было. В каком‑то смысле он давным‑давно умер. — Габи вздохнула и покачала головой. — Знаешь, мне очень стыдно. Потому что, если и есть тут какое‑то чудо, оно в том, КАК он сопротивлялся и СКОЛЬКО. Взять хотя бы то, как он пришел сюда... в единственное место, куда Гея никогда не заглядывает. Она по‑прежнему получает донесения от агента, но притворяется, что они приходят откуда‑то еще.
— Почему?
— Почему? Потому что она сумасшедшая. Хотя... есть еще причина. Скоро ты ее узнаешь.
Конел уже к ним присоединился. Вид у него все еще был зеленый.
— Что она с ним такое сделала? — с тихой настойчивостью спросил он.
Какой‑то миг Сирокко думала, Конел спрашивает, что с Джином сделала она. Но он смотрел на Габи, и Габи объяснила ему, что с Джином сделала Гея, когда и к чему это привело. Конел молча все выслушал.
— А Кельвин? — поинтересовалась Сирокко.
— Он тоже свое получил. Но Свистолет узнал и почти сразу убил тварь. Не знаю как. Свистолет не потрудился нам рассказать... и я его за это немного виню. Хотя и знаю, что он не связан человеческими представлениями. — Она развела руками. — Но именно потому, что тварь в голове у Кельвина была убита, он теперь умирает.
— Кто такой Кельвин? — пожелал узнать Конел.
— Помнишь свои комиксы? — спросила Сирокко. — Кельвин — тот, который негр.
— Так он тоже до сих пор жив?
— Да. — Сирокко опять повернулась к Габи. — А Билл?
— Когда Билл вернулся на Землю, то уволился из НАСА и приступил к работе в качестве агента Геи. Все вполне открыто, хотя кое‑какие действия были подпольными. Думаю, он получил примерно то же, что и Джин. Хотя не знаю. Не спрашивай про Апрель и Август. Что Гея сделала с ними, я вообще не знаю.
— Но что ты еще знаешь? Можешь сейчас сказать?
— Так и прикидывал, что он тама, — вдруг сказал Джин. Все на него посмотрели. — Рыба ему нравилась, — пояснил Джин и указал на ведро. — Разжирел, значит, сволочь, на этой рыбе. А мне фигли? Рыба там, не рыба. — Он стукнул себя кулаком в костлявую грудь. — Но я чуял, что он тама. Долбал, значит, падла, мне мозги. — Он фыркнул.
— А знаешь, Джин, кто его туда посадил? — спросила Габи.
— Да Гея.
— И что ты об этом думаешь?
— Да блядство. — Он снова фыркнул и покачал головой. — Думал, значит, там всякое. И мне, значит, всякое надумывал.
Габи заговорила с Сирокко так, словно Джин их слышать не мог. Впрочем, он, наверное, и правда не мог.
— Этот южный диалект тоже часть Генного подарка. Помнишь аналогию с фильмом, про которую я тебе рассказывала? Гея хотела сделать из него характерно" го актера. Фигляра, этакого мужлана... не знаю. Короче, народный юмор.
— Очень смешно, — вскипел Конел.
— Да, смех один, — согласилась Габи. — У Геи веселье всегда вроде рака прямой кишки.
— Глаз мне, сука, выколола, — сказал Джин и фыркнул. — Тут думал я, значит, крепко. Чуть плешь себе не проел, все думал. А дрянь, значит, взяла да и выскочила. Болело как сволочь. Хотел даже суку назад сунуть. — Он снова фыркнул. — А она, значит, назад отрастает. Отрастает, хоть тресни. Раз руку себе отпилил, чтоб, значит, не думать. Хрен там — тоже отросла. — Тут Джин явно задумался. — Больно, если думать, — заключил он.
— Так ты, Джин, что‑то надумал? — спросила Габи. Старик скосил на нее глаз.
— Как пить дать, — сказал он наконец. — Чего‑то такое, значит, провернуть надо. Надо кому‑то... надо мозги ей на хрен вышибить, вот чего! — Он с вызовом на всех посмотрел.
— А что, Джин, может, и получится, — сказала Габи.
— Не дурачь ты старину Джина, Габи. — Он, похоже, смутился, затем фыркнул, пожал плечами и посмотрел на Габи так, как смотрит собака на своего хозяина, когда не там, где надо, кучу сделает.
— А ты, Габи, всамделишная? Хотел это, значит, тебя поискать. Хотел сказать это... ну, значит, жаль мне... — Старик еще больше смутился. — ... что тебя убил.
— Все в прошлом, Джин, — отозвалась Габи.
В первый раз прозвучал неподдельный смех Джина.
— Все в прошлом. Вот любо‑дорого. Знаешь, я чего скажу... — Он слепо оглядел темноту. Затем, с огромным трудом, восстановил свою зыбкую связь с настоящим.
— Пожалуй, ты сможешь кое‑что сделать, — сказала Габи. — С Геей.
— С Геей?
— Но будет опасно. Честно тебе скажу. Ты можешь погибнуть.
Джин неотрывно на нее смотрел. Сирокко сомневалась, что он хоть что‑то понял. А потом заметила, как из единственного глаза текут стариковские слезы.
— Значит... я что, смогу больше не думать?

ЭПИЗОД XV

Габи перенесла их в залу Океана посредством той же головокружительной телепортации, которой она воспользовалась в предыдущем сне. Когда Сирокко сориентировалась, то огляделась и вдруг почувствовала, что уже здесь была.
Хотя она здесь никогда не бывала. Просто все здесь казалось так похоже на залу Диониса. Единственное серьезное отличие составляла большая зеленоватая труба, что уходила от того места, где прежде был мозг Океана, во тьму над головой. Почти у самого пола труба разделялась на две части, одна из которых шла на восток, а другая — на запад. Сирокко попыталась сообразить, что это ей напоминает, и наконец поняла. Старые многоквартирные здания со свисающими с потолков голыми лампочками — и с удлинителями, чтобы подключать сразу и тостер и телевизор.
Глубокий ров давно высох. И очень давно здесь не было ничего живого. Сирокко повернулась к Габи:
— Что случилось?
— Всего мы, наверное, так и не узнаем. Частично это по‑прежнему в мозгу у Геи. Частично уже утрачено. Как она и сказала, все случилось тысячу лет назад. Но мозги никогда не существовали раздельно. Думаю, Океан просто... умер. А Гея не смогла с этим смириться. Нельзя вести человеческие аналогии дальше той точки, где они перестают действовать, но иначе мне никак не объяснить. Гея как бы почувствовала, что ее предали. Она отказалась поверить в нечто, на ее взгляд, столь фантастическое, как смерть Океана. Тогда‑то разум Геи в самом прямом смысле и раскололся. Она отрастила сюда этот нерв — вон то ответвление идет к мозгу Гипериона, а другое к Мнемосине — и она... стала Океаном. Причем эта ее часть принялась играть роль негодяя. Какая‑то физическая борьба действительно происходила, хотя наверняка не столь драматическая, как Гея тебе рассказывала. В любом случае Гея всегда разговаривала сама с собой. И когда ты обращаешься к любому из региональных мозгов, на самом деле ты всегда обращаешься к фрагменту личности Геи. Ее разум раскалывался все больше и больше. Она... я по‑прежнему не могу всего тебе сказать, но она ввела... некую систему, которая поддерживала общее функционирование. Та пятнадцатиметровая женщина, с которой ты собираешься сражаться, — часть этой системы. Ты тоже. И я — хотя лишь по случайности. Вот все, что я пока могу тебе сказать. — Габи повернулась к Джину: — Если я скажу тебе, что делать, ты это сделаешь? Сможешь запомнить? Если будешь знать, что этим причинишь вред Гее?
Единственный глаз Джина засверкал.
— Еще как. Джин запомнит. Джин навредит Гее. Габи вздохнула.
— Что ж, тогда все встало на место, — сказала она.

Габи покинула их у самого лагеря, но внутри наружного кольца охраны — чтобы обойтись без недоразумений. Сирокко и Конел пошли на свет.
Конел споткнулся. Сирокко потянулась, чтобы его поддержать, — и вдруг поняла, что он плачет. Немного поколебавшись, решая, что для него сейчас будет лучше, она его обняла. Конел безудержно рыдал. Впрочем, он довольно быстро взял себя в руки и смущенно отстранился.
— Уже лучше?
— Я просто вспомнил... зачем я сюда прилетел.
— Не будь кретином. Я сама не знала многого из того, что мы только что услышали.
— Этот бедняга. Этот бедный, несчастный сукин сын.
— Ничего — проснешься, полегчает.
Конел как‑то странно на нее посмотрел, затем пожал ей руку и направился к своей палатке.
Сирокко пошла к своей. Охранник заступил было ей дорогу, но затем узнал и отдал честь. Казалось, его нисколько не тревожит та мысль, что Сирокко сумела выскользнуть из своей палатки, несмотря на его дозор.
Вот бы ему заглянуть в палатку, подумала Сирокко. Потом вздохнула и откинула клапан, готовясь к той метаморфозе, которую уже проделывала дважды, но привыкнуть к которой так и не смогла.
Однако другой Сирокко на койке не оказалось.
Постояв немного и подумав, Сирокко села на койку и подумала еще. Наконец, она решила, что нет смысла пытаться проснуться, если не спишь.
Взглянув на часы, Сирокко увидела, что приближается оборот, когда нужно будет выступать, и вышла из палатки, чтобы начать приготовления.

Армия вошла в Гиперион.
Объект их наступления в ясную погоду стал виден еще из центра Мнемосины. Невозможно было не заметить южный вертикальный трос, что указывал в самое сердце Преисподней. Теперь же, пока армия легко одолевала покатые холмы Юго‑Западного Гипериона, люди порой могли видеть круглую стену, что окружала Киностудию.
Мост через реку Урания был одним из немногих на Кружногейском шоссе, сохранившихся в целости и сохранности. Однако Сирокко велела саперам его проверить — сначала на предмет мин‑ловушек, затем на предмет структурной прочности. Когда ее заверили, что все в порядке, она тем не менее приняла предосторожности, пошире растянув фургоны и приказав солдатам идти не в ногу. Мост выдержал.
Мост через Каллиопу обеспечила армии сама Гея. Богиня велела насыпать там плотину. Турбины, по земным гидроэлектрическим стандартам, были невелики.
Военно‑Воздушные Силы подвезли еще динамиту, и, когда плотина была пройдена, Сирокко велела ее взорвать. Все смотрели, как в земляном валу появляется солидных размеров дыра, и от души порадовались, когда воды хлынувшего туда озера оставили от плотины одно воспоминание. Сирокко уничтожила и турбины.
Плотину никто не охранял, не считая шестерых инженеров из железных мастеров, которые без всяких эмоций наблюдали, как уничтожают плоды их кропотливого труда.
Сирокко не знала, добрый это знак или не очень. Она выслала патрули — следить за перемещениями гейского воинства. Но те никаких перемещений не зафиксировали.

ЭПИЗОД XVI

Уже долгое время Гея не смотрела почти ничего, кроме фильмов про войну.
Электричество вырубилось в такой момент, что хуже и не придумаешь. Как раз когда шла последняя часть «Моста через реку Квай». Как раз когда нарастало напряжение в преддверии роскошной, немыслимо дорогущей финальной сцены. Из‑за поворота уже доносилось шушуканье япошек, и похоже было, что тот парень совсем рехнулся, раз стал помогать япошкам в поисках прикрученных к мосту бомб, и...
«Алек Гиннесс, мать твою», — мрачно подумала Гея. Все выглядело почти как знамение. В знамения Гея, конечно, не верила...
Тогда‑то электричество и вырубилось. Какая‑то смутная и отдаленная часть рассудка Геи понимала, чем это вызвано, однако думать об этом не хотелось. Да, все начиналось с отличной забавы, но с каждым днем все больше надоедало.
И, если уж по правде, Гее вообще стало приедаться кино. Ей надоели и этот мелкий сопляк Адам, и этот вонючий алкаш Крис. Но больше всего ей осточертело дожидаться, когда же наконец появится Сирокко Джонс. И Гее уже не казалось, что она получит тот эмоциональный заряд, на который рассчитывала, когда раздавит эту суку каблуком.
Гея с раздражением об этом думала, пока вокруг все торопились подключить аварийный генератор, достать нужный для этого проектора трансформатор... короче, занимались той самой тошнотворной мутатой, которой обычно занимаются мудаки с инженерным образованием. Они что, не знают, что она ЗВЕЗДА?
Наконец людишки запустили проектор. Он протрещал секунд пятнадцать, а потом остановился, и лампа прожгла в пленке дыру.
Это было уже слишком.
Гея прикончила киномеханика и потопала наружу посмотреть, прибыла ли наконец армия Сирокко.

ЭПИЗОД XVII

Последний лагерь разбили в десяти километрах от Преисподней. Оттуда — лишь легкая прогулка. И в Гее, разумеется, военачальнику не приходилось задумываться о том, в какое время суток начать атаку.
Оставались еще две вещи.
Сирокко собрала Искру, Верджинель, Конела, Рокки, Робин, Змея, Валью и Менестреля в большой командирской палатке. Больше никто не присутствовал. Даже наружной охране велели держаться в пятидесяти метрах.
Сирокко стояла перед ними, оглядывая каждого по очереди. Ее в высшей степени радовало то, что она видела — и тошнило от того, что она должна была сказать.
— Робин, — начала Сирокко. — Я тебе не солгала. Но и всей правды не сказала. У Нацы, пожалуй, один шанс из тысячи убить Гею.
Робин отвернулась, затем медленно кивнула:
— Я догадывалась.
— Но даже если б она действительно убила эту Гею — я говорю про это гигантское чудовище в Преисподней, не про настоящую Гею, с которой Нале никогда не справиться, — никакого толку бы не было. Честно говоря, я думаю, что Гея ее убьет.
— Пойми, Капитан, Наца больше не мой демон, — сказала Робин. — Со слезами на глазах она взглянула на Сирокко: — То есть я ведь уже не могу таскать ее повсюду в мешке, правда?
— Не можешь. Но я еще могу ее отозвать. Мы можем обойтись без нее.
Робин покачала головой и встала прямее.
— Делай как знаешь, Сирокко.
Теперь настала очередь Сирокко отвернуться.
— Хотела бы я знать. В том‑то и дело, что я не всегда знаю. — Она оглядела остальных. — Всем вам я рассказала больше, чем кому бы то ни было. Теперь расскажу еще больше. Но даже теперь всего я вам не расскажу — да всего я и сама не знаю. Но есть один‑единственный шанс, и я им пользуюсь. Искра.
Юная ведьма изумленно глотнула воздух. Сирокко устало ей улыбнулась:
— Нет, тебя я очень сильно не удивлю. Но я стараюсь быть откровенной со всеми, а ты единственная видела Кельвина. Помнишь его?
Искра кивнула.
— Он умирает. Мы не знаем, излечим ли его недуг титанидскими целителями, потому что он не дает себя осмотреть. Он сам в свое время был врачом, так что, быть может, он знает, что неизлечим. Так или иначе он хочет кое‑чем нам помочь, и это его убьет. Вот зачем мы с тобой тогда его навещали. Я хотела убедиться, что он действительно этого желает. Он желает.
— Я тогда еще напилась, — с грустной улыбкой вспомнила Искра.
— Конел. Ты видел Джина. И должен иметь какое‑то представление о том, на что он способен. То, что велела ему Габи... вполне вероятно, он с этим не справится. А если справится, то не выживет. Мы с Габи это знаем.
Конел некоторое время разглядывал носки своих ботинок, затем встретил взгляд Сирокко.
— Никогда не видел кого‑то более готового к смерти, чем он. Думаю, смерть станет для него благом... и еще я думаю, он прекрасно знает, что делает.
Сирокко была ему благодарна. Конел, похоже, всегда мог пойти на предельную откровенность. Она перевела дыхание, борясь со слезами.
— Верджинель. Валья. Змей. Мене... Менестрель вышел вперед и нежно положил ей руку на плечо.
— Капитан, раз уж сейчас время выкладывать правду‑матку, должен сказать тебе, мы уже догадались про...
— Нет, — перебила Сирокко, отводя его руку. — Я сама должна это сказать. Все вы знали, что Крис может погибнуть в этом противоборстве. Я сказала вам, что спасение Адама — моя цель номер один. Я солгала. Его спасение — моя цель номер два. Спасти его для меня страшно важно... но, если погибну я, Адам и Гея, я буду считать это победой.
Менестрель молчал. Вперед выступила Валья.
— Мы уже это обсудили, — сказала она. — Мы подчинились твоим соображениям секретности и не стали разглашать наше решение всей расе. Так что принимаем мы его вчетвером и вчетвером понесем всю его тяжесть. Хотя нам кажется, что раса бы с нами согласилась. Наступает время, когда ради искоренения зла необходимо рискнуть всем.
Сирокко покачала головой:
— Надеюсь, вы не ошиблись. Существует... большая вероятность того, что даже в том случае, если погибну и я, и Адам, и Гея, несравненная титанидская раса — которую, клянусь, я люблю больше своей собственной, — все‑таки выживет. Но, если мы с Адамом погибнем, а Гея выживет, вы обречены. И вот мой первый приоритет: чтобы тварь по имени Гея была стерта с лица Вселенной.
— Тут мы целиком с тобой, — сказал Менестрель. — Ответственность за спасение Адама возложена на нас... — Он обвел жестом всю группу. — ... нас семерых, из двух рас, но связанных узами любви. Так и должно быть.
— Так и должно быть, — пропели титаниды.
— Жизнь Адама теперь в наших руках. Ты же должна выбросить это из головы. Ты сказала нам, что мы должны делать, и мы сделаем все, что сможем. Сейчас тебе следует об этом забыть, довериться нам... и делать то, что должна делать ты.
— Ты навеки останешься нашей Феей, — добавил Змей, а затем звонко и дерзко это пропел. Остальные титаниды присоединились.
Сирокко почувствовала, что просто должна зарыдать, но сумела удержаться. Она снова встала к ним лицом.
— Может статься, это наша последняя встреча, — сказала она.
— Тогда те, кто выживет, будут вечно славить тех, кто погибнет, — отозвалась Верджинель.
Сирокко стала целовать всех по очереди. Затем она велела каждому отправляться по своим делам. Казалось, все слезы она выплакала тогда в Клубе, но, когда друзья ушли, выяснилось, что немного еще осталось.
Прошло некоторое время, прежде чем Сирокко смогла созвать генералов.

Когда генералы расселись за командирским столом, Сирокко оглядела каждого и остро ощутила стыд за свою причуду всегда именовать их по номерам дивизий, которыми они командовали. Импульс этот исходил из ее отвращения ко всему военному. Но теперь они стали ее товарищами. Они сидели бок о бок с ней, сейчас ей предстояло порядком их удивить, и Сирокко поняла, что с игрой в номера нужно раз и навсегда покончить.
Она еще раз оглядела генералов, запечатлевая в памяти лицо каждого.
Пак Чен Ир: невысокий кореец лет пятидесяти с хвостиком, командир Второй дивизии.
Надаба Шалом: лет сорока, светлокожая, бесстрастная, неколебимая опора Восьмой.
Дэгиль Куросава: поразительная смесь японца, шведа и свази, командир Сто Первой.
Все они еще на Земле были военными, но никто не продвинулся дальше лейтенанта. Сейчас у каждого в подчинении были солдаты, в прошлом куда выше их по званию... однако ни одного бывшего генерала. В свое время в Беллинзоне обнаружение экс‑генерала становилось редким праздником. Люди собирались вместе и жгли свою находку у позорного столба. Сожжение генералов составляло в Беллинзоне единственное местное развлечение.
К тому времени, как Сирокко пришла к власти, таких самосудов уже давно не бывало. Тем не менее вначале людям трудно было принять такое звание, и временно генералы именовались кесарями. Но более привычное слово вскоре взяло верх над нововведением, когда люди поняли, что у этих генералов уже нет ядерного оружия.
— Пак. Шалом. Куросава. — Сирокко кивнула каждому генералу, и те настороженно кивнули в ответ. — Во‑первых... осадных башен мы строить не будем.
Все трое удивились, но виду не подали. Не так давно один из них непременно спросил бы, планирует ли Сирокко лобовую атаку через мосты, а другой поинтересовался бы, как насчет того, чтобы уморить Преисподнюю голодом. Теперь же — нет. Генералы просто слушали.
— Все происходящее будет немного похоже на большой парад. Что‑то будет от карнавала, что‑то от широкоэкранного кинофильма. Точнее — от фильма про чудовище. Все будет очень похоже на грандиозные натурные съемки «Увертюры к 1812 году» с применением пушек. Будет не иначе как Четвертое июля и Чинчо де майо. Не будет, друзья мои, только одного. Войны.
На некоторое время воцарилась тишина. Наконец заговорил Куросава.
— Так что же все‑таки будет?
— Сейчас расскажу. А прежде всего... если то, что я вам опишу, не выйдет так, как надо, я погибну. И вам придется продолжать без меня. Я не так глупа, чтобы пытаться давать вам приказы из могилы. Решения должны будете принимать вы сами. — Она указала на Пака. — Главнокомандующим станете вы. В моей власти это сделать, а также произвести вас в генерал‑майоры. Согласно законам Беллинзоны, это делает вас подотчетным мэру, когда таковой будет избран, однако дает практически полную власть в принятии полевых решений.
Сирокко снова оглядела генералов. Они явно старались ничем себя не выдать, но она прекрасно представляла себе, о чем они сейчас думают. Три дивизии на войне, одна в Беллинзоне. Если Пак решит идти на Беллинзону и захватить власть, вряд ли кто‑то сможет его остановить. Потому она его и выбрала. Казалось наименее вероятным, что у Пака амбиции возобладают над законами военного времени. Впрочем, Сирокко понимала, что создает потенциального монстра в лице самой армии. Эх, был бы какой‑то другой выход...
Но Гея хотела войны — и ей следовало предоставить хотя бы ее иллюзию. Сирокко должна была отвлечь ее внимание, а для этого ничто меньше армии не годилось.
— Прежде чем мы перейдем к распоряжениям дня сегодняшнего, хочу все же поделиться с вами соображениями о той ситуации, которая возникнет в случае моей гибели. Хотя повторяю — вы будете вольны поступать как найдете нужным. Я же советую вам отступить. — Тут Сирокко подождала откликов, но их не последовало. — Вы можете с успехом пробить брешь в стене. Думаю, это нетрудно. Внутри бы окажетесь как минимум равными по силе воинству Геи. Хотя и в численном меньшинстве. Но вы понесете тяжелые потери... и в конце концов потерпите поражение. Если Гея решит вас преследовать... начнется такой кошмар, какой вам никогда и не снился. Она будет рвать и метать. Она никогда не спит и никогда не устает. Сначала, быть может, она убьет немногих. Но по мере того как ваши солдаты начнут уставать, она будет убивать все больше. Наверное, по легиону в день — пока всех вас не уничтожит. Вот почему, если я погибну, вам нужно будет немедленно начать отход. Если успеете добраться до Океана, то на какое‑то время окажетесь в безопасности. Не думаю, что она туда сунется.
Она увидела, что по крайней мере двоих ей напугать удалось. Пак лишь сузил глаза, и Сирокко понятия не имела, что за ними скрывается.
— Если она выживет... — начал Пак. Глаза его совсем сузились. — Она в конце концов придет в Беллинзону.
— Думаю, это неизбежно.
— Что же нам тогда делать? — спросила Шалом. Сирокко пожала плечами:
— Понятия не имею. Возможно, вам удастся изобрести оружие, которое ее убьет. Надеюсь, что удастся. — Большим пальцем она указала в сторону невидимой стены Преисподней. — Быть может, лучший выход — сдаться ей и стать, как те жалкие душонки внутри. Поклонитесь ей и скажите, какая она великая и в каком вы восторге от ее последнего фильма. Три раза в день ходите на ее фильмы и будьте благодарны, что остались в живых. Я просто не знаю, что для вас лучше — умереть стоя или жить на коленях.
— Лично я, — тихо проговорил Пак, — предпочел бы умереть. Но это не тема для обсуждения. Я весьма ценю вашу оценку данной гипотетической ситуации. Быть может, теперь вы перейдете к тому, что нам делать сегодня?
«Надо же, как лишняя звездочка придает человеку смелости», — подумала Сирокко. Затем она подалась вперед и приняла предельно серьезный вид. Чувствовала она себя картежницей, намеренной объявить игру.
— Слышали вы когда‑нибудь про корриду?

ЭПИЗОД XVIII

Крис спустился по лестнице с верха стены на землю. Там он простоял несколько оборотов, чуть к западу от ворот «Юниверсал», издалека наблюдая за армией Сирокко.
Поначалу зрелище производило впечатление. Казалось, там куча народу. В обзорный телескоп он ясно различал размеры и вид фургонов, тип униформы на солдатах и деловитую уверенность их движений.
Но чем дольше Крис смотрел, тем больше сомневался. Тогда он по мере сил попытался прикинуть, сколько там солдат. Он раз за разом это проделывал, но даже самая большая цифра оказалась меньше той, на которую он надеялся. Титанид тоже было меньше. Нельзя сказать, чтобы Крис бил баклуши. Пока тревожные слухи о приближающейся армии распространялись по киностудиям, он взялся прикидывать общую силу Преисподней. Делать это Крис старался незаметно — хотя полагал, что Гее все равно. Она никогда не пыталась что‑то скрывать ни от него, ни от кого‑то еще в Преисподней. По сути, богиня часто в открытую хвасталась, что у нее сто тысяч бойцов.
Так оно и есть, решил Крис. И в то же время — не так. За стеной действительно собралось примерно столько народу, и вся эта публика намеревалась воевать. Однако он предполагал, что армия Сирокко знает, как ей сражаться. А все, казалось Крису, чему выучились солдаты Геи, — это как дожидаться, пока расставят камеры, как корчить в бою яростные гримасы, орать благим матом и принимать позы, демонстрирующие несгибаемую целеустремленность.
Но кое‑что ему все‑таки хотелось передать Сирокко. Грош цена разведчику, если он не может извлечь никаких ценных сведений на вражеской территории. При мысли об этом захотелось кружечку пива...
Крис бешено замотал головой. Он уже решил не пить ни капли, пока не кончится бой. Ему надо быть наготове, если представится шанс... хотя Крис не знал, как ему понять, когда такой шанс представится. Он блуждал в потемках. И от этого хотелось кружечку пива...
Проклятье.
По стене шагала Гея. Она ходила повсюду, проверяя позиции своего войска, перемещая подразделения взад и вперед, изматывая их еще до начала боя.
— Эй, Крис! — крикнула она. Крис повернулся и посмотрел на нее. Гея ткнула пальцем на север — в сторону армии Сирокко. — Ну, как тебе? Красотища, правда?
— Готовь задницу, Гея, — отозвался Крис. — Скоро тебя высекут.
Богиня разразилась громовым хохотом, затем переступила через шар ворот «Юниверсал» и продолжила свой обход. В последнее время Крис все чаще оказывался в роли придворного шута, способного на отважную реплику, допустимую лишь для комической фигуры. Его моральный дух такие реплики никак не поднимали. Самому Крису они даже забавными уже не казались.
Проклятье, неужели никак не передать Сирокко хоть словечко?
Ей следовало бы знать, что у Геи есть пушки.
Хотя, быть может, она и так знает, и Крис зря беспокоится. Да и пушки не ахти какие. Крис присутствовал на испытаниях — наблюдал с безопасного расстояния, как от взрыва одной из ранних модификаций полегло шестнадцать человек.
Радиус обстрела этих пушек был так себе, а точность совсем никуда. Однако железные мастера недавно изобрели новые разрывные ядра. Взрываясь, они осыпали довольно обширную площадь тысячами гвоздей. Если Сирокко решится на штурм, у нее могут возникнуть проблемы.
Были у защитников Преисподней и котлы с кипящим маслом, но Крис прикидывал, что уж это для Сирокко не будет неожиданностью. Еще он знал, что у Геи есть лучники...
Скверных известий набиралось немало. Так, у Геи были ружья. Правда, не так много, и к тому же это были примитивные кремневые ружья, на перезарядку которых требовалась целая вечность. Взрывались же они еще чаще, чем пушки. Люди, которым они достались, просто боялись из такой дьявольщины палить.
Крис задумался, что хуже: носить оружие, которое может враз оторвать тебе руки... или идти в бой с добрым колом.
Недавно пришлось пережить очень скверный момент, когда он увидел отделение солдат в новехоньких легких бронежилетах, вооруженных лазерными ружьями. За плечами у солдат висели ранцы с питанием для ружей. Одна рота таких солдат, не сомневался Крис, могла бы запросто истребить целый римский легион.
Но затем он встретил одного из таких солдат в буфете. На расстоянии трех метров обман сразу бросался в глаза. Лазерные ружья были всего лишь из дерева и стекла. Ранцы оказались пустой скорлупой. А броня жилетов — какой‑то разновидностью пластмассы.
Крис пустился назад, к Таре. По пути постоянно приходилось отходить в сторону, пропуская бегущие рысцой группы солдат.
Попадались и кавалеристы, восседавшие на конях, которых Гея использовала в своих героических вестернах. Сабли у кавалеристов были настоящие, а вот револьверы — деревянные. И еще Крис случайно узнал, что, по нужной команде, все эти кони падут на землю, притворяясь подстреленными, как их тому выдрессировали. Ну разве не славно было бы передать эту команду Сирокко?
Потом мимо промаршировал римский легион. Просто красотища! Латунные щиты и нагрудники да еще какие‑то багряные юбки. За легионом гусиным шагом проследовал полк нацистских штурмовиков, а за ними — волочащая ноги компания штурмовиков из сериала «Звездные войны». Прежде чем Крис добрался до Тары, он успел повидать гурков из «Гунга Дин», пехотинцев из «На Западном фронте без перемен», солдат армии южан из «Унесенных ветром», гуннов, монголов, буров, «северян», «красные мундиры», апачей, зулусов и троянцев.
Да, подумал Крис, что там ни говори, а костюмеры в Преисподней работают потрясающе.
Поднявшись по широкой лестнице плантаторского дома, он нашел Адама в одной из громадных комнат. Мальчик сидел на мраморном полу и играл в железную дорогу. Чудо что за дорога — серебряная, украшенная такими алмазами, которые Адам не смог бы проглотить, если бы даже их выковырял, — а он вечно все выковыривал, хотя глотать то, что явно не было едой, уже не пытался. Прицепив вагоны к локомотиву, Адам устремлялся вперед на коленях и тащил за собой поезд. Задние вагоны отцеплялись и переворачивались, но мальчику все было нипочем — он несся дальше и пыхтел: «чух‑чух, чух‑чух, чух‑чух!»
Увидев Криса, Адам радостно швырнул бесценный локомотив в стену, варварски сминая мягкий металл (все непременно починят, когда Дитя уснет, не сомневался Крис).
— Папа, хочу полетать! — заорал мальчик.
Крис подошел к нему, поднял и понес по воздуху будто аэроплан. Адам прыснул, захихикал — и остановиться никак не мог. Тогда Крис посадил его на закорки и вынес на балкон второго этажа. Они стали смотреть на север.
Гея все еще шагала по стене. Она уже побывала у ворот «Голдвин» и теперь возвращалась к воротам «Юниверсал», которые находились ближе всего к расположению войск Сирокко. «Юниверсал» были у Адама одними из трех любимых. Ему нравился Микки Маус на верху ворот «Дисней», большой каменный лев на верху «МГМ» и вращающийся шар на верху «Юниверсал» — именно в таком порядке. Адам ткнул пальцем.
— Вон Гея! — проорал он. Замечая издалека ее громаду, Адам неизменно преисполнялся радости и гордости. — Папа, хочу вниз, — потребовал он, и Крис поставил его на ноги.
Адам поспешил к телескопу. В Таре была добрая сотня превосходных телескопов, причем как раз для такой цели. Как и со всеми своими игрушками, Адам варварски с ними обращался. Но всякий раз, как он просыпался, разбитые линзы были заменены, сальные отпечатки пальцев стерты, латунные цилиндры блестели.
Теперь Адам уже лихо управлялся с телескопами. Покрутив трубкой туда‑сюда, он быстро засек Гею. Крис подошел к другому прибору, чтобы видеть то же, что и Адам.
Гея выкрикивала приказы солдатам внутри Преисподней, тыкая пальцем в разные стороны. Потом она повернулась наружу, упершись кулаками в бедра. Взглянув на Адама, Крис заметил, что мальчик слегка перевел телескоп и теперь рассматривает роскошные луга Гипериона, где, будто муравьи, роились солдаты Сирокко. Адам указал пальцем:
— Что это, папа?
— Это, сынок мой смышленый, Сирокко Джонс и ее армия.
Адам, явно заинтересованный, снова уставился в телескоп. Наверно, он подумал, что сможет разглядеть саму Джонс. В последнее время он множество раз ее видел — в таких фильмах, как «Пожиратели мозгов», «Сирокко Джонс и Дракула» и «Тварь из Черной лагуны». Немногие из этих фильмов представляли собой подлинный земной продукт, где Сирокко порой просто замещала монстра, а порой добавочные сцены показывали превращение довольно зловещей Капитана Джонс в какое‑нибудь ходячее бедствие, пожирающее Токио на этой самой неделе. Большинство фильмов, однако, было местным продуктом, с маркой «Сделано в Преисподней», где все права на постановку принадлежали «Гее, Великой и Могучей». Для некоторых сцен у Геи имелся вполне убедительный дублер Сирокко, а со всем остальным справлялись компьютеры. Качество выходило так себе, зато бюджеты были щедрые. Из болтовни в буфетах Крис знал, что бесконечные потрошения, расчленения, обезглавливания и выбрасывания из окон во всех этих приключенческих монструадах вовсе не спецэффекты и никакого отношения к каскадерам не имеют. Часто, добиваясь желаемого эффекта, Гея предпочитала похоронить статистов.
Сложно было сказать, как эти фильмы действовали на Адама. В основном там господствовало откровенное морализаторство, когда злодейку, которую играла Сирокко, в самом конце, к восторгу зрителей, убивали. С другой стороны, Крис помнил, что и Дракула, и Франкенштейн — древние кинематографические злодеи — всегда воспринимались детьми с определенной долей восхищения. Реакция Адама казалась схожей. Стоило Сирокко появиться на телеэкране, как его возбуждение резко возрастало.
Возможно, это было частью плана Геи. Возможно, она хотела, чтобы Адам солидаризировался с плохим малым — даже если это Сирокко.
С другой стороны, была ведь и эта переработанная на компьютере версия «Кинг Конга».
Сам Крис ни одного из этих древних фильмов никогда не видел, но давным‑давно Сирокко рассказала ему примерный сюжет «Кинг Конга» — когда он подумывал отправиться в Северную Фебу и предпринять героическое убийство Генного порождения.
Версия телевидения Преисподней сильно отличалась от оригинала. Гея снималась в роли Конга, а Сирокко — в роли Карла Денхэма. Фэй Рей в фильме почти что и не было. Конг/Гея никогда никоим образом ей не угрожал(а); все, чем он/она занимался(лась), — это уберегал(а) ни в чем неповинных очевидцев от буйных попыток Денхэма убить Конга. В самом конце, загнанная на крышу небоскреба, страшно израненная небольшими бипланчиками, Гея погибает. Крис помнил классическую финальную фразу: «Красота убила этого зверя». А в версии ТВ Преисподней Денхэм/Сирокко говорил(а): «Теперь весь мир в моих руках».
Невозможно было думать о Конге без вызывающего тошноту взгляда на шоссе Двадцати Четырех Каратов. Невдалеке от того места, где оно упиралось в ворота Тары, находился большой черный шар с оттопыренными ушами. Это была голова Конга. Всякий раз, как Крис проходил мимо головы, скорбные глаза следовали за ним.
— Что будет дальше, папа?
Крису пришлось вернуться в настоящее. Адам задал свой любимый вопрос. Всякий раз при просмотре кинофильма, когда нарастало напряжение, Адам в страхе и нетерпении поворачивался к Крису и спрашивал, что будет дальше.
«Что же дальше?»
«Эх, нам бы самих себя спросить», — подумал Крис.
— Думаю, будет война, Адам.
— Ух ты! Война! — И Адам снова прильнул к телескопу.

ЭПИЗОД XIX

Атака на Преисподнюю началась через два декаоборота после того, как был разбит последний лагерь. Началась она с исполнения титанидским оркестром медных духовых армии Беллинзоны «Колокола Свободы» сочинения Джона Филипа Соузы.
Гея, стоя на своей каменной стене, наблюдала за сбором оркестра. Посмотрела, как блистают в прекрасном свете Гипериона отполированные инструменты, прослушала два такта вступительной фразы. Потом вдруг подпрыгнула от восторга.
— Да это же просто... Монти Пайтон! — завопила она.
И замерла в изумлении. Невесть как Сирокко то ли научила, то ли убедила, то ли заставила титанид маршировать. Титаниды всегда обожали маршевую музыку, но ни малейшего таланта маршировать в ногу не имели. Обычно они как попало подпрыгивали — поддерживая при этом неизменный ритм марша, словно отмеренный незримым метрономом. Теперь же они построились и четко пошли в ногу — исполняя марш так, как это умеют только титаниды. Зрелище было потрясающее. «Колокол Свободы», один из ранних маршей Соузы, некогда выбрали в качестве ведущей темы для одного из мюзиклов, и он был прекрасно знаком Гее по многим фильмам и телепередачам.
Вскоре Гея окончательно втянулась. Она принялась маршировать взад и вперед по каменной стене и выкрикивала проклятия своим стоящим внизу войскам до тех пор, пока те устало не выстроились и не взялись маршировать взад и вперед заодно с ней.
Оставаясь на разумном расстоянии от рва, что окружал стены, титаниды начали маршировать вокруг Преисподней против часовой стрелки, направляясь к воротам «Юнайтед Артистс». Они закончили «Колокол Свободы» и сразу же, не делая паузы, начали «Полковник Богги». Гея ненадолго помрачнела, припомнив недавнюю скверную сцену с фильмом, но быстро приободрилась, особенно когда половина титанид отложили свои инструменты и стали насвистывать припев.
Затем последовали «Семьдесят шесть тромбонов». Многие из исполненных в дальнейшем номеров, судя по всему, так или иначе увязывались с кино.
Пока звук пропадал на расстоянии, Гея оглянулась на север, откуда приближалась единственная затянутая в черное фигура — в добрых пятидесяти метрах впереди еще одного отряда из трехсот титанид. Позади, в безупречном боевом построении, шли легионы. Только командиры, во главе каждой группы солдат, носили бронзовые доспехи, что, подумала Гея, со стороны Сирокко довольно дешево. Зато вся та бронза была отполирована до блеска, и Гее пришлось признать, что обычные пехотинцы выглядели бодрыми и отдохнувшими, умелыми и целеустремленными.
С северо‑запада также приближался дирижабль. Даже за двадцать километров нетрудно было различить, что это Свистолет.
Наземная группа продолжала маршировать вперед, а пузырь пододвигался все ближе, пока не остановился на высоте трех километров и на отдалении пяти — от Преисподней. Медленно громада его разворачивалась, пока бок не оказался обращен к Гее.
Тут рядом с Сирокко показались какие‑то люди. Эти не были похожи на солдат. Они что‑то такое перед ней установили. Затем бок Свистолета замерцал, и вскоре на нем высветилось лицо Сирокко. Гея сочла это удачным фокусом. Она не знала, что пузыри на такое способны.
— Гея, — загудел откуда‑то со стороны дирижабля голос Сирокко.
— Я слышу тебя, Демон, — крикнула в ответ Гея. Для того чтобы усилить ее голос, никаких технических трюков не потребовалось. Голос богини слышали аж в Титанополе.
— Гея, я здесь во главе могучего войска, призванного свергнуть твой зловредный режим. Но мы не хотим с тобой сражаться. И предлагаем тебе сдаться с миром. Тебе не причинят вреда. Избавь себя от унижения полного и окончательного разгрома. Опусти мосты к Преисподней. Мы все равно победим.
На краткое мгновение Гея задумалась, что станет делать эта безмозглая сука, если она вдруг и впрямь сдастся. Интересно, есть у Сирокко пара подходящих по размеру наручников? Но мысль быстро развеялась. Этот бой следовало довести до конца.
— Ясное дело, вы не хотите сражаться, — принялась насмехаться она. — Потому что все вы, до последнего солдата, будете убиты. Мое войско пройдет маршем до Беллинзоны и подавит тех немногих, кто останется тебе верен. Сдавайся, Сирокко.
Такой ответ Сирокко явно не удивил. Наступила долгая тишина, а затем стремительная серия взрывов породила беспокойство в стенах Преисподней. Люди подняли глаза и увидели Военно‑Воздушные Силы Беллинзоны — все двенадцать действующих самолетов, выходящие из своих пике. Ничего, кроме сверхзвуковых хлопков, они на Преисподнюю, однако, не сбросили.
Самолеты шли с востока на запад. Вот они пошли вверх, выполнили весьма элегантный маневр, после чего устремились по прямой, только что не соприкасаясь кончиками крыльев. Набирая скорость, они начали выпускать прерывистые точки дыма. Когда они пролетали над Преисподней, снова послышались сверхзвуковые хлопки. А точки стали образовывать слова.
— Люди Преисподней, — ревел массивный образ Сирокко на боку Свистолета... а самолеты печатали слова ЛЮДИ ПРЕИСПОДНЕЙ в ясном небе Геи.
Челюсть Геи отвисла. Следовало отдать должное, все выходило очень эффектно. Самолеты снова взмыли вверх и быстро заняли позиции для очередного захода.
— Сбросьте цепи рабства, — прогудела Сирокко. СБРОСЬТЕ ЦЕПИ РАБСТВА. Затем вверх, разворот — и снова по прямой...
Все, очевидно, проделывалось с помощью компьютеров. На сверхзвуковых скоростях человеческие рефлексы просто не могли так работать — не могли так идеально расставлять все эти точки дыма. Все, что требовалось от пилотов, это держаться прямой линии. Как только строчка оказывалась написана, высотные завихрения, вызванные прохождением самолетов, стирали слова, оставляя место для следующей.
— Свергните кабалу Геи... опустите подъемные мосты... бегите на холмы... вы будете под защитой...
«Хватит, довольно», — решила Гея. И отдала приказы уже для своего представления. В считанные мгновения все небо заполнилось рвущимися фейерверками. Это помогло отвлечь умы людей от небесной писанины. Гея позаботилась, чтобы побольше пиротехники полетело в сторону громадного дирижабля. Надежды добраться до него, конечно, не было, но немного подергать его тоже не мешало.
Со Свистолетом что‑то странное происходит", — подумала Гея. Ей уже приходили донесения о его действиях над Беллинзоной. Но слышать и видеть — разные вещи. Обычно осторожный пузырь не стал бы находиться в одном и том же воздушном пространстве с опасными огнедышащими самолетиками. И одной хорошей ракеты, выпущенной в том направлении, должно было хватить, чтобы он принялся удирать в Рею с такой скоростью, какую только могли позволить его массивные хвостовые плавники. А уж тем более — тех воздушных разрывов, которые устроила в небе Гея. Однако Свистолету, казалось, все нипочем.
Довольно скоро и фейерверки, и письмо по небу закончились. И то и другое имело символическое значение, предположила Гея. Сирокко в этом отношении заметно продвинулась. Гея задумалась, не окажется ли она так же хороша и в бою.
Но тут земля начала уходить у нее из‑под ног.

Только один из трех генералов понял, что имела в виду Сирокко, говоря про корриду. Однако даже он корриды не видел.
Сирокко подумала, что она сейчас, наверное, последняя из людей, кто видел настоящую живую корриду. Мама сводила ее туда еще юной девочкой незадолго до того, как их изгнали из Испании, последней страны, которая их допустила.
Мама Сирокко считала, что не следует закрывать ребенку глаза на грубость и уродство окружающего мира. Она не одобряла корриды — которая несколькими десятилетиями раньше стала, с подачи движения «Спасем китов», проблемой политической, — но считала, что это станет интересным воспитательные опытом. Сирокко была дитя войны, дитя изнасилования, а ее мама, жесткая, полагающаяся только на себя женщина, после срока, проведенного в арабском исправительно‑трудовом лагере, обзавелась некоторыми странностями.
Коррида стала для Сирокко одним из самых ярких воспоминаний детства.
Немногие представления могут похвастаться такой красочностью. Наряд матадора россыпью искр так просто не назовут.
Сирокко завороженно наблюдала, как конники подъезжают к могучему быку и всаживают ему в спину свои копья. До сих пор она помнила, как по бокам быка стекала ярко‑алая кровь. К тому времени, когда на арену вышел матадор, бык уже представлял собой жалкое зрелище: ошеломленный, сбитый с толку и озверевший настолько, что готов был бросаться на все, что движется.
И тут к нему подступил ссыкливый матадоришка. Нагло выставляя напоказ все свое мачо, весь свой мужской шовинизм, он играл с животным, раз за разом дурача его своей магической мулетой. Матадор поворачивался спиной к быку, пока тот стоял, одуревший от боли и неспособный понять, почему вдруг весь мир обратился против него, да еще в такой садистско‑изощренной манере. Сирокко хотелось как‑то отделиться от толпы. Она ненавидела толпу. Ей до смерти хотелось увидеть, как бык порвет этого матадора от мохнатых яиц до бритого подбородка. Девочка бешено бы рукоплескала, когда кишки ублюдка задымились бы под жарким испанским солнцем.
Но все вышло иначе. Победил плохой малый. Вонючий гад повернулся лицом к полумертвому быку и всадил меч ему в сердце. Потом он под оглушительные аплодисменты гордо зашагал прочь. Будь у Сирокко в тот момент ружье с оптическим прицелом и умей она с ним обращаться, вонючий гад стал бы вдобавок и дохлым. А так ее просто вырвало.
Теперь же она сама собралась выступить в ролы матадора.
Впрочем, прежде чем погрузиться в бездну самоненавистничества, ей следовало уяснить для себя две вещи. Во‑первых, Гея никак не была каким‑нибудь тупым «торо». Не беспомощна, не невинна и не глупа.
А во‑вторых, Сирокко выходила на бой не забавы ради. И при любом разумном подсчете все преимущества оказывались у Геи.
Человеку, ничего не сведущему в корриде, на первый взгляд тоже могло показаться, что все преимущества у быка. Но стоило только все проанализировать, пронаблюдать за приготовлениями и сопоставить разум быка и разум матадора, как сразу становилось ясно, что только самый безмозглый матадор подвергает себя какой‑то реальной опасности. Он немного забавлялся с усталым животным, убивал его... и дурачил всех, кому казалось, что на арене происходит нечто славное и отважное, а не подлое и трусливое.
Принцип, однако, остался тот же. Сирокко намеревалась сбить Гею с толку и все время держать ее в этом состоянии: одуревшей от боли, постоянно следящей за ярко‑красной мулетой, не понимающей, почему от ее рогов никакого толку... и вонзить меч, когда Гея окажется умственно и эмоционально истощена.
Итак, первая часть представления закончилась. Слова в небе, громкая музыка. Гея еще и сама помогла с фейерверками.
— Помни, — в последнее их свидание сказала Габи. — Во многих отношениях Гея умственно регрессировала примерно до пятилетнего возраста. Она обожает зрелища. Именно они больше всего привлекли ее в кинофильмах. Здесь, помоги нам Боже, кроется главная причина, почему она начала войну. Устрой ей славное зрелище, Рокки, а уж я позабочусь об остальном. Но ни на миг не забывай, что детоподобна лишь некоторая ее часть. В остальном она всегда будет настороже. Будет готова к фокусам. Правда, она не знает, что откуда последует. И не подозревает, насколько мы обо всем осведомлены. Всякий раз, как ты на нее пойдешь, все должно выглядеть натурально.
Держа все это в голове, Сирокко велела съемочной группе убраться с дороги, выступила чуть вперед, сложила руки на груди и призвала Нацу.

Земля под Геей выгнулась. Балансируя руками, она отшатнулась на несколько метров, затем повернулась и с изумлением стала наблюдать, как взрывается шоссе Двадцати Четырех Каратов.
Взрыв, впрочем, вышел какой‑то волнистый — его путь проходил от места на полдороге к Таре до того места, где стояла сама Гея. Твердые золотые кирпичи и комья почвы полетели во все стороны — а потом какая‑то гигантская петля обвила ее лодыжку.
Поваленная на землю, Гея тупо уставилась на голову Налы — жемчужно‑белую, чешуйчатую, поднявшуюся в небо метров на триста.
«Монти Анаконда», — подумала она и покатилась прочь.

Крис и Адам наблюдали с балкона Тары.
— Кинг Конг! — заверещал Адам.
Крис тревожно на него взглянул. Мальчик, похоже, был в восторге.

Змея быстро обвила Гею своими массивными кольцами. А Гея катилась. Она так славно раскатилась, что начисто снесла три киносъемочных павильона, прежде чем сумела встать на ноги. Вдобавок прикончила сотни статистов. Те, кто видел, как она встает, не могли поверить своим глазам. Из‑под мощных колец виднелась только ступня и часть другой ноги.
Затем высвободилась рука.
Стало слышно, как трещат кости. Всем было ясно, что кости трещат не у змеи. Высоко подняв голову, Наца бесстрастно смотрела на свою жертву. Давненько не попадалась ей добыча столь роскошная. Геффалумпы уже надоели. Даже не убегают.
Высвободилась другая рука. Обе руки принялись шарить, нащупали петлю и потянули.
Змеи не имеют выражения лиц. Почти все, что они делают, — это разевают пасть, моргают и высовывают язык. Наца принялась бить хвостом.
Гея, по‑прежнему ослепленная, доковыляла до стены. Стукнувшись об нее, она, похоже, решила, что это удачная мысль. И отошла стукнуться снова. Верхние три метра стены обрушились. Гея еще раз в нее врезалась.
Некоторые кольца Нацы обмякли. Стала заметна Геина макушка. По‑прежнему слышался громкий хруст. Кости Геи трещали, как бамбук. Более гибкие кости Нацы трещали, как толстые жердины.
Гея принялась нашаривать голову змеи. Наца подскочила, закачалась и еще сильнее сжала кольца. Под жутким нажимом затрещала целая бамбуковая роща.
Затем Гея оказалась на верху стены. И принялась отдирать от себя змею — по десять метров за один рывок. Те куски, которые она отрывала, уже не двигались.
Наца раскрыла пасть. Больше ей ничего не оставалось.
Гея упала навзничь. Сбитый со своего вращающегося стола, шар ворот «Юниверсал» откатился к дальней стороне стены. Гея опять сумела подняться... и наконец нашарила голову змеи. Она раскрыла ей пасть — раскрывала все шире и шире.
Голова Нацы треснула. Гея принялась барабанить ею об стену, пока та не превратилась в бесформенную массу. Совсем обалдев и едва переводя дух, Гея стояла, держа в руках голову мертвой змеи. Затем она швырнула и голову, и еще сотню метров колец через стену — в ров. Акулы мгновенно впали в бешенство и принялись рвать мясо.
Гея была... искорежена. Все ее суставы были вывернуты. Голова походила на давленую дыню, позвоночник выписывал кренделя почище любой швейцарской горной дороги.
Потом Гея начала корчиться. Выбросила одну руку вверх, и что‑то с хрустом встало на место. Дернула бедрами — раздался еще более громкий треск. Поднеся ладони к лицу, богиня вправила там все кости. Так, шаг за шагом, она восстанавливалась. А когда снова стала целой и невредимой, то засверкала глазами на Сирокко, которая все это время бесстрастно стояла со сложенными на груди руками.
— Это был подлый трюк! Слышишь, ты, сука? — завопила Гея. Затем она повернулась, спрыгнула внутрь Преисподней и крикнула стражу у ворот.
— Отвори‑ка дверцу! И мосток опусти. Сейчас она у меня попляшет.
Один из ее военных советников попытался что‑то сказать. Это стоило ему такого пинка, что отбросил его разбитый труп миль на десять оттуда, на территорию «Уорнер». А страж ворот уже лихорадочно их распахивал.
Едва мост начал опускаться, Гея поставила на него ногу. Под ее массой барабан завертелся с такой скоростью, что канат задымился и вспыхнул. Затем Гея протопала по мосту и оказалась на подъезде к воротам «Юниверсал».
Она вышла из магического круга.

ЭПИЗОД XX

Крис протянул руку к холодильнику рядом с креслом. Гея с неизменной щедростью обеспечивала ему все нужное пиво и все холодильники — холодный флакон всегда был под рукой. Достав бутылку, Крис ее откупорил. Поначалу поединок Геи со змеей приводил в ужас. Но чем дальше, тем больше он становился похож на сотни фильмов про монстров, которые Крис за последний год просмотрел. Исход был предопределен. Все понимали, что женщина намерена убить змею. Она так и сделала.
В голове уже приятно гудело от пива. Адам по‑прежнему сидел на полу балкона и обалдело таращился через столбики ограды. Такого фильма он еще никогда не видел. Время от времени он вскакивал и для лучшего обзора подбегал к телескопу.
Крис никогда в жизни не чувствовал себя таким беспомощным. Но приказы Сирокко были предельно точны. Он должен оставаться на месте, пока она за ними не придет. Что ж, вон она там — лишь темное пятнышко во главе немыслимой армии. Быть может, ему следовало выбраться к воротам «Юниверсал» и проскользнуть мимо Геи, пока она билась со змеей? Особого смысла не было, да и побуждения к этому Крис не чувствовал.
«Кто‑нибудь за тобой придет», — сказала тогда Сирокко.
Хорошо бы кто‑нибудь сюда добрался.
Тут‑то Габи и хлопнула его по плечу.
Крис выронил бутылку пива, которая мигом разлетелась по всей мраморной террасе. Увидев битое стекло, Адам рассмеялся. Совсем как в «Трех простофилях».
— Крис, ты трезв? — спросила Габи, и глаза ее сузились.
— Вполне.
— Тогда слушай, что ты должен сделать.
Она сказала. Много времени не ушло. Не очень сложно, но довольно страшно. «Целый год я тут торчал, — подумал Крис. — Целый год ни черта не делал — только болтал с ребенком. А теперь я должен сделаться супергероем».
Тут он понял, что сейчас захнычет, и торопливо кивнул.
Габи испарилась.
Крис поспешил к Адаму, взял его на руки и как мог радостнее улыбнулся.
— Пойдем прогуляемся, — сказал он.
— Не хочу. Хочу дальше смотреть, как Гея дерется.
— Потом посмотришь. Прогулка будет еще интересней.
Адам явно сомневался, но ничего не сказал, когда Крис поспешил вниз по лестнице — мимо спящих тел Ампулы, Русалки и всех остальных домашних слуг. Выскочив в заднюю дверь, он устремился б лес жил.

В середине прохода Гея помедлила. Что‑то шло не так.
Разум ее был раздроблен, но Гея уже привыкла и знала, как с этим справляться. Все больший ее процент концентрировался в этом теле. Борясь со змеей, она уже почти ни о чем другом подумать была неспособна. То же самое — когда она сосредоточивалась на самоисцелении.
Но теперь происходило что‑то еще. Сейчас она разберется. Громадный лоб задумчиво нахмурился.
И тут послышались крики. В то же самое время другая группа титанид, организованная в оркестр горнов и барабанов, принялась исполнять исключительно громкий номер и замаршировала к востоку. Таким образом, Сирокко осталась одна, почти в километре перед своей армией.
Так‑так, прикинем. Первая группа титанид теперь, должно быть, почти у ворот «Дисней». Эта новая направляется к «Голдвину». Не рассредоточивает ли Сирокко свои силы, готовясь к атаке?
Послышалось двенадцать хлопков. Гея подняла взгляд и увидела, как с запада на восток снова летят крошечные самолетики. Этот фактор тоже следует учесть. Самолеты миновали Свистолет... а тот вдруг почему‑то показался Гее короче. К тому же пузырь пускал не то дым, не то пар...
Тут Гея сообразила. Свистолет казался короче, потому что он двигался к ней. И прямо у нее на глазах он еще больше спрямил курс, направляясь чуть ли не вертикально вниз. Затем с его хвоста полились тонны балластной воды, и дирижабль стал подниматься все выше, пока не превратился в массивный круг на фоне желтого неба. Тогда он снова пошел вниз.
«Пар» на поверку оказался вылетающими из верхних вентиляционных отверстий херувимами, а также мириадами существ — большинство не крупнее мыши — что выпрыгивали с боков, опускаясь на концах крошечных парашютиков. Эвакуация шла полным ходом. Зрелище было устрашающее, особенно в сопровождении жуткого звука: надсадного, скорбного воя, от которого у Геи отвисла челюсть.
То был предсмертный вопль дирижабля.

Лютер стоял в одиночестве на верху стены — неподалеку от своей часовни у ворот «Голдвин». Все выходило так, будто он остался в стороне от событий.
Лютер знал, что жить ему осталось недолго. Он безропотно терпел раны, оказавшись в лапах Коллегии кардиналов папы Джоанны, долгое время после триумфа Кали удостаивался невнимания Геи. Лютер оказался вне круга приближенных — и это было больнее всего. Ибо все, чего ему хотелось, — это служить Гее.
Он наблюдал за битвой Геи со змеей. Гея победила, а он не почувствовал ни радости, ни боли.
Затем он увидел, как свой заход делает дирижабль...
И в этот самый момент, прежде чем богиня взглянула в небо, какая‑то малая часть его разума, по‑прежнему настроенная на мысли Геи, уловила ее сомнения.
Лютер пал на колени. Он терзал свою плоть и молился.
Разум Лютера был похож на грузовик с квадратными колесами. Понемногу двигался, но с неимоверными усилиями. Лютер напрягался, подымая свой разум на угол — и наконец тот с глухим стуком переваливался на новую мысль. Тогда Лютер снова напрягался.
«Где Дитя?» — подумал он.
Еще напрячься, поднять, и... бумм.
«Вся армия дьявола здесь, на севере». Бумм.
«Что, если все это отвлекающий удар?» Бумм. «Что, если настоящая атака последует откуда‑то еще?»
Тут в самое ухо Лютеру зашептал чей‑то голос. Так похоже на жену... но у него нет никакой жены. Это Гея... конечно же, это Гея.
— Ворота «Фокс» на юге, — произнес голос.
— Ворота «Фокс», ворота «Фокс», — забормотал Лютер. Вернее, не совсем то. Рот его уже превратился в такую руину, что оттуда доносилось только «хохоха хох, хохоха хох».
На станции «Голдвин» ждал поезд. Лютер забрался туда, на узкий монорельс, что бежал по верху стены.
Так, вначале должен быть паровоз. Забравшись в кабину машиниста, Лютер до упора вытянул на себя большой железный рычаг. Поезд двинулся, быстро набирая скорость.

Крис несся по лесу жил. Адаму это, похоже, нравилось.
— Быстрее, папа, быстрее! — кричал он.
Тьма была бы хоть глаз выколи, не плыви где‑то впереди загадочный голубой огонек. Крису ничего не оставалось, как надеяться, что огонек указывает путь, ибо без него, даже с фонариком, он бы мгновенно заблудился.
— Догони его, папа!
«Надеюсь, не догоню, — подумал Крис. — Если я его догоню, что мне с ним дальше делать? Надеюсь, он так и будет плыть метрах в пятидесяти впереди. И еще надеюсь, что ни обо что тут не споткнусь...»
Где‑то далеко‑далеко послышался долгий рокочущий взрыв.
Крис задумался, что бы это могло быть.
Кельвин занял сиденье бомбардира — как раз под самым кончиком гигантского корпуса Свистолета. С головы до ног окутанный роскошными тканями, он все равно дрожал. Не по себе ему было. Кельвин никак не мог избавиться от озноба. Все, что он ел, сразу просилось назад. И почти непрерывно болела голова.
Кельвин не знал, что у него за болезнь. Диагноз, наверное, можно было поставить, а вот в своей излечимости он сильно сомневался. В чем он не сомневался — так это в том, что пришло время паковать барахлишко.
Ста двадцати шести лет Кельвину хватило с избытком. Старый и больной, он уже повидал за свою жизнь миллион с лишним оборотов Великого Колеса, и этого было достаточно.
— Почему бы тебе просто меня не выкинуть? — спросил Кельвин у Свистолета. — До могилы я и пешком дойду. А ты еще как пить дать два‑три столетия проживешь.
В ответ он услышал нежный свист. Кельвин не воспринимал его в словесной форме. Там говорилось о связи, сущность которой он не смог бы объяснить ни одному человеку. Они со Свистолетом вместе росли и делили при этом нечто, о чем невозможно было рассказать ни другому дирижаблю, ни другому человеку. Вместе они были готовы и умереть.
— Ну, предложить‑то я должен был, — ухмыльнулся Кельвин. Затем он откинулся на спинку сиденья, достал сигару и зажигалку, которые ему оставила Габи, и снова ухмыльнулся. На сей раз он даже прыснул со смеху. — Надо же, запомнила, — сказал он. Когда‑то Кельвин курил сигары — но так давно, что почти об этом забыл.
Свежая сигара, ароматная. С удовольствием ее понюхав, Кельвин откусил кончик и щелкнул зажигалкой. Закурил, сделал затяжку. Восхитительно.
Потом он еще раз щелкнул зажигалкой и поднес ее к ткани на своем правом боку. Позади послышался глубокий свист — открывались клапана, и водород, смешиваясь с воздухом, летел прямо к Кельвину.
Взрыва он уже не услышал.

ЭПИЗОД XXI

Все дирижабли гибнут в огне. Такова их участь. Ничто другое убить их не может. Сирокко смотрела, как Свистолет опускается к Гее, которая стояла, будто парализованная, на широком деревянном мосту.
«Это по доброй воле, — напомнила она себе. — Они сами так решили».
Почему‑то не помогло.
— Все на землю! — крикнула Сирокко через плечо. — Закройтесь щитами! — Повернувшись обратно, она увидела, что нос Свистолета находится уже в какой‑то сотне метров от Геи и продолжает опускаться.
Тут Сирокко заинтересовало, побежит Гея или нет. Та не побежала. Богиня твердо стояла на месте и, пока колоссальный пузырь опускался к ней, заносила кулак. Удар вышел бы на славу — но кулак угодил уже в огненный шар.
Пламя вспыхнуло на носу Свистолета и облизало его бока быстрее, чем мог уследить глаз. Грохот стоял невообразимый. Огненный цветок пятнадцати километров в вышину бешено ревел в небе, а тело дирижабля, комкаясь, стало опускаться на то самое место, где прежде стояла Гея. Казалось, оно на миг помедлило, до сих пор распираемое еще не сгоревшими внутренними газами, но затем величественное падение продолжилось. Падал мертвый пузырь целую вечность.
То, что дирижабль легче воздуха, не означает, что он не тяжел. Просто он весит меньше вытесняемого им воздуха. Объем одних газовых оболочек Свистолета составлял полмиллиарда кубических футов; такой объем воздуха при давлении двух атмосфер имеет чудовищную массу.
Первая половина Свистолета в том месте, где находилась Гея, теперь сильно напоминала гармошку. А все остальное, уже не сдерживаемое водородом, кувыркалось как попало. Горящая оболочка упала на киностудию «Юниверсал» и часть западной стены. Все, кроме камня, полыхнуло огнем.
Вначале, когда казалось, что огненная слива подпирает собой небо, жар был просто невыносимым. Но Сирокко не двинулась с места — лишь подняла руку, прикрывая лицо. Она слышала, как шипят, сгорая, кончики ее волос. Одежда как будто слегка дымилась. Щиты залегшей в километре оттуда армии так раскалились, что к металлической их части было не прикоснуться.
Однако тот громадный погребальный костер из водорода очень скоро погас. Киностудия «Юниверсал» пылала вовсю, но очень уж сильного жара от нее не шло.
Огромная груда похожей на сухой брезент шкуры, что прежде была Свистолетом, еще некоторое время горела. И все на нее смотрели. Еще бы — под ней находилась Гея. Скорее всего она упала в ров. Глубину рва не знал никто.
Когда прошло десять минут, а никакого движения не последовало, армия подняла крик. Сирокко оглянулась. Солдаты швыряли в воздух все, что попадалось под руку. Они отважились поверить, что Гея мертва. Затем, заметив, что Сирокко все так же не двигается с места, они постепенно затихли.
Снова повернувшись лицом к Преисподней, Сирокко стала смотреть на костер.

Двести панафлексов, более тысячи аррифлексов и несчетное количество болексов погибли в адском пламени. Утрачены были бесценные материалы битвы Геи с гигантской змеей.
Главный оператор начал вызывать батальоны фотофауны из других киностудий... хотя это вряд ли уже требовалось. Сначала большинство оставалось на своих постах, мрачно прокручивая несколько метров пленки по мере прохождения мимо их ворот титанидских оркестров. И лишь немногие заторопились к воротам «Юниверсал», заслышав, как из‑под земли вырывается огромная змея.
Затем на севере к небу взметнулся колоссальный огненный столп.
Так‑так.
Конечно, фотофауне были даны приказы, но это оказалось уж слишком. С таким же успехом можно просить голодного ребенка сидеть смирно и ничего не трогать в комнате, заваленной шоколадом. С таким же успехом можно сообщить толпе самых оголтелых папарацци, что в соседнем квартале, прямо посреди дороги, английская королева дает самой знаменитой кинозвезде... но только ребята, Бога ради, давайте уважим их достоинство, ага? Короче говоря, фотофауну уже ничто другое не интересовало.
И почти разом все болексы, аррифлексы и панафлексы Преисподней по кратчайшему маршруту устремились к огненному столпу.

Выбежав из леса жил, Крис попал в какое‑то странное затишье.
Он осторожно огляделся и никого не увидел. Наверное, все на стене, на защитных позициях, решил он.
Крис оказался невдалеке от северного конца главной улицы Фокс. Впрочем, так близко к тросу почти никакие части киностудии не располагались. Здесь были деревья, лужайки и немного кустарников. Само место называлось парком Продюсеров. По обе стороны дороги лицом друг к другу, на высоких пьедесталах, где перечислялись доходы от их фильмов, стояли статуи великих людей прошлого — вдвое против их натуральной величины. В самом начале дороги, спиной к Крису, высилась над остальными еще более массивная статуя Ирвинга Тальберга. А дальше стояли Голдвин и Луис Б. Мейер, Джек Уорнер и Занук, Де Лаурентис и Понти, Форман и Лукас, Замятин и Фонг, Кон и Ласкер — всего добрая сотня продюсеров, постепенно уменьшающихся на расстоянии. Стояли они в задумчивых позах. Большинство смотрели вниз — с тем, чтобы визитер парка мог, подняв глаза, увидеть, что на него вытаращилась знаменитая личность из истории кинематографа.
Но в данный момент статуи вдумчиво изучали выкрашенное золотой краской дорожное полотно. Это их, похоже, не сильно расстраивало.
Крис уже не видел тот путеводный огонек. Задумавшись, что это был за огонек, Крис пришел к выводу, что наверняка он имел какое‑то отношение к Габи.
Очевидно, Габи считала, что дальнейший путь Криса уже ясен. Она велела поспешить, а здесь никого во всей округе не наблюдалось. Тогда, обогнув статую Тальберга, Крис побежал по дороге.
Продюсеры молча провожали его глазами.
Далеко слева Крис увидел небольшой клуб белого дыма. Это означало, что к югу по монорельсу направляется поезд. Они с Адамом множество раз на нем катались. Поезд этот был одной из приятнейших достопримечательностей Преисподней.
Крис задумался, знают ли едущие на нем люди, что путь их кончится у ворот «Юниверсал».

На безопасном расстоянии от ворот «Парамаунт» титанидский оркестр горнов и барабанов прекратил играть, аккуратно положил свои инструменты на землю и полным галопом пустился дальше по ходу часовой стрелки.
По другую сторону Преисподней то же самое сделал оркестр медных духовых.
И за той, и за другой акцией, разумеется, наблюдали со стен. Однако титаниды к воротам не приближались. Они прилежно держались на одном и том же расстоянии от стены — как раз на дистанции пушечного выстрела.
Приказы были точны. Стоять и сражаться. Защищать ворота. Так что в то время как мелкие подразделения тщетно пытались соревноваться в беге с грохочущим стадом в стремлении доложить, если титаниды вдруг попытаются одолеть ров и атаковать между ворот, в целом действия оркестров ощутимого эффекта на оборону Киностудии не оказали.

Лес подходил довольно близко к воротам «Фокс». На этот счет у Габи имелись кое‑какое соображения.
Ворота «Фокс» охраняли Гаутама и Сиддхартха, два самых немощных в боевом отношении жреца. Это также было важно. А то, что ворота эти располагались в ста восьми градусах от ворот «Юниверсал» — на максимальном удалении по кольцу Преисподней, — было уже просто удачей. Габи чувствовала свою ответственность. Ей требовалось еще лишь чуть‑чуть, чтобы выполнить задуманное и не потерять никого из своих друзей.
С другой стороны — и это было скверно, — Гаутама располагал двумя ротами ополченцев, вооруженных кремневыми ружьями. У Сиддхартхи имелась пара пушек.
А Лютеру до ворот «Фокс» было еще добираться и добираться.
Габи некоторое время позанималась с совсем уж никудышным разумом Лютера. Основывалась она на обнаруженном там недовольстве. Преданность Лютера Гее пошатнуть было невозможно, однако он так возмущался невниманием богини, что утратил свою обычную осторожность. Габи стоило только шепнуть ему на ухо — и вот Лютер уже бросил свой пост у «Голдвина» и пустился в дорогу. А у нее в запасе осталась еще пара фокусов.
Лютер был слабым звеном. Габи очень не нравилось, что приходится так на него полагаться. Но в стенах Преисподней прямых действий она предпринимать не могла. Максимум, что ей было доступно, — это, к примеру, погрузить в сон всю обслугу Тары.
Джин тоже был слабым звеном. Но что тут поделаешь? Он непременно должен был сыграть свою роль — тут Габи ему задолжала. А кроме того... то, что предстояло проделать Джину, больше никто проделать не мог.
Габи ждала на опушке леса, когда наконец показались четыре титаниды и три человека. Она поприветствовала каждого по имени. Заметив потрясение на лице Робин, Габи пожалела, что нет времени переговорить с маленькой ведьмой, которую она от всей души любила. Слишком много еще оставалось сделать.
Она дала им инструкции. Оружие они с собой захватили. Остальное уже зависело от них самих.

Сидя верхом на Рокки, Конел наблюдал, как маленькая струйка пара ползет по ободу Преисподней. Он не знал, что там такое. Знал он только одно — то, что сказала Габи. Когда струйка достигнет определенной отметки на стене, им надо двигаться.
Конел с удивлением понял, что за себя не боится. Но он До смерти боялся, что погибнет Робин.
Оружие у них имелось. Каждая титанида была вооружена длинным мечом и ружьем со сменными магазинами. Люди имели при себе пистолеты. Они долго практиковались и с ружьями, и с пистолетами и выяснили, что даже с относительно плавно движущейся площадки титанидской спины попасть во что‑то из ружей практически невозможно. С пистолетами получалось немного лучше. Мечи у них тоже были, но люди надеялись, что пользоваться ими не придется, так как неясно было, какой от них толк, пока ты стоишь на титаниде. Если же пришлось бы с нее спрыгнуть, это наверняка означало бы, что титанида, по меньшей мере, тяжело ранена.
Клуб дыма достиг нужной отметки. Конел почувствовал, как ему крепко жмут руку. Ладонь Робин показалась совсем ледяной. Конел нагнулся и поцеловал ее. Говорить уже было не о чем.
Выдвинувшись на открытое место, титаниды начали свою атаку.

Тело Свистолета почти догорело, прежде чем останки зашевелились.
Позади них все еще бешено пылала киностудия «Юниверсал». Во рву плавало множество всевозможных обломков. Вываренные трупы громадных восьмиметровых акул покачивались брюхом кверху вокруг скомканной руины дирижабля.
Как и в случае с Нацей, сначала появилась рука. Затем, медленно, предпринимая титанические усилия, Гея выбралась из черной кучи и встала на наружном берегу рва. Вид у нее был дикий.
Сирокко резко подавила желание расхохотаться. Раз начавшись, хохот неизбежно перешел бы в истерику. И все‑таки Гея...
Богиня выглядела как персонаж какого‑нибудь мультфильма после одной из классических хохм. Злополучному рисованному животному вручают круглую черную бомбу с шипящим запалом, оно на нее таращится, внимательно разглядывает — а потом глаза у животного вылезают на лоб — и БАБАХ! Когда рассеивается дым, персонаж оказывается в том же самом положении, что и раньше, но с пустыми руками и совершенно черный. Шерсть стоит дыбом, струйки дыма вьются кверху... персонаж дважды моргает — только глаза и видно — и валится на спину.
Сплошь черный, кроме глаз. Точно так же выглядела и Гея. Но она не повалилась на спину.
Она опять стала корчиться. Невыносимо было смотреть. Гея тянулась туда‑сюда, и кожа ее начала трескаться. Протягивая руки к животу, к ногами, к ступнями, она яростно терла себя ладонями. И кожа стала слезать.
Вся чернота сошла одним громадным куском — как детский комбинезончик. Под ней оказалась сияющая белая кожа, белокурые волосы... новая Гея, целая и невредимая, хотя, пожалуй, на метр пониже. Немного постояв, она двинулась на Сирокко.

ЭПИЗОД XXII

— Пора, Джин.
— Знаю, что пора, — сказал он. — Проклятье, ты же сама говорила...
Тут он прекратил работу и огляделся. Габи рядом не было. Джину показалось, что он слышал ее голос, но он не был уверен в этом. Тогда он пожал плечами и вновь занялся устройством у себя на коленях.
Сидел Джин на большом ящике с наклейкой «ДИНАМИТ: Сделано в Беллинзоне». Ящик в свою очередь покоился на громадной зеленоватой трубе — нерве Геи — в мертвом сердце Океана. Повсюду вокруг были расставлены такие же ящики.
Устройство же, которое он держал на коленях, было часовым механизмом. Джину казалось — он знает, как им пользоваться. Зацепить вот эту ерундовину вон за ту дулю, завести фигулечку на задней крышке всей этой хренотени и...
Ничего. Даже не тикает. Вообще ни хрена.
Предполагалось, он все подрубит и все тут к чертовой матери взорвет. Выбираться отсюда Джин не планировал, так что, когда Габи дала команду, он просто выждал, как ему показалось, сколько надо, а потом взялся за работу. Теперь же все выходило так, что работать эта бандура вообще не собиралась. Ведь как эту фигульку ни цепляй, все одно ни хрена собачьего.
Джин беспомощно зарыдал.
Вот сейчас бы славный кусманчик рыбки. Просто обалденно, какой сразу вкус у вонючих тварей, стоит их малость на огне обуглить. Какого черта ему раньше в голову не пришло?
Джин уже собрался было встать и сходить за рыбкой, но тут вспомнил, сколько туда и обратно идти. Тьфу ты, пакость! Так вот почему он так долго ждал, прежде чем взяться за работу с этой ерундовиной. Ждал и прикидывал, сколько уйдет времени, чтобы опять подняться по этой скотской лестнице...
Джин снова начал витать в облаках и вскоре это понял. Тогда он переставил части взрывателя. Интересно, станет эта дуля работать как надо?
В голове все время крутилась мысль, что он что‑то забыл.
Причем самое важное.

Тормоза на паскудном паровозике не действовали.
Лютер от души выругался, а затем, когда мимо пролетала станция, прыгнул и покатился.
Весь дрожа, он встал. По всей платформе валялись кусочки Лютера. К счастью, не самые важные. Ухо, кусочек черепа, часть ступни.
Времени оставалось мало, и Лютер это понимал.
Он смотрел, как паровозик пыхтит себе дальше по широкому изгибу дороги. Этот поезд будет бегать вечно — снова и снова вокруг Великого Колеса Преисподней, вокруг Великой Гейской...
Нет, не будет. Путь оборван, потому что... бумм... Гея билась со змеей, потому что... бумм, бумм... Сирокко нападает! И Гея послала его сюда с важным заданием!
Мозг Лютера уже грохотал на вполне приличных оборотах. Квадратное колесо, если порядочно покрутится, немного стирает свои углы. Лютер не чувствовал такой бодрости с того самого дня, как... умер. Остатки его лба наморщились, но он тут же отбросил лишние мысли и поспешил вниз по лестнице...
Его встретил Гаутама. Размалеванный золотом пузан Гаутама. Трус толстозадый! Еще что‑то там тараторил на своем безбожном языке. Лютер занес свой крест — могучий Меч Господень — и срубил недоноску голову.
Что Гаутаму, конечно же, не убило. Однако, когда Лютер мощным ударом зафутболил его голову в самый угол ворот «Фокс», это, безусловно, причинило бывшему индусу некоторые неприятности. Бесчувственный Гаутама, вытягивая перед собой руки, куда‑то слепо заковылял. Лютер уже не удостоил его внимания. Он гудел и мычал, пытаясь выговорить слова, однако почти для всех этих слов ему уже не хватало рта.
— Но вот на бой выходит витязь, Самой Богиней избранный! Не в силах человеки биться! Увы нам грешным, изгнанным!
Люди на стенах вовсю палили из ружей. Лютер услышал и пушечный выстрел. Тогда он бодро дотопал до ворот и распахнул их настежь. Люди что‑то ему орали. Слов Лютер не разобрал. Добравшись до механизма подъемного моста, он взялся за нужный рычаг...
Бумм.
«Я опускаю подъемный мост», — сказал себе Лютер. Бумм.
«А зачем я опускаю подъемный мост?»
«Гм... ну, чтобы Гее помочь, конечно. Помочь Гее...»
«Войти?» Бумм, бумм, бумм.
«Быть может, тут какой‑то фокус». Он отнял руку от рычага.
— Это не фокус, дражайший мой Лютер, — сказал над самым ухом чей‑то голос.
Он повернул голову и увидел ее.
Это была Гея, его жена, его матерь, само материнство, сама женственность, и девамария господипомилуй — тернии вокруг сердца и святое выражение на лике (лике невысокой загорелой женщины) — ослепительные белые одежды и нимб — НИМБ! О, от нее исходил жгучий, разрывающий сердце свет, нестерпимый свет блага/боли/смерти — и мириады ангелов парили над нею, дуя в свои трубы (а он даже не знает этой невысокой загорелой женщины)... бумм — фокус? Какой тут может быть фокус?!
Люди бросались на него с мечами. Лютер рассеянно смотрел, как одна его рука падает на каменный пол. Пустяк, О Богиня, у меня есть еще рука для Приказов Твоих.
Лютер приналег на рычаг, вытолкнул его вперед до упора — и рухнул в скопище гремящих‑стучащих‑жующих шестерней — а тонны подъемного моста полетели вниз — рубя ему член за членом, член за членом...
Первая смерть Артура Лундквиста была жуткой. Зато вторая — славной.

Кое‑кому из фотофауны удалось переплыть ров. Десяток панафлексов собрался вокруг Сирокко, пока она спокойно стояла на месте и смотрела, как к ней уверенной поступью приближается Гея.
Гигантская мерилин‑монровина развела руки по сторонам, словно желая отрезать Сирокко все пути к отступлению. С искаженным от злобы лицом она приближалась, будто какой‑то кошмарный борец греко‑римского стиля.
Вот она уже в пятистах метров. В четырехстах. В трехстах.
И тут Гея остановилась, слушая, как погибает Лютер.
«Где Дитя?»

Когда они уже приближались к мосту, над головами вдруг разорвалось ядро. Конел почувствовал, как что‑то впивается в руку, услышал, как осколки грохочут по шлему, и еще — вскрик Робин.
Он увидел, как она прижимает руку ко лбу, а из‑под руки течет кровь. Конел собрался спрыгнуть...
— Нет! — крикнула Робин. — Все в порядке!
Да и времени не оставалось. Титаниды уже стучали копытами по толстым доскам моста. Впереди зияла дыра. Подвесной мост был поднят. Лучше бы повернуть обратно, подумал Конел.
Но затем подъемная часть стремительно опустилась — как раз вовремя. Боковым зрением Конел видел, что на теле Рокки множество ран, и все кровоточат. Сверху, со стены, слышался какой‑то странный лай. Кругом плыл дым. Конел поднял взгляд и увидел, что в них целятся из ружей. Надежда оставалась лишь на то, что эти люди стреляют не лучше его.
Они ворвались в сводчатые ворота и быстро их проскочили. У Конела даже не было времени в кого‑нибудь пальнуть. А титанидские мечи работали вовсю, и те, кто падал под их ударами, похоже, становились трупами, еще на достигнув земли. Тем не менее люди все нападали и нападали. Конел принялся стрелять во все, что движется.
Времени рассмотреть, с кем он сражается, не было. Поначалу Конел даже не видел в своих противниках отдельных людей. Но затем он, наконец, начал замечать, что одеты они как‑то странно. Одни носили длинные плащи, другие — белые доспехи, третьи — разноцветные серо‑буро‑зеленые штаны и такие же шлемы, как у него самого.
Вот к нему бросился мужчина, ловко уклоняясь от удара Рокки. Вооружение мужчины составлял немыслимо длинный меч. Как он вообще его таскал — не говоря уж о том, чтобы замахиваться?
Тем не менее защитник Преисподней замахнулся и рубанул Конела по ноге. Конел принялся лихорадочно припоминать молитвы. Конечно, нога отрублена, и через считанные мгновения от шока он лишится сознания.
Затем он посмотрел вниз. Кусок меча был зажат у него в руке. Обломанная деревяшка, выкрашенная серебряной краской. Когда он отшвырнул обоборотов, часть краски так и осталась на ладони.
С такими парадоксами смятенный разум Конела справиться уже не мог.
Бог мой, так они что же — думают, это игра?
Затем он услышал крик Вальи. Лишенная седока, она оказалась далеко впереди остальных и первой увидела Криса.
— Назад! — закричала она. — Я их нашла! Назад!

— Мокрая курица! — выкрикнула Сирокко. Гея помедлила.
— Гея — трусиха вонючая! Подлая размазня! Гея — мокрая курица!
Обнаженная, мокрая от пота, великанша медленно развернулась. Она уже направилась было к воротам «Фокс», собираясь остановить похищение Адама. Хотя... Сирокко — вон она, тут. А Адам в нескольких милях.
— Вернись и сражайся, грязная сука! Слышишь ты, слякоть? Ты что... боишься? Гея боится! Гея — трусиха! Гея — сука драная!
Гея застыла на месте, покачиваясь то туда, то сюда, раздираемая желанием отправиться за Адамом и желанием раз и навсегда угомонить это насекомое. Она знала — Сирокко хочет, чтобы она пришла и заткнула ее грязную пасть. Знала... и больше всего прочего в этой вонючей и безотрадной Вселенной хотела вернуться и раздавить мерзкую выскочку.
Сирокко смачно харкнула в сторону Геи. Потом подобрала камень и что было силы его швырнула. Камень отскочил от Геиной головы, оставив там кровавую метку. Затем Сирокко выхватила меч и высоко подняла его в восхитительном свете Гипериона. Меч засверкал, когда Фея принялась им размахивать.
— Что, богиня? Смех один, Гея. Ты не богиня. Ты свинья. Мать твоя была свинья. И бабка твоя была свинья. А ее мать под дохлых хряков ложилась. Срала я на тебя. Вызываю тебя прийти и драться. Если побежишь, все, все узнают, какая ты трусиха!
Слезы ярости струились из глаз Сирокко.
Гея, быть может, все‑таки повернулась и отправилась бы за Адамом, но тут Сирокко издала душераздирающий вопль... и бросилась к ней.
Это было уже слишком. Гея двинулась.
Навстречу Сирокко.

— Пора, Джин.
— Знаю, Габи, что пора. Прости, что я тебя из... из... изнасиловал. Прости, что я тебя убил. Я не нарочно.
Руки старика нащупали взрыватель на коленях. Ведь простая машинка — Джин знал, что совсем простая. И такой кошмар. Никак не вспомнить.
Юджин Спрингфилд родился пилотом. Он пилотировал реактивный истребитель, лунные посадочные модули с ракетной тягой. Его выбрали из тысяч других для управления исследовательскими летательными аппаратами, которые вез к Сатурну «Укротитель» — и лишь по одной причине. Он был самым лучшим.
А теперь он не мог разобраться в сплетении проводков, которые любой слабоумный террорист сложил бы даже во сне.
Джин вытер слезы. Так, начнем сначала. Как там сказала Габи?
Возьми...
Глаза его широко распахнулись. Ведь самое важное — а он чуть было не забыл. Господи, какая же там, наверное, каша в мозгах!
Вот она, у его ног. Черная стеклянная банка с металлической крышкой.
Джин взял банку, отвинтил крышку и швырнул ее в гулкую тьму.
Жирный, похожий на жабу паразит, что девяносто лет высасывал его мозги, подскочил и уселся на край банки. Оглядел сцену — и жутко выпучил глаза. Потом стал издавать бессвязные звуки — хрипы, всхлипы, сдавленные охи и ахи. Джину все это ни хрена не говорило, но Габи сказала, что это важно.
Гея должна увидеть, сказала тогда Габи.
— Ну что, кореш, ты ведь меня похитрее, а? — прошептал Джин, глядя прямо в налитые кровью глаза твари. — Давай‑ка старина Джин кое‑чего тебе покажет.
Он снова посмотрел на взрыватель. Батарея. Ага, вот эта ерундовина. Проводки. Ну, вот парочка. Один идет сюда, другой — сюда.
Отсюда по логике следует, что если ткнешь вот этим вот сюда, то все тут взлетит к...

Гея стояла столбом, пока ее глаза в Океане смотрели, как вертится крышка, пока они выглядывали, вспрыгивали на край банки и следили за спектаклем, в котором слабоумный ребенок играл со спичками и бензином.
— Джин! — завизжала она. — Не надо!

Сирокко неслась, обуреваемая такой кровожадной яростью, какой она никогда в себе не подозревала. Набросившись на монстра, она вонзила меч в громадную ступню.
Потом Гея заверещала, и Сирокко переполнил непередаваемый восторг победы... но лишь на пару секунд. Гея резко развернулась, отбрасывая от себя Сирокко будто назойливого муравья. Гея просто забыла о ее существовании.
Поднявшись на ноги, Сирокко увидела, что Гея снова застыла как статуя. Затем, приложив ладони к вискам, она медленно подняла глаза к небу.
— Габи! — закричала она. — Габи, подожди! Послушай, я... я еще не готова! Габи, нам надо поговорить!
А потом земля затряслась, когда Гея на всех парах припустила к тросу.
Опустившись на колени, Сирокко беспомощно зарыдала. Потом она почувствовала руку у себя на плече, подняла голову и увидела рядом с собой всех трех своих генералов. «Боже мой, — подумала Сирокко. — Они пришли ко мне. Они не побежали».
Вокруг нее собралась вся армия. Мечи были обнажены, стрелы уложены на тетивы... но стрелять было не в кого. Все просто, онемев от ужаса, смотрели, как Гея, визжа во всю глотку, барахтается во рву.
Стена ее не остановила. Чуть опустив и выставив вперед одно плечо, Гея ее протаранила. Потом пробежала по территории все еще полыхающей киностудии «Юниверсал», прогрохотала по изрытым остаткам шоссе Двадцати Четырех Каратов.
Наконец она добралась до троса.
Там Гея подпрыгнула и пальцами ухватилась за невероятно твердый материал одной из жил. Ловко, как мартышка, принялась карабкаться.
Позднее люди прикинули, что она искала быстрейший путь к ступице. Там была Габи. Габи брала власть в свои руки, и Гее/Монро, которой на тот момент принадлежали более девяноста процентов существа, именуемого Геей, было жизненно необходимо немедленно туда добраться и начать переговоры.
Гея уже вскарабкалась на пятьсот метров по жиле троса, когда та вдруг оборвалась на уровне земли.
Жила хлопнула, как мышеловка. В долю секунды неисчислимые тонны ее взлетели, выгнулись... и размазали Гею/Монро по неподатливой громаде троса.
— Держитесь! — крикнула Сирокко. — Все на землю, и держитесь!
Земля под ними ухнула вниз метров на тридцать.

ЭПИЗОД XXIII

Пока все эти события разворачивались, высоко наверху, в регионе, известном как алая линия, происходила гораздо менее театральная, но куда более важная драма.
Сущность, известная как Гея, была рассредоточена. Она сразу столкнулась очень со многим. Сущность, известная как Габи, подтянулась как можно ближе и приняла защитную позу. На разум Геи один за другим сыпались страшные удары. Решающим стало повреждение в Океане крайне важной нервной субстанции. Габи вырвалась из укрытия.
Что произошло дальше, невозможно объяснить ни человеку, ни титаниде, ни дирижаблю — ни любому другому существу, чьи чувства привязаны ко времени.
Зато конечный результат оказался прост. Разум Геи был уничтожен. Разум Габи Мерсье из Нового Орлеана, что в штате Луизиана, пролетел через неэйнштейново пространство алой линии, так никакого вызова и не встретив.

ЭПИЗОД XXIV

Они ждали, пока их догонят Валья, Крис и Адам. Ждали — а сотни статистов Преисподней тем временем бросались на них с мечами из дерева, из картона... порой, впрочем, из стали.
— Это же бутафоры, — крикнула Верджинели Искра.
— Да, вижу, — крикнула в ответ Верджинель. — Но не все.
Просто кошмар. Как Искра ни старалась, она никак не могла отличить настоящее оружие от бутафорского. А обитатели Преисподней разницы, похоже, не замечали.
Они влетели в ворота «Фоке». Крис был тяжело ранен. На левой задней ноге у Вальи красовался глубокий порез. Робин придерживал Змей, который и сам получил несколько серьезных ранений.
Конел испытывал страшную отрешенность. Он стрелял в нападавших на него людей — но при этом ему не казалось, что он стреляет в нечто реальное.
Проскочив ворота, они устремились прямиком к лесу. Орды Преисподней их преследовали.
Затем они остановились, обернулись и стали смотреть, как прибывший точно по графику оркестр медных духовых начинает косит врагов сотнями.
— Стойте! — разом закричали все. — Погодите, не надо! Они не вооружены!
Постепенно, с изумлением и ужасом на лицах, триста титанид замедлили кровавую косьбу, поняли, что происходит... и отступили. Солдаты Преисподней бесцельно толклись вокруг да около. Казалось, большинство из них просто удирали от того, что показалось им вторжением изнутри.
Конел вспомнил, как многие из этих людей бежали. Ворота наружу, должно быть, казались им безопасным выходом.
Спрыгнув со спины Рокки, Конел опустился на колени. И стал раскачиваться взад и вперед, пытался вызвать рвоту. Потом почувствовал, как его обняли за плечи, и повернулся покрепче ее обнять.
Но это оказалась не Робин, а Искра. Она тоже плакала. Конел обнял ее, а потом они вдвоем поспешили к Робин.
Им как раз хватило времени выяснить, что никто не получил смертельных ранений — хотя кровью истекали все, — когда земля вдруг ушла у них из‑под ног.

Двадцать оборотов Великое Колесо Геи вибрировало.
Хуже всего пришлось в первые три‑четыре. Много людей полегло в первую волну, когда лопнула жила. Большинство из них составили обитатели Преисподней, где рушились здания. Но и многие из армии Сирокко были тяжело ранены во время толчков.
Затем, во время четвертой резонации, лопнула жила в Тефиде — и следующие три толчка вышли очень скверными — хотя и не такими скверными, как самые первые.
В конце концов все успокоилось. Еще многие килообороты внутренняя часть обода была полна висящих в воздухе пылинок, но колесо нашло новое равновесие. Где‑то Офион побежал быстрее, где‑то — медленнее. Несколько озер появилось, несколько пересохло. Немало тысяч акров заняли две трясины, а пустыня Тефиды — которая, в отличие от Мнемосины, всегда была пустыней, — раздвинулась на десяток‑другой метров во все стороны.

Какое‑то время Рокки был очень занят, обрабатывая большие и малые раны отряда семерых, — который с Крисом и Адамом стал отрядом девятерых. Ни одна из ран жизни не угрожала.
Оркестр медных духовых взял две тысячи пленников. Казалось, что после недолгого периода блокады осажденные в Преисподней, проголодавшись, сдадутся.
Адаму, похоже, все‑все страшно нравилось. Отметины на нем не осталось. Все вышло просто как в кино, немножко напоминало полет, и... Адам ожидал продолжения.

Стоя во главе своей восторженной армии, Сирокко смотрела, как влажные ошметки твари по имени Гея стекают по тросу.
Она единственная понимала, почему трос убил Гею, тогда как Наца и Свистолет не смогли — и еще она знала, что кое на какие вопросы ответы пока не получены.
Из ее рюкзака послышались жалобные завывания. Сирокко сунула туда руку и достала банку со Стукачком.
Стукачок умирал. Сирокко вытряхнула его на ладонь.
— Можно мне выпить? — всхлипывая, попросил паразит. Сирокко поискала бутылку. Пипеткой она на сей раз пользоваться не стала. Просто щедро окатила Стукачка из бутылки, и он похлебал.
Сирокко понимала, что Стукачок теперь — последняя умирающая частичка Геи.

Начиная игру! Гея знала, что может потерпеть поражение. Правда, она этого не ждала... но так оно и вышло. Габи ее перехитрила.
И теперь она лежала у Сирокко на ладони. Идеальная справедливость, подумала Гея. Двадцать лет жизни ты замышляешь прикончить предателя — и где оказываешься в конце? Ты выблевываешь свои последние секунды в самом буквальном смысле в кулаке у злейшего врага.
Она уже некоторое время размышляла на тему последнего слова.
Если уж ты собрался уходить, сделать это следует стильно. На досуге Гея уже это обдумывала.
Есть, к примеру, классическая фраза из мультфильма «Луни Тьюнс». Но слишком уж беспечная.
Или из «Розового бутона». Слишком эстетская, туманная.
В конце концов Гея вернулась к тем второсортным фильмам, которые она так любила.
— Матушка милосердная, — прохрипел Стукачок. — Неужели Гее конец?
И она умерла.
А потом...
Задолго до того, как стихли вибрации последнего катаклизма, сквозь крышу Гипериона пробился косой луч света.
В самом его центре оказалась Сирокко Джонс.
Сирокко подняла голову. Ноги ее оторвались от земли.
Во плоти она возносилась в Рай.

ЗАТЕМНЕНИЕ

Приплюсуйте меня к вычтенным.
Сэм Голдвин

Сама не помня, как она туда попала, Сирокко оказалась на лестнице в небо. Впервые они с Габи побывали там почти столетие назад, когда добрались до ступицы после долгого подъема по тросу и внутренностям спицы Реи. Тогда лестница пестрела спецэффектами из «Волшебника страны Оз». Разумеется, фильма, а не книги; Сирокко вообще сомневалась, что Гея когда‑либо читала книги. На верху лестницы они встретили массивное пантеистическое существо, которое попыталось убедить их, что оно и есть Гея. 
Лестница была теперь не в лучшем состоянии. Однако, приглядевшись внимательнее, Сирокко заметила, что кто‑то с ней уже поработал. Местами пыль была сметена в сторону. Чувствовался запах дезинфицирующего средства — сильного, каким обычно пользуются в уборных метро.
Поднявшись до вершины, Сирокко увидела, что дверь в прежнюю комнату Геи приоткрыта.
Внутри оказалась Габи. Просто Габи. Не какая‑то сверхъестественная штучка, никакой не фокус‑покус.
Габи стояла на четвереньках, одетая в выцветшие джинсы и синий рабочий халат. На талии у нее красовался пояс с инструментами. Насколько прозрачных панелей пола гостиной из фильма «2002: Космическая Одиссея» были сняты и сложены штабелем у соседней стены. Все они были страшно грязные, но рядом уже валялся ворох тряпок и стояли бутылки с голубым очистителем. Вся мебель была сдвинута к другой стене.
Габи тянулась вниз, к креплению самой обычной лампы дневного света, гвоздями прибитому к деревянному брусу. Две трубки непрерывно мерцали.
Затем Габи подняла взгляд на Сирокко, села на корточки и тыльной стороной ладони вытерла лоб. В грязной руке был зажат гаечный ключ.
— Здесь просто завал работы, — сказала Габи.
— Похоже на то.
Габи поднялась, вставила гаечный ключ в петельку у себя на поясе и, уперев руки в бока, улыбнулась Сирокко.
— Может, я что‑нибудь принесу? Есть пиво и вино.
— Лучше просто стакан воды.
— Возьми стул.
И Габи вышла в дверь. Сирокко услышала шум воды. Она выбрала два устойчивых на вид стула и поставила их в паре метров друг от друга. Потом села. Габи вернулась с низеньким столиком и с поставленными на него двумя запотевшими стаканами ледяной воды. Сирокко сначала чуть‑чуть отхлебнула, затем глотнула от души. Вода оказалась очень приятной на вкус.
А вот тишина была далеко не столь приятной. И уже грозила сделаться неловкой.
— Ну вот, — начала Габи. — У тебя все получилось. Я тобой горжусь.
Сирокко пожала плечами:
— Мне пришлось сделать куда меньше, чем подумали все те, кто сейчас внизу. Но тебе это лучше всех известно.
— Ты единственная, кто должен был стоять там лицом к лицу с Геей. Мало кто на такое способен.
— Наверное. — Сирокко снова оглядела комнату. И ничего нового не увидела. Тогда она обвела рукой все помещение. — Что, порядок наводишь?
Габи явно смутилась:
— Должна же я где‑то жить. У меня, правда, другое на уме, но пока и это сойдет.
— Скажи, Габи... ты кто?
Габи быстро кивнула и, не глядя на Сирокко, с трудом проглотила воду. Потом сделала глубокий вдох и медленный выдох. И взглянула на потолок.
— Знаешь, я ведь наблюдала. В прошлый раз, когда ты сюда явилась и потребовала у Геи некоторых ответов. Она тебе не лгала. Просто не считала нужным. Гея прекрасно знала, что ты собираешься ее убить, но это не имело значения. Она к тому времени уже и так устала от того вшивого тельца. Но ей по‑прежнему требовалась твоя преданность. Сейчас скажу почему. Но помнишь... она предложила вернуть меня к жизни — такой, какой я была. Только без того неудержимого стремления вести с нею войну. Ты отказалась. Тогда Гея сделала другое предложение. Она вернет меня неизмененной. Она меня воскресит. Помнишь, что ты ответила?
— Отлично помню.
Вид у Габи стал несколько отсутствующий.
— Ты сказала, что это заманчиво. — Тут она снова посмотрела на Сирокко. — Спасибо, кстати. Дальше ты сказала: «Но затем я прикинула, что бы по этому поводу подумала Габи, и решила, что все это просто грязная, подлая дьявольщина. Ей было бы жутко подумать, что она выживет в виде куколки Габи, слепленной тобой из твоей же гниющей плоти. Она бы обязательно захотела, чтобы я сразу прикончила это отродье».
— Быть может, я немного преувеличила. Габи рассмеялась и покачала головой.
— Нет. Ты была совершенно права. Ты не знала и знать не могла, что некоторая часть меня все еще жива и все это слушает... но ты была права. Если бы Гея тогда меня снова сложила, не думаю, что я осталась бы собой. И ты определенно была права, что ни в чем ей не доверяла. Она думала, что от меня избавилась. — Габи указала на потолок. — Та алая линия... но тут уже начинаются трудности. Тебе нужны все‑все ответы, и я от всей души желаю тебе их дать, но предупреждаю, что некоторые понять будет очень тяжело... и тебе просто придется поверить мне на слово. Потому что я никак не могу объяснить тебе, что это за алая линия. Все это уже просто за пределами человеческого понимания. Она швырнула меня туда и решила, что дело с концом. Но я ее одурачила. Я не сошла с ума. Я выжила... хотя приходилось быть осторожной. Гея была здесь много дольше меня и знала, как тут и что. Мне пришлось ползти, затем идти, затем бежать — и все это требовалось делать так, чтобы она не заметила. Вот почему я долгое время была такой загадочной. Когда я училась материализовывать мое тело... вообще всякий раз, как я что‑нибудь делала, ее шансы обнаружить меня резко возрастали. Когда я рассказывала о том, чего, по мнению Геи, тебе знать не полагалось... выходило нечто вроде утечки секретных материалов. Она начала понимать, что происходит утечка, но так ничего и не выяснила. Она могла бы выяснить — несмотря на все мои усилия — но просто не потрудилась хорошенько поискать. Только это меня и спасло. Слишком много времени поглощали другие ее интересы. Или, если точнее выразиться, слишком много ее жизненной силы. Но ты спросила, кто я. Так вот. Я не порождение Геи. Я свое собственное порождение. Я настоящая, я живая... я — это я.
Сирокко продолжала на нее смотреть, и Габи пришлось отвернуться. Затем она подалась вперед и взяла Сирокко за руку. Сильно сжала ладонь:
— Вот видишь? Почувствуй меня, Рокки. Я настоящая. У меня есть тело. И тело это полностью человеческое. Я живу в нем точно так же, как ты живешь в своем.
Сирокко опять промолчала. Затем она потерла ладонью лоб:
— Но Габи... ты так и не сказала, кто ты теперь. Габи отпустила ее руку и откинулась на спинку стула.
— Теперь я та, кем должна была стать ты. Преемница Геи. Но ведь ты это знала, разве нет?
Сирокко медленно кивнула.
— Гея... — Оглядев комнату, Габи горько рассмеялась. — Гея! Смех один. К тому времени, как мы с ней столкнулись, она уже совсем спятила... вот и взяла себе имя из древнегреческой мифологии. А все лучшие идеи она брала из этих чепуховых кинофильмов. Понятия не имею, каким было ее настоящее имя. Однажды, давным‑давно, Гея пришла сюда. Человеком она не была. Вряд ли ее раса до сих пор существует в колесе. Существо, которое занимало то место, где сейчас нахожусь я, поговорило с «Геей». Сказало, что ему требуется Фея. Гее это очень понравилось, и тысячу лет она была превосходной Феей. Затем, когда ее предшественник совсем выдохся, она сбросила его и пришла жить сюда. Мы сейчас говорим не о том существе, которым на самом деле является Колесо. Существо это находится там, в алой линии. Оно почти полностью берет на себя заботу о повседневном функционировании всех сложных систем, что поддерживают вращение колеса. Во многих отношениях оно крайне богоподобно, а в других скорее похоже на компьютер. Нынешняя система... скажем так, управления колесом сложилась почти миллион лет назад. Здесь перебывало множество магов и фей. Когда они умирали, то становились... Геей. Габи. Мной. Наверное, ты единственная Фея, которая не пошла на повышение.
Сирокко долго‑долго смотрела на Габи. Она очень устала.
— Габи... прости, пожалуйста.
Габи швырнула свой стакан в другой конец комнаты:
— Проклятье, Рокки... черт тебя побери! Не надо извиняться. Еще не поздно. Когда у тебя из головы вынули Стукачка, Гея махнула на тебя рукой. Прежде чем ты смогла бы занять ее место, ей требовалось иметь полный и непрерывный ряд твоих воспоминаний. Теперь этот ряд нарушен... но его можно восстановить. Я могу тебя записать. Могу пристроить тебя рядом с собой. Это не смерть. Ничего похожего на смерть. Когда я впервые сюда попала, я подумала, что это смерть. Но там, в алой линии, я почти все узнала о том, что такое на самом деле жизнь. Мы можем... мы можем править вместе — ты и я. Мы можем очень славно все тут наладить.
Сирокко вздохнула и задумалась, как бы ей ответить. Пожалуй, стоило начать издалека:
— Габи... ты постоянно твердила мне, как трудно будет убить Гею. Так оно и вышло. Все, через что мы прошли... все это было лишь затем, чтобы ее отвлечь. Чтобы ты здесь, в ступице, неведомым для меня образом ее одолела. Скажи, а она... могла она еще как‑нибудь умереть?
Габи отвернулась и утерла слезу. Потом энергично помотала головой.
— Понимаешь, Габи... ведь я больше всего не смерти боюсь.
Габи так же энергично закивала, а потом закрыла ладонями лицо. Сирокко сидела тихо. Она боялась дотронуться до своей старой подруги. Боялась не за себя, а за Габи.
— Ты что‑нибудь еще знаешь про то, какой была Гея, когда впервые здесь появилась? — наконец спросила она.
— Господи, Сирокко. Подозреваю, она была прелестным, нежным созданием. Не сомневаюсь, что, когда она пришла к власти, наступил золотой век. Кое‑кто из дирижаблей наверняка помнит, только не говорит. И зря ты про это начала. Видит Бог, я уже столько об этом передумала. Во что я сама превращусь через двадцать тысяч лет? А? Разве могу я сейчас представить, как я тогда устану от... от всего? Сейчас я просто не понимаю. И не вижу, в чем я изменилась. Помню, когда мне стукнула сотня, я была полна дьявольского самодовольства. Все было точно так же, как когда мне стукнуло тридцать. Но ведь сотня — это же ничто.
— Понимаю.
— Надеюсь, ты не думаешь, что я все это проделала потому, что мне так хотелось?
— Нет, не думаю.
— Другого выбора просто не было. Либо наблюдать затем, как эта маньячка убьет тебя и всех, кого я люблю, либо сделать то, что я сделала. Я даже не могла выйти из игры; не могла умереть. — Габи снова с серьезным видом подалась вперед. — Но послушай, Рокки. Теперь, когда я рассказала тебе обо всем, о чем раньше рассказать не могла... скажу тебе еще одно. Все это время я надеялась, что ты ко мне присоединишься. Подозреваю, в конце жребий ужасен... но такова смерть, как на нее ни смотри. Я следила за тобой в Беллинзоне. Ты была великолепна. В одиночку ты справилась бы намного лучше меня. Мы могли бы работать вместе.
— Я была ужасна, Габи. Столько людей погибло. По моему приказу.
— Пойми, Рокки, люди всегда погибают.
— Я знаю. Но ответственности за их гибель я нести не хочу.
— Это лишь отговорка. Тогда они будут гибнуть из‑за того, чего ты не сделаешь. Стюарт, Трини или кто‑то из твоих генералов... они будут не столь просвещенны и щепетильны, как ты. Они там такого понаделают.
— Кто угодно понаделает. Такова человеческая природа. Вот титаниды говорят про злых людей. И они действительно есть, эти злые люди, — люди, которые должны умереть. Но я не буду той, кто решает. Я ненавижу то, что сделала. И больше не стану ради них жить. Не стану больше спасать мир. С этим покончено.
Габи встала и вышла в другую комнату. Звуки, которые оттуда донеслись, вполне могли быть рыданиями. Сирокко не хотелось об этом думать. Габи вернулась со свежим стаканом воды.
— Габи, мне кажется, я твоя подруга. По крайней мере, если ты того хочешь.
— Ты моя подруга, — хрипло подтвердила Габи.
— Надеюсь, мы останемся подругами до самой моей смерти. Но ты просишь слишком много — даже для подруги. Мне страшно жаль, что это случилось с тобой. Мне жаль, что это выпало тебе, а не мне, как хотела Гея. Надеюсь, ты не обижаешься.
— Нет. Все вышло случайно.
— Тогда не проси меня об этом. По‑моему, тебе предстоит долгая и интересная жизнь. Если кому‑то надо этим заниматься, то лучшей кандидатуры, чем ты, я и представить себе не могу. Мне кажется — случись такое со мной — я бы все время думала, что бы сделала ты, и делала бы то же. Постарайся получше. И повеселее. Будь мудрой.
— Грязная это работа, быть богом, — сказала Габи. — Но кому‑то надо ее делать. Правда? — Мелькнула тень улыбки.
Сирокко неуверенно улыбнулась в ответ:
— Правда.
Потом они просто сидели рядом, и каждая погрузилась в свои мысли. Это молчание вышло общительным. Наконец Сирокко заерзала на стуле.
— Итак... — начала она с неопределенным жестом. — Что же ты собираешься делать?
Они переглянулись и рассмеялись.
— То и се, — сказала Габи.
— А что с титанидами? Габи посерьезнела:
— За них не тревожься. Им не придется полагаться ни на твою милость, ни на милость Адама. Я тут кое‑что проверну. Они даже не заметят. И ни в чем не изменятся. Только смогут иметь детей, когда захотят.
Сирокко мгновенно насторожилась. Габи это заметила и покачала головой.
— Знаю, о чем ты подумала. Если они будут бесконтрольно плодиться, все колесо переполнится. То же самое, между прочим, касается и людей.
— Да. И людей тоже. Габи развела руками:
— Вот когда дело начнет выходить из‑под рук, тогда я что‑нибудь и предприму. Еще не знаю что. Но Земля лет через сто‑двести снова станет обитаема. Можно снова ее заселить. Все, что для этого нужно, у меня есть. И не очень беспокойся. Я собираюсь неизменно пользоваться твоим принципом минимально возможного вмешательства. Богиней‑активисткой я не буду. Но я непременно буду опекать расы людей и титанид — как, кстати говоря, и всех прочих. Иногда придется делать непростой выбор.
— Именно то, чего я делать не хочу.
— Ладно, давай снова не начинать. Послушай... — Габи опять подалась вперед. — Ты уже дала мне ответ, и я его принимаю... пока что. Подумай вот о чем. Нам обоим известно, что эта должность совсем свела Гею с ума. Но я точно знаю, что времени на это уходит много. Тысячелетия. Думаю, мне вполне по силам продержаться хотя бы столетий семь‑восемь — и только потом понадобится смирительная рубашка. Как, резонно?
— По‑моему да. Возможно, ты и больше продержишься. Слушай, Габи, да ты можешь вообще не спятить. Я вовсе не имела в виду...
— Спокойно. Кроме примера с Геей, других данных на этот счет у нас нет, а из одной точки кривую не построишь. Ладно. Я соглашаюсь с твоим решением не входить со мной в партнерство в этих божеских заморочках... пока что. Но что, если... столетия через два... могу я еще раз попросить?
Сирокко долго не отвечала. А когда заговорила, то старалась очень тщательно подбирать слова:
— Ответь вначале на пару вопросов.
— Все, что угодно.
— Как по‑твоему, сколько я еще проживу?
— С регулярными визитами к источнику... еще пять‑шесть столетий запросто. А то и больше.
— Но я не бессмертна?
— Нет такой болезни, которая бы тебя убила. Ты крепче и быстрей обычного человека. Но, чтобы остаться в живых, тебе придется соблюдать осторожность — как, впрочем, ты всегда и делала.
— У меня не будет никакой специальной защиты? Никакой ангел‑хранитель не будет выглядывать из‑за плеча, готовый помочь?
Габи покачала головой:
— Я не буду лезть в твои дела. Не буду за тобой следить. Если сама куда‑нибудь влезешь, сама будешь выбираться. А если умрешь, останешься мертвой.
Тут Сирокко заметила в глазах у Габи тоску. Конечно же она понимала, как Габи в этом нуждается. Да и чего это ей, в конце концов, будет стоить?
— Пожалуйста, Сирокко. Не хочется клянчить... но я чувствую, что, быть может, единственный способ справиться с тем, что одолело Гею... назовем это вселенской тоской... единственный способ — это чтобы здесь были два человека и чтобы каждый будил в другом совесть.
Сирокко подняла руку:
— Годится. Увидимся через два столетия... если я столько проживу.
Габи пристально на нее посмотрела, Затем откашлялась:
— Ведь ты не собираешься... покончить с собой или что‑то в этом роде, правда?
— Клянусь, нет. — Сирокко улыбнулась. — Но и быть такой осторожной, как раньше, тоже не собираюсь. Я намерена рисковать. И кто, черт возьми, знает? Раз я теперь живу только для себя, я... — Но тут ей пришлось остановиться. Не следовало договаривать эту мысль для Габи.
"Раз я живу только для себя...
Может статься, я все‑таки найду ради кого жить. Возможностей для риска хоть отбавляй. Рискнула же Робин с Конелом".

Итак, рисковать...
Сирокко стояла на покатом верхнем крае спицы Диониса. У нее под ногами спица сужалась и сужалась, уходя вниз... вниз почти до бесконечности, целых шестьсот километров. Учитывая постоянно повышающуюся «гравитацию», полет до дна составлял около часа. Один оборот колеса, и воздух спицы постепенно разгонит падающее тело по кривой траектории.
Сирокко бросилась бежать.
Здесь, в ступице, бегать было неловко. Ноги не получали достаточного сцепления с поверхностью. Но Сирокко знала, как это делать, и после нескольких хороших скачков она уже в стремительном темпе неслась по покатому боку спицы. Разогнавшись как следует, она прыгнула.
И по дуге полетела в длинный черный колодец.
Рисковать.
Уже не впервые падала она сквозь спицу. Даже не впервые без парашюта. После убийства первого воплощения Геи Сирокко летела по спице Реи в окружении стольких вспышек молнии, что добраться до земли целой и невредимой казалось немыслимо.
А она добралась.
Робин была сброшена в спицу еще в те времена, когда Гея устраивала такие розыгрыши всем своим визитерам. Тогда ее спас ангел. Сирокко будет пролетать мимо гнезд верхачей Диониса. Быть может, кто‑то из них выберется наружу и спасет ее.
Крис тоже падал сквозь спицу. Он приземлился на спину дирижабля. Может статься, Сирокко тоже ждет такая удача, и внизу будет пролетать пузырь.
Возможно, она плюхнется в Рок. Ей вполне по силам такое пережить.
И еще. Быть может, она полетит.
Случались вещи и почуднее.
Сирокко улыбнулась — и распростерла крылья.